— Зря, Петр Андреич, его за дурака принимаешь. Никки все изучил, понял, проникся, согласился с выводами и объявил мне, что не может Алексея Александровича обидеть, мою сторону приняв. Он его родной дядя, опытный адмирал, на флоте сколько десятилетий. А я? Боковая ветка, внук Николая I, правящему царю внучатый дядя. Даром что мы друзья детства, и Никки знает мою преданность. Ну да, я его зять. Дальше вот как вышло. Генерал-адмирал, последние лет пятнадцать ходивший в плаванье только по будуарам доступных дамочек, поставил вопрос ребром: на флоте или он, или я. Император испугался двух вещей: дядю Алексея обидеть и флот без его ока оставить. Мне сказал — ты молод, Саша, успеешь карьеру сделать. И вот я тут.

Самохвалов, принципиально далекий от высокой политики, услышав из первых уст правду о развале руководства страной, похолодел. От пьяного великого князя он узнал гораздо больше, чем ему положено было. С такой правдой и жить опасно.

Однако вместо того, чтобы разорвать дистанцию, уйти в кусты, вроде как не мое это дело, остановился, взял августейшего родственника за рукав, почти сфокусировал глаза и спросил:

— Ты говоришь, Сандро, что царь мягок и не может править. Вокруг неспособные родственники в компании казнокрадов. По твоим словам, Россия гибнет?

— Мы с тобой все исправим, Петя. Больше, пожалуй, некому. Только молчи, друг.

У самого дворца заговорщики добавили из носимого лакейского запаса, что, наложившись на ранее принятое, дало убойный эффект. Князя увели, Самохвалов также был уложен в гостевых покоях. Впервые в жизни он ночевал в императорском дворце.

Отменное здоровье моряка и отличное качество неумеренно потребленного напитка позволили великому князю выйти к завтраку безо всяких следов вчерашнего разговения. Петр чувствовал себя хуже, но большей частью контролировал свое положение во времени и пространстве. С ужасом вспомнив заключительную часть вечернего разговора, он был морально готов к изложению плана государственного переворота, дабы у власти оказались не мягкотелый монарх сотоварищи, а волевые и уверенные в себе люди. Ковыряясь серебряной вилкой в серебряном же блюде, Самохвалов мысленно примерял кандалы Кюхельбекера, в панике осознав, что у него нет выхода — отказаться от соучастия и стать ненужным свидетелем великокняжеских откровений почти такая же верная смерть, как и участие в крамоле.

— За ваше здоровье, спаситель России! — подняв рюмку с грузинским на этот раз коньяком, Сандро подтвердил его худшие опасения.

— Спасибо, ваше императорское высочество. Как же ее спасти, родимую?

— Создать самолет, коему под силу нести мину Уайтхеда на расстояние в триста миль.

— Простите, что это?

— Все забываю, что вы гений лишь в сфере авиации и банковских афер. Не обижайтесь. Это самодвижущаяся мина, способная поражать корабли на расстоянии от четырехсот до восьмисот ярдов. Такие мины стоят на вооружении всех крупных флотов мира. Но чтобы выйти на дистанцию удара, крейсер или миноносец попадает в зону огня прямой наводкой. Поэтому мины Уайтхеда — оружие добивания поврежденных кораблей. Если не выпрашивать у казны десятки миллионов на постройку броненосцев и броненосных крейсеров для защиты Дальнего Востока, а поставить на вооружение полсотни самолетов с минами Уайтхеда, японский флот нам не страшен.

Самохвалов промокнул лоб салфеткой. Казнь за подготовку к цареубийству откладывалась на неопределенный срок.

— Сколько весит мина?

— От 600 до 1200 фунтов.

— Простите, Александр Михайлович, сегодня голова плохо соображает. Можно в метрической системе?

— 272 или 545 килограмм соответственно, — ответил Сандро, исчеркав салфетку. — Причем интерес представляет именно тяжелая мина, получив которую миноносец непременно затонет, а крейсер или броненосец получит изрядное повреждение и будет стремиться выйти из боя.

— Максимальный взлетный вес «шестерки» 570 килограмм, «пятерки» — 630. Машины, способной нести груз в полтонны, нет даже в проекте.

— Простите, что напрягаю вас на больную голову, но прошу, Петр Андреевич, посмотреть некоторые прикидки.

По команде хозяина лакей быстро принес из недр дворца красивую кожаную папку.

— Я позволил себе вывести графики зависимости грузоподъемности ваших моделей от третьей до шестой с учетом мощности двигателя, максимальной скорости, массы аппарата и площади крыла. Очевидно, что все показатели растут, кроме площади — у «шестерки» она даже меньше, чем у пятой серии. Стало быть, увеличивается удельная нагрузка на единицу площади. Я предлагаю, не дожидаясь постройки сверхмощных моторов, спроектировать машину с большим удлинением крыла и четырьмя моторами от шестой модели. Возможно, ее скорость упадет по сравнению с последним аппаратом, который делает до сотни миль в час.

— Больше. Сотня миль — это 160 километров. Без пассажира я разгонялся почти до 175 километров в час.

— Я меряю в морских милях.

— Еще раз прошу, извольте придерживаться французской системы.

— Хорошо. Не важно. Если воздушный миноносец будет покрывать сотню километров в час с миной или сто двадцать порожним, в радиусе ста миль от базы он уничтожит или повредит любой японский корабль. Ну, пусть в радиусе сто восемьдесят километров. Достаточно иметь в качестве базы Порт-Артур или какой иной китайский порт в Желтом море плюс держать авиаотряд во Владивостоке, и японцам не позавидовать.

— Допустим. А теперь давайте представим, как наш монстр выходит на цель, — Самохвалов представил несущуюся на него конструкцию Эйфелевой башни, с которой ненавистный автор железного недоразумения строчит по самолету из пулемета. — Вся корабельная артиллерия бьет по миноносцу шрапнелью. Надо на дистанции 500-600 метров выровняться на малой высоте, сбросить мину, отвернуть, пройдя в каких-то двухстах метрах от врага и дотянуть до базы, несмотря на повреждения. Сюжет по правдоподобию напоминает гоголевского «Вия», не находите?

— А я и не говорю, что будет легко. Даже готов допустить, что из четырех машин, выходящих на броненосец, лишь одна добьется попадания и одна вернется на базу. Но всадив ему в борт мину калибром 457 миллиметров, наши летчики убьют сотни моряков противника и выведут до конца войны корабль ценой больше пяти миллионов рублей. Наши потери — шесть летчиков и на шестьдесят тысяч рублей техники. Более того, если держать нашу секретную карту в рукаве и перебросить к театру боевых действий к самому началу войны, противник не успеет приготовиться к отражению воздушных атак. Я по собственному опыту сужу — мы пробовали стрелять в аэростат. Крайне неблагодарное, скажу вам, дело.

Собеседники замолчали, приканчивая закуску. Самохвалов не мог заставить себя включиться в стратегические расчеты военного и государственного уровня. Обычно на войне стороны несут потери одного порядка. Если победитель добился соотношения сам-три, это грандиозный успех. Чаще же выигравшая сторона несет большую убыль пушечного мяса, считая победой захват городов и территорий, а мужиков бабы еще нарожают. Посему на шесть или даже на десять погибших пилотов уничтожить сотню-две вражеских моряков и уберечь сотни русских душ от японских снарядов — великое дело. Но при этом строить самолеты, рассчитанные на рейс в один конец, готовить летчиков-смертников... Ужасно. Неприемлемо. Он попытался высосать из пальца последний контраргумент:

— Строительство огромного самолета-миноносца не скрыть. Эффект неожиданности не сработает.

— Не поверите, дорогой Петр Андреевич, и об этом я подумал. На испытательно-демонстрационных полетах превратим нашего антисамурая в воздушную цистерну. Совершим беспосадочный перелет из Европы в Америку.

— Александр Михайлович, вы с ума сошли. Простите великодушно. Да и кто согласится висеть над океаном двое суток на аэроплане?

— Например, я. Или любой русский офицер по моей просьбе. Дорогой Петр, иногда мне кажется, что свою нацию вы знаете куда хуже, нежели я, германец по рождению. Предвижу последний вопрос, о финансировании проекта. Про казну можно забыть, оплатится только готовый миноносец. Годовое содержание великого князя обходится империи в двести тысяч рублей ежегодно. Постараюсь ужаться наполовину. Сто тысяч вам хватит? Принимайте заказ! Убережем Родину на восточных рубежах — глядишь, и в центре как-нибудь образуется.

Воля великого князя не равна императорской, но тоже очень много значит. Однако, увы, есть неумолимые законы физики и техники, которым начхать на царево веленье и великокняжье хотенье. Строительство одного только деревянного эллинга шириной в тридцать пять метров и длиной в полсотни растянулось на месяцы.

Месяц ушел на подготовку технического задания. Сошлись на следующих параметрах: размах верхнего крыла до тридцати метров, суммарная площадь обоих крыльев от ста пятидесяти метров, взлетная масса порядка пяти тонн, минная или бомбовая нагрузка не менее восьмисот килограмм, боевой радиус не менее пятисот километров. В ипостаси самолета-разведчика, без бомбовой нагрузки, машина должна держаться в воздухе не менее шести часов.

На сомнения Самохвалова, хватит ли летающему динозавру четырех моторов от «шестерки», Джевецкий ответил ему, что шестицилиндровую звезду можно дорастить до восьми цилиндров и даже поставить двенадцать цилиндров в два ряда. Неизбежно возрастет расход топлива, поэтому стоит плясать от печки — от планера, заставить его летать на «жалких» шестистах лошадях имеющихся моторов, а там уже смотреть, сколько мощности нужно.

Грандиозная задача по строительству четырехмоторного биплана, миноносное будущее которого великий князь и авиаконструктор пока никому не раскрывали, на время снова сплотила акционеров «Садко». Пока чудесные озарения чередовались с многомесячной рутиной расчетов, моделирования и испытаний макетов в аэродинамической трубе, произошло одно малозаметное событие, которое впоследствии имело достаточно серьезные последствия. В конце февраля санный экипаж доставил в Гатчину молодого артиллерийского поручика, который отрекомендовался как Глеб Евгеньевич Котельников, изобретатель. Услышав об артиллерийском офицере, пытающемся облагодетельствовать авиацию, Самохвалов тотчас вспомнил Талызина, велел было гнать посетителя, но решился на пятиминутный диалог с ним только из вежливости, узнав, что поручик специально приехал из Царства Польского.

Пять минут превратились в час, по истечении которого Петр приказал извлечь на свет божий остатки шелкового полотна, сохранившегося со времен экспериментов с первыми двумя планерами, выделил Котельникову Аюка и Кшесинского в помощь, попросив артиллериста задержаться хотя бы на несколько дней. Пока создавался первый в мире ранцевый парашют, изобретатель рассказал, как родилась его идея.

Поручик был впечатлен рассказом о гибели летчика из школы Кованько. На его «четверке» отказал двигатель, высота была большая, но до полосы не дотянуть. Курсант совершил вынужденную посадку на лес и погиб. Тогда Котельников задался вопросом: почему на самолете нет средства аварийно его покинуть. Он перечитал по этому поводу все, что можно найти в Варшаве, и узнал, что единственный способ спуска с летательного аппарата — парашют. Но изготовленные ранее экземпляры представляли собой большие зонтики вроде того, на котором в Британии прыгал Самохвалов. С аэростата, специально запускаемого для парашютирования, прыгать еще туда-сюда. Но прикрепить зонтичную конструкцию к самолету и тем более воспользоваться ею невозможно.

Однажды в опере офицер увидел даму, случайно уронившую с балкона скомканный платок из тончайшей ткани. Прямо в воздухе он развернулся и плавно опустился на лысину сидевшего в партере пана.

Эврика! Парашютная ткань должна быть уложена в стопку так, чтобы раскрыться от набегающего потока воздуха. Котельников продемонстрировал модель, привязав бечевки к концам восьмиугольного полотнища, подвесив груз и забросив ее на высоту метров семи. В падении комок раскрылся, купол наполнился воздухом, и грузило мягко опустилось на землю.

Конечно, недели не хватило. Шелк порезали на десяток прототипов, он закончился, пришлось купить дополнительно несколько рулонов. Лишь через два месяца четырехпудовый мешок картошки, сброшенный с высоты пятисот метров, показал, что нижние картофелины не превратились в пюре от удара.

— Можете прыгать, барина, — Аюк продемонстрировал ранец с лямками.

— Ты — первый, — ответствовал Самохвалов.

Калмык насупился, испросил еще неделю, настоял на втором пробном сбросе картошки, потом навесил на себя сразу два ранца — основной и запасной — и с криком отчаянья покинул кабину летнаба на высоте около тысячи метров. Приземлился на снег, заполучив перелом лодыжки и премию в виде мешочка пятикопеечных монет: любой летчик предпочтет месяц в гипсе, нежели верная смерть в падающем самолете. Очевидно, не только конструкция парашюта стала причиной травмы. Полет на куске материи и приземление, равное прыжку с метров шести-восьми, есть наука, которую в будущем предстояло придумать. В октябре 1896 года Самохвалов и Котельников получили российский патент на ранцевый парашют.

Великий князь, наконец, получил удостоверение об окончании Гатчинской офицерской школы и надолго съехал в Киевский авиационный отряд. В подчинении командующего Военно- воздушными силами империи была всего одна боевая часть, общей численностью равная двум пехотным ротам, причем половина состава приходилась на аэродромную обслугу. Жизнь в цехах «Садко» утратила некоторую нервозность, возникавшую каждый раз, когда его императорское высочество переступало порог ангаров. Нет, Александр Михайлович не бросался командовать или иным образом обильно влиять на работников либо давить авторитетом. Просто он — дядя и зять Помазанника Божия — императора Всероссийского, фактически воплощение Бога на земле. Поневоле дрогнет стамеска или отвертка.

К концу лета аэродинамическая труба приняла макет миноносца в масштабе один к трем. Казалось бы, нет принципиальной разницы между двухмоторным и четырехмоторным бипланом. Но результаты обдува принесли множество проблем, над которыми Самохвалов, Джевецкий, Костович и Жуковский бились почти до нового года, внося изменения в макет и снова стучась головой об стену от новых аэродинамических данных. Дошло до того, что модель монстра превратили в полноценный самолет с четырьмя двухцилиндровыми двигателями, облетали за декабрь и только после этого утвердили чертежи аппарата.

Сборка первого экземпляра началась лишь в январе 1897 года. Тогда стало очевидно, что выделенных ста тысяч рублей категорически не хватает. По всем прикидкам, серийный экземпляр миноносца должен обходиться в пять-шесть раз больше одномоторной «шестерки». Расходы на его проектирование также были невероятно высоки. Если бы не настойчивость великого князя, субсидировавшего проект, никто в конце XIX века не взялся бы за подобное.

Глава 8

2 апреля — 22 декабря 1897 года.

Санкт-Петербургская губерния

В апреле, к первым выкатам самолета, Александр Михайлович решил вернуться в Гатчину. Он не мог пропустить момент, когда его птица вылупится из яйца.

Великий князь — фигура, привлекающая внимание и обязанная появляться на публике. Народ желает знать, в какую прорву уходят десятки миллионов рублей, списываемых на содержание семьи Романовых. Поэтому торжественные выходы — часть рутинных обязанностей императорской родни.

Недлинный путь от Гатчинского дворца до «Садко», где якобы впервые великокняжеское творение будет извлечено из ангара и прокатится по площадке на своих моторах, Александр Михайлович с Ксенией Александровной проделали в открытом экипаже, запряженном парой отборных лошадей. Конные лейб-гвардейцы впереди и позади, парадно одетая публика и репортеры по бокам.

К показушной акции крылатый миноносец, естественно, выкатывался трижды, бегал по взлетно-посадочной полосе, шумя моторами на половинных оборотах, и отправлялся обратно под крышу на устранение очередного списка огрехов. Кто же возьмет на себя ответственность за неудачу от первого запуска на глазах приглашенной толпы и журналистов? Вот и готовились, оделись в новые рабочие спецовки и ждали у машины. Но публике и газетчикам подробности знать не обязательно.

Когда до открытых дверей ангара оставалось метров двести, случилось то, что уже несколько раз происходило на Руси в последние десятилетия и, к огромному сожалению, может стрястись еще. Моложавый прилично одетый господин кинулся к великокняжескому экипажу, прохрюкал что-то вроде «долой самодержавие!», замахнулся непонятным предметом и метнул его под передок, при этом споткнувшись и повалившись вперед.

Огненный букет на миг скрыл ландо, громовой раскат ударил по ушам и толкнул в грудь.

Может, бомбисты ждали верховое появление Сандро. Или не рассчитали заряда. Бомба убила кучера, лошадь и самого террориста. Верховой гвардеец из сопровождения августейшей четы отделался ранением, а великокняжескую семью просто оглушило.

Самохвалов и его работники бросились к развороченному экипажу. Лейб-гвардейцы достаточно бесцеремонно оттирали посторонних от места трагедии — бомбисты нередко действовали группой, и другой фанатик мог совершить вторую попытку Петр с трудом втолковал офицерам, что за толстыми бревенчатыми стенами завода более безопасно.

Гатчину наводнили жандармы. Каждый из инженеров и мастеровых «Садко» был с пристрастием допрошен и передопрошен, такой же процедуре подвергся состав офицерской школы до последнего денщика и кухарки.

Через пару дней великий князь пригласил Самохвалова к себе. Он выглядел неплохо, но неважно слышал да был непривычно бледен.

— Как вы, Александр Михайлович? — Петр никогда не считал экс-моряка таким же другом, как Можайский, или соратником, как Джевецкий с Костовичем, но искренне за него переживал. По мнению авиатора, Сандро был наиболее симпатичным представителем весьма неоднозначного императорского семейства.

— Нормально. Ксению перепугали, мерзавцы.

— Уже выяснили, кто именно?

— Нигилисты-народовольцы и тому подобная сволочь. Перевешать бы их всех. Бесхребетность Никки, связывающего руки жандармскому корпусу, до добра не доведет. Выпьем.

У великого князя подрагивали руки. Вероятно, он получил легкую контузию. Далеко не первая за утро рюмка коньяка, как и в прошлый раз, развязала ему язык, и на Самохвалова посыпался поток приватных сплетен из высших сфер власти, кои были ему не интересны и даже вредны, но и уклониться от разговора решительно невозможно.

— Было несколько покушений на прежнего государя императора. Жандармы их выслеживали и арестовывали. В 1887 году присяжные признали виновными группу из пятнадцати негодяев, которые уже и взрывчатку подготовили, и планы расписали. Суд не колеблясь прописал вздернуть пятерых главарей, остальным — каторгу, хотя я бы всем одел веревочный галстук. В Европе либеральные газетки взвыли, император их не соизволил заметить. А Никки перед всеми смущается.

Императорский родственник продолжил накачиваться и налил Самохвалову, продолжая откровения.

— Младший брат одного из казненных подонков, некто Владимир Ульянов, получает возможность учиться в университете за счет казны. Его выгоняют за, естественно, революционную деятельность и бунт. А что еще ждать от гнилой яблони? Цветущий персик? Нет, кучу гнилых яблок. Но теперь правит Никки, многое дозволено. Ульянов оканчивает Казанский университет, становится помощником присяжного поверенного и начинает заниматься чем? Правильно — угадал, Петр Андреевич, сей персонаж весь в революционной деятельности! Вот только убить императора или кого-нибудь из нашей семьи уже мало им. Долой самодержавие, мать их... P-революционеры хреновы. Никки плохо умеет править страной, однако больше вообще ничего не умеет. Его — в пастухи? Что же делает наш повелитель, чтобы не менять скипетр на пастуший рожок? Он вызывает министра юстиции и говорит: ни-ни, Европа на нас смотрит. И революционным мерзавцам вместо пожизненной каторги, как того Уложение о наказаниях требует, дают, не смейся, по три года высылки! Понимаешь, что это значит? Объявлено высочайшее соизволение: на Романовых сезон охоты открыт! Стреляйте в нас, взрывайте нас, свергайте нас, больше трех лет отдыха вам ничего не грозит!

Срываясь на крик, Александр схватил авиатора за грудки и проревел:

— Понимаешь, Петр, я — не человек и не великий князь, я — дичь! И моя жена, сестра императора — тоже дичь! И дети мои не люди, а просто мишени на охоте...

Самохвалов вспомнил предупреждение Плевако о некоторой вероятности, что взрыв ракеты меж ногами Трубецкого-младшего могли бы расценить как нападение на чинов войска и вообще должностных лиц при исполнении ими служебных обязанностей, наказуемое военным судом по статье 279 Воинского устава о наказаниях с лишением всех прав состояния и смертной казнью. Спасло лишь то, что княжич был в отпуске, и его самоподрыв квалифицировать как теракт не смогла даже минская юстиция. Для Петра казалось невероятным, что за весьма сомнительный и явно неосторожный проступок он проскочил на волоске если не от смерти, то от длительного лишения свободы, а за тяжкое государственное преступление брат казненного бунтовщика отправляется на три года подышать свежим воздухом. Российская фемида действительно слепа. По воле случая, чиновничьего самодурства или высочайшего бесхребетия она кидается в крайности — от необузданной жестокости до бессмысленного либерализма.

— Скажи, Сандро, как мы спасем Россию, вооружив ее воздушным миноносцем? Главные враги, выходит, внутри — такие, как Ульянов.

Князь поднял мутные глаза и сказал неправдоподобно трезвым тоном:

— Огульно проблемы империи, Петя, мы и не решим. Хотя бы одну, важную. Если каждый, да что каждый — пусть бы один из десяти россиян сделал для страны все что мог на своем месте, мы бы жили в другой России, счастливой. Но у нас нет другой России, а есть одна задача. Выкатывай миноносец без меня. Деньги кончились? Скажи, сколько надо. Кстати, напиши на его борту имя моего святого — Александра Невского. А то наречешь бесцветно, какой-нибудь «семеркой». Героическому делу полагается такое же название. Ступай работай. Я чуть позже подъеду, и без помпы.

Фрегат «Александр Невский» был на слуху по поводу его бесславной кончины из-за разгильдяйства экипажа. Сам православный святой был известен двумя небольшими стычками на Неве и к северу от Чудского озера, а также многолетней беспорочной службой татарским ханам по выколачиванию дани из соотечественников. Рассказав великому князю о суевериях, по которым авиаторы убоятся самолета с именем погибшего фрегата, Самохвалов с трудом уговорил его именовать машину как-то иначе. Ну, хотя бы «Русским Витязем».

Он оказался крайне труден в управлении. Огромной площади элероны, руль высоты и направления создавали непривычно большую нагрузку на штурвал и педали, пока миноносец не получил серворули. Хвостовой крюк многотонной машины вспахивал землю наподобие плуга, мешая рулению на взлете, длинный пробег тихоходного аппарата оказался почти неуправляем. Крюк уступил место колесу, а на передних стойках шасси появились тормоза.

Пилотская кабина заполнилась приборами — альтиметром (высотомером), анемометром с крыльчаткой для определения скорости, компасом, часами и множеством шкал для контроля за двигателями — обороты, давление и температура масла каждого мотора. Наконец, датчики уровня топлива в каждом из емкостей и вентили переключения баков. Понятно, что в одиночку уследить за такой массой циферблатов человек не в состоянии. Экипаж «Витязя» должен состоять не менее чем из двух человек, второй летчик — бортовой техник — надзирает за двигателями и имеет возможность доступа к ним в полете. Для этого участок верхней поверхности нижнего крыла до моторов покрыт арборитом, а не перкалью, страховочный трос препятствует падению с крыла.

Великий князь впервые поднялся на борт заказанного им биплана лишь в июне, на осторожном полете по кругу. Он с ума сходил от восторга, а Самохвалов хмурился. Ему не нравились прочностные характеристики крыльев: в глубоком вираже или пикировании градусов на сорок каркас плоскостей трещал по всей длине, рвались тросы, деформировалась обшивка. Набор предстояло укреплять, а кроме того вводить серьезные ограничения по эксплуатационным режимам, совершенно не нужные легким самолетам. Да и отвлечение лучших сил «Садко» на огромного «Витязя» не могло не сказаться на текущем выпуске серийных аппаратов. Работы по перспективной «семерке» — скоростному моноплану — вообще оказались замороженными.

В июле курсант офицерской школы в сложной ситуации покинул «четверку» с парашютом, угробив машину. Александр Михайлович счел, что у летчика не хватило мужества выправить положение и посадить самолет. Командующий не придумал ничего лучшего, как запретить в российских ВВС парашюты, дабы пилоты боролись за машину до последнего и не прыгали за борт на изобретении Котельникова.

В начале августа «Русский Витязь» получил новые двигатели и, перегруженный штатными и подвесными баками, совершил беспосадочный перелет по маршруту Санкт-Петербург—Москва—Киев—Одесса. Великий князь лично пилотировал его и после приземления объявил о готовности к трансатлантическому рейсу.

Самохвалов категорически отказался от поездки в Европу на подготовку к историческому старту. Дошло до ссоры, причем в совершенно трезвом виде. Вечером 2 сентября 1897 года августейший пилот объявил Петру, что тот обманул наилучшие великокняжеские ожидания, и вообще Александр Михайлович считал директора «Садко» своим другом, оказывается — зря.

— Ваше императорское высочество! — Самохвалов умышленно подчеркнул дистанцию. — Я в рекордные сроки построил для вас уникальный самолет. О его военном назначении никто не знает. В Англии меня ждет арест за покрытые мхом финансовые счета многолетней давности, ваше заступничество ничего не даст. Более того, я настоятельно рекомендую вам отказаться от личного участия в авантюре. Машина новая, сложная, не до конца освоенная. Если ваш напарник Сергей Уточкин с кем-то из опытных пилотов долетит до Америки, они так же прославят Россию.

Великий князь посмотрел сверху вниз на своего малорослого собеседника с откровенной жалостью.

— Никки сто раз прав, опираясь на родственников. Только мы, Романовы, до конца чувствуем ответственность за Россию, хоть и по-разному понимаем эту ответственность. В крайнем случае, выходцы из старых дворянских семей. Я доложил императору о цели создания миноносца, он поддерживает меня. Но для обширной программы строительства целой эскадры «Витязей» нужен общественный резонанс. Никки даже подумывает о всенародном сборе средств. Вот почему должен лететь член царской семьи. Тебе, Петр Андреевич, не понять бремени императорского родства. Что до риска — лучше опасность в кабине самолета, нежели разлететься на куски от бомбы очередного нигилиста. Последний раз спрашиваю: ты со мной?

— С вами. Построю столько «Витязей», сколько потребуется, надо — еще какое чудище создам. Но в Европу не поеду и в Америку не полечу.

— Значит, ты со мной ровно на проплаченную сумму Досадно слышать такое от умнейшего и способнейшего человека.

— Оскорблять изволите. Но я не обижаюсь, потому как сам недавно таким был — горячим, несдержанным, лез в любую дырку, носился как угорелый. Испытывать новые машины — только сам. А потом повзрослел, хоть и поздно. Помните, вы говорили, что пусть один из десяти русских делает все что может на своем месте? Так я нашел это место, и никто меня не вправе упрекнуть, что занимаю его без пользы для России. Даже летать меньше стал, разве что для удовольствия. Пусть другие рискуют, моя сила в другом. И вы, Александр Михайлович, руководить должны, а не над океаном болтаться. Пилотировать «Витязя» может любой опытный офицер, оно большого ума не требует. Ваша стезя — воздушные силы во всероссийском масштабе налаживать.

— Ладно. Пожелай мне удачи.

— Ни пуха!

— К черту.

Каждый остался при своем мнении. Несмотря на дружеское прощание, Самохвалов отметил в тоне и в глазах князя легкое презрение. Таким ему и запомнился Сандро перед вылетом — красивый, увлеченный и немного разочарованный.

О последующих событиях обитатели Гатчины узнали из газет.

8 сентября на рассвете великий князь получил каблограмму, что на американском побережье Атлантического океана ясная погода. В Ирландии она также была сравнительно неплохой. Перегруженный сверх меры дополнительными топливными баками, занявшими весь объем фюзеляжа и внешнюю подвеску, «Русский Витязь» стартовал из Дублина, взяв курс на Нью-Йорк. Запас топлива позволял Александру Романову и Сергею Уточкину преодолеть пять с половиной тысяч километров.

10 сентября никаких известий об их прибытии в Америку не поступило, как и в последующие дни. В течение месяца экипажи всех судов, пересекавших Атлантику, опрашивались на предмет нахождения следов катастрофы «Витязя». Безрезультатно. Потом начались осенние шторма, и шансы подобрать с воды хотя бы фрагмент крыла упали к нулю.

Ванновский решительно отверг саму возможность обсуждения с Государем программы строительства самолетов, один из которых погубил императорского зятя.

Великого князя отпевали заочно.

К новому году отменили запрет на парашюты в ВВС.

Глава 9

12 января — 31 декабря 1898 года.

Санкт-Петербургская губерния, Архангельская губерния

Александр объявился в январе. Худющий, с лиловыми пятнами термических ожогов, он совершенно не напоминал героя, коим отправился в трансатлантический полет. Когда князь добрался до российского посольства в Бразилии, там просто не поверили, что оборванный, обожженный и невероятно грязный бродяга — член царской фамилии. О чуде спасения пресса узнала, лишь когда родственника признал император. До этого опасались появления самозванца, что на Руси бывало не раз.

Вернувшись к жизни официально, он первым делом рванул в Гатчину.