«Садко» удалился за пределы ипподрома, вернулся назад на большой высоте и проделал тот же трюк в обратном порядке — перевернулся на спину, с ускорением провалился вниз и выровнялся над самой травой, снова развернувшись в вертикали. Потом продефилировал над полем, неторопливо вращаясь вокруг собственной оси, последний раз набрал высоту, спустился по пологой спирали и сел.

За какие-то четверть часа спокойные британцы, гордившиеся своей чопорностью и сдержанностью, превратились в орущую толпу, готовую прорваться на поле сквозь цепочку полисменов и растащить самолет вместе с Самохваловым на мелкие сувениры. Несмотря на заоблачные цены, в очередь за право подняться в воздух в кабине «Садко» выстроилось более сотни желающих. Пардон, выстроились — не совсем верное слово. Воспитанные джентльмены кричали, ругались, толкались, пускали в ход трости и зонтики, вспоминали приемы английского бокса. Первый же пробившийся к аэроплану счастливец потерял котелок, порвал летнее пальто-крылатку и имел ссадину на лбу, но был невероятно счастлив возможностью потратить двадцать фунтов стерлингов.

Конечно, фигуры сложного пилотажа Петр в присутствии пассажира не исполнял, ограничиваясь взлетом, набором высоты, нисходящей спиралью и посадкой. Но джентльмены приходили в восторг и от этого, совали фунты и умоляли покатать их еще. Почти каждого британца полиция оттаскивала силой. Такова непреодолимая тяга человека к полету. А уж предложения продать аэроплан, поступить с ним на службу к кому-то из богатых лордов или взять в обучение летному мастерству сыпались как из рога изобилия.

Петр радовался успеху, не понимая лишь одного — зачем лично ему, руководителю и владельцу основного пая предприятия «Садко», далеко не самому опытному летчику и техническому эксперту, пришлось ехать в Англию. Ах да, чтобы произвести правильное впечатление на бабушку божественной Алекс. Ничего, что по прямому приказу сей бабушки британцы убивали русских в Крыму, поддерживали польских бунтовщиков и сепаратистов, ставили палки в колеса любым русским начинаниям в Азии от Порты до Кореи?

Три дня непрерывных полетов, а потом еще и долгих приемов у всяких важных особ настолько вымотали Самохвалова, что в последний день пассажирским извозом занимался Ян. Устал и двигатель: к вечеру последнего дня начал пропускать вспышки, коптить и брызгать касторовым маслом, на чем представление было решено закончить, не подвергая никого опасности.

Предчувствуя возможность каких-то неприятностей и памятуя о диверсии у Эйфелевой башни, Петр постоянно был начеку. Самолет многократно проверяли и перепроверяли перед каждым вылетом. На приемах рядом с ним постоянно находился кто-то из русского дипкорпуса, а номер в отеле охраняла полиция.

Проблемы начались, когда казалось, что уже все позади.

Тринадцатого июля рано утром, когда уставший от шоу и непрерывных празднований авиатор предавался сладкой дреме, в его гостиничный номер вошел представительный джентльмен.

Он объявил, что ему крайне неловко за беспокойство, но дело не терпит отлагательства, посему взял на себя смелость потревожить русского гостя в столь неурочный час.

— Что вам конкретно нужно, сэр? — не слишком вежливо буркнул Самохвалов, присаживаясь на кровати и стаскивая с волос ночную сетку. Можно было бы вообще послать британца подальше, но сам факт, что он проник через полицейскую охрану, трое суток сдерживавшую желающих прорваться к Петру посетителей, включая достаточно влиятельных особ, говорил о незаурядном статусе незваного визитера.

— Вы, вероятно, не запомнили меня. Позвольте представиться повторно. Маркиз Керзон, заместитель министра иностранных дел, — он сделал внушительную паузу, давая собеседнику возможность проникнуться почтением к высокопоставленному визави, снял котелок и перчатки, тем показывая, что намерен задержаться для серьезной беседы. Стряхнув остатки сна, Самохвалов лихорадочно вспоминал, что слышал ранее об этом господине, который, безусловно, мелькал на вчерашнем приеме, но вовсе не был птицей столь высокого полета, как премьер-министр Примроуз и члены его кабинета. Что-то всплыло в голове об азиатской направленности Керзона и его участии в Большой игре — многолетнем противостоянии России и Британии за влияние в центре континента. Гораздо больше, чем репутация, о дипломате говорила его внешность, особенно умные холодные глаза под высоким лбом, устремившимся к темени языками залысин.

Прекрасно понимая, что перед ним враг, Петр подумал, до чего это холеное чисто выбритое лицо контрастирует с привычным видом питерских чиновных старцев, пытающихся длинными бородами походить на византийских мудрецов. Тысячу раз был прав Петр Великий, боровшийся против мужской растительности. Борода есть маска, скрывающая ограниченность и безвольный подбородок. Римские императоры, Наполеон Бонапарт и современные английские чиновники не нуждались в декоративном прикрытии. Пусть Николай II прячется за бороду и усы, если они так по сердцу несравненной Алекс.

— У меня есть предложение. Крайне выгодное и весьма деликатное. Поэтому избрано раннее время, когда вы одни.

— Предложение — от вас лично?

— Нет. От господина министра иностранных дел маркиза Солсбери с одобрения премьер-министра.

— Слушаю. Только кратко, пожалуйста. Мне действительно пора вставать, нужно проконтролировать разборку самолета и его отправку в порт.

— Если вы примете предложение, можно не спешить. Британский кабинет предлагает вам миллион фунтов стерлингов на переезд в Англию и организацию производства аэропланов.

— Не обсуждается. У меня есть завод в России, и я достаточно обеспеченный человек. За щедрое предложение спасибо вам и британскому правительству, но — нет.

— Почему? Здесь условия для жизни и работы лучше, рынок сбыта не сравним с российским. Обещаю полное понимание и покровительство со стороны властей. Здесь немыслимо, чтобы по надуманному обвинению вас посадили в тюрьму как в Минске. Мы заинтересованы, чтобы человек с вашими талантами трудился на благо Британской империи.

— Вы хорошо осведомлены. Но как джентльмен должны понять, что интересы моей страны для меня на первом месте, даже если наше правительство не всегда сразу осознает значение авиационного прогресса.

Керзон глянул на авиатора с любопытством. Понятно, что джентльмен обязан быть лояльным к своей стране, если страна — Великобритания. А вот по отношению к другим странам у него это в голове не укладывалось. Ну не может быть русский настоящим джентльменом, как орангутанг не может оказаться английским лордом. Биологически невозможно.

— Другое предложение. Продайте аэроплан.

— Пока патентная защита наших изобретений не доведена в Британской империи до конца — никак невозможно. Завершим процедуры, тогда милости просим покупать самолеты «Садко». Причем не изношенные долгим перелетом и трехдневным авиашоу, а новые. Прошу простить, я желаю одеться и принять кофе. До свидания, сэр.

— Не торопитесь меня выставлять. Не хотите по-хорошему, будет по-плохому. — Маркиз протянул несколько бумаг. — Восемь лет назад вы провели в Сити несколько весьма рискованных финансовых операций. Здесь судебный приказ на ваш арест и арест вашего имущества в Англии, включая аэроплан.

— Не пытайтесь меня шантажировать. Тогда банк и две компании подали на меня в суд, я легко выиграл дело. Их вклады в финансовую операцию были признаны коммерческим риском, который не оправдался. Решения суда остаются в силе.

— То были гражданские иски. Сейчас за вас взялось государство, а разбирательство будет идти в порядке уголовного судопроизводства.

— Факт, что мой визит происходит по личной договоренности между российской императрицей и ее бабушкой королевой Викторией, ни на что не влияет?

— Конечно, влияет. Но не на правовую оценку ваших проступков восьмилетней давности.

— Я могу взять одежду? Или меня арестуют прямо в постели? Кстати, хочу уведомить о ваших претензиях русского посланника.

— Одевайтесь, а я пока передам ордер констеблю. Последний раз спрашиваю: соглашайтесь на сотрудничество. Тогда правительство отзовет иск.

— Маркиз, шли бы вы подальше... из номера. Не люблю, когда мужчины подглядывают, как я одеваюсь. Вы не находите в этом нечто нездоровое, сэр?

Дежа-вю. Тюремные стены, мерзкий запах мочи и немытых тел, угрюмые уголовные рожи. Вот же планида такая, думал Самохвалов. Что в России, что здесь — одинаково. Находятся уроды, страждущие заработать на чужом изобретении и чужой славе, а коли дела пошли не так, как хотелось, — милости просим в тюрьму

На славу, впрочем, не стоит зря грешить. Об авиационном шоу знал весь Лондон, включая тюремных обитателей. Узнав, что в камере поселилась звезда, урки прониклись уважением и даже выделили сравнительно приличное местечко.

Несмотря на расстояние в тысячи километров и разницу культур, опыт минской отсидки помогал. Английские уголовники сразу смекнули, чем им выгоден новый зек. В неволе крайне скучно. Оттого и проистекают дикие забавы и развлечения, которыми заключенные себя тешат, нарушая однообразие отсидки.

Самохвалов стал сказочником. Он часами говорил сокамерникам о небе, самолетах и полетах. Когда последний лондонский карманник знал досконально проблемы запуска мотора «тройки» зимой, Петр перебрался на классическую литературу, по памяти пересказывая Шекспира, Диккенса и Киплинга, о которых окружавшие его жители британской столицы ни разу не слышали.

Так проходили день за днем, неделя за неделей, пока русский дипломат и нанятый им местный адвокат-барристер добивались освобождения хотя бы под залог до суда. Удивительно, но в авторитарной России эти вопросы решались быстрее, чем в сравнительно демократичной Великобритании.

Самохвалова посетил инспектор Скотланд-Ярда, такой же чопорный джентльмен, как и Керзон, только мелкого пошиба. Как только тюремный надзиратель оставил Петра наедине с ним, инспектор чуть смягчил брезгливо-холодное выражение на физиономии и неожиданно совсем по-человечьи спросил:

— Почему вы женщин не катали?

— Сожалею, но женский организм устроен иначе. Их, бывает, тошнит, голова болит и кружится, когда мужчинам это не свойственно. Поэтому небо не для женщин. В России, правда, есть женский авиаотряд, но там долго подбирают по здоровью.

— Да. Жаль. Моя супруга так хотела взлететь, но ее даже в очередь не пустили.

— Сожалею. А сами?

— Что вы, сэр! Она бы меня дома поедом ела. Так — мы оба пострадавшие.

Понятно, суровый инспектор — гроза для жуликов, боится только свою благоверную. Знакомо.

— Увы, господин инспектор. В Англии, понятно, мне уже не летать и не устраивать шоу. И в Россию не могу пригласить, пока здесь сижу.

— Мистер Самохвалов, должен признаться, ко мне подходил джентльмен с Даунинг-стрит, рекомендовал устроить вам не самые комфортные условия пребывания, если вы не передумаете по поводу сотрудничества с ними. Но я поступлю иначе.

Полицейский вытащил «Санди ивнинг тайме» с фотографией Петра у «шестерки» в Кемптон-Парке и перо. Авиатор написал под диктовку прямо поперек фото: «Дай Бог, обязательно покатаю вас по небесам, леди Мэри».

— Для жены, — улыбнулся в усы инспектор, поднялся, спрятал газету и попрощался.

— Извините, сэр! А почему вы не исполните поручение по поводу моих условий содержания?

— Я же английский джентльмен! — ответил блюститель законности и покинул авиатора.

Англия одна, а джентльмены такие разные. Самые высокопоставленные четко отличают мораль для внутреннего употребления и на экспорт. Соотечественников, продающих наркотики англичанам, — презирают, а сами много лет вели войну с китайским правительством, неосмотрительно запретившим неограниченную поставку опиумной дури в Поднебесную. Рядовые британцы проще и честнее.

Самохвалова таки выпустили под залог, причем объектом залога стал «Садко-6» с полуразобранным мотором и снятым верхним крылом. Англичане перевезли его прямо в таком виде на военную базу в Портсмут. Оказавшись на свободе, пусть весьма ограниченной, недавний арестант выпросил пропуск к самолету, объясняя необходимостью забрать личные вещи, на которые судебное постановление не распространяется, и удостовериться в надлежащих условиях хранения. Достав из машины летный шлем, он пристроил под топливным баком небольшое устройство из бензиновой зажигалки и ручных часов, шепнув самолету: «Прости!» До первого судебного заседания умудрился проникнуть на борт российского торгового судна, отправляющегося в Питер.

Российский император изволил гневаться. Александра Федоровна пыталась его успокоить, но Николай считал, что здесь задета честь короны и лично божественной Алекс, посему не знал удержу. Вдобавок британцы заявили протест, так как предмет залога при непонятных обстоятельствах сгорел после посещения его Петром. Государь вызвал Самохвалова лично и выразил свое решительное недовольство, как тот смел напакостить в Англии, что угодил под арест, а потом еще трусливо сбежал.

Наученный Ванновским, Самохвалов даже не пытался оправдываться или объяснять нелепость царской обиды. Мысль о том, что арест и конфискация аэроплана были английской провокацией, была, по мнению Петра, слишком велика, чтобы поместиться в маленькую голову Николая II. Оспаривать мнение императора, право, не стоило. Монарх отлично оправдывал расхожую шутку: на Руси три царя, Царь-Пушка, Царь-Колокол и Царь-Тряпка. Император почти никого не наказывал всерьез, более того, помнил заветы отца о важности авиации, в которой разочаровавший его Самохвалов оставался монополистом.

Отмолчавшись на высочайшем разносе, авиатор дал себе волю перед журналистами. Он рассказал о демарше Керзона, о враждебности английского правительства всему русскому, о наглой провокации со старыми финансовыми счетами, с помощью которой его шантажировали и пытались силой завербовать для организации авиационной промышленности на островах.

Петр в запале заявил об отказе от какого-либо сотрудничества с британцами в области авиации и призвал к бойкоту английских товаров, а также экспортных поставок в эту страну. Он заявил, что узкий пролив между материком и островами более не защищает империю, открытую к атакам с воздуха. Что теперь он будет ратовать за авиационный прогресс у явных и скрытых врагов британской короны. Наступит час, когда авиационные бомбы и гранаты полетят на беззащитные английские города, унося тысячи жизней.

Он не думал о том, что могут натворить авиабомбы, бросаемые с самолета на жилые кварталы. Если бы Самохвалов увидел горящие города, он устыдился бы своих жестоких и необдуманных слов, в горячке брошенных журналистам.

Глава 7

20 сентября 1895 года — 3 февраля 1897 года.

Санкт-Петербургская губерния

— Надеюсь, я не рискую казаться невежливым, господа, собрав вас в неофициальной обстановке?

— Ни в коем разе, ваше императорское высочество. Напротив, для нас огромная честь — высочайшее внимание к нашим скромным начинаниям, — Самохвалов не только словами, но даже телом изобразил некое подобие поклона, желая отработать спектакль и быстрее убраться к своим делам.

Великий князь скривился.

— Петр Андреевич, мне рекомендовали вас как умного человека. Стало быть, вы понимаете, что от моего присутствия в Гатчине у вас прибавляется хлопот. Более того, назначение меня главнокомандующим воздушными силами империи, когда самих сил еще нет, есть выражение недоверия государя императора, приставившего к вам соглядатая в моем лице. Позвольте предположить, дорогой наш авиационный первопроходец, что вы ведете себя со мной неискренно.

— Ваше императорское высочество! — решился подать голос Джевецкий. — Мы, право, удивлены, что к авиации, еще не вышедшей из детского периода и пока не имеющей военно-экономической ценности, приставлен представитель императорской семьи. Посему не можем уразуметь, как относиться к государевой воле — считать ли ее поощрением, недоверием либо чем-то другим. Потому и прячемся за учтивыми фразами.

— Волю императора надлежит исполнять, другого отношения к ней я не приемлю. Что же касается высокого уровня назначения, когда дядя государя занимается вашими делами, прошу, господа, учесть следующее. Это — не честь для вас, а ссылка для меня, — великий князь Александр Михайлович посмотрел на акционеров «Садко» с грустной усмешкой. — О неафишируемых причинах своей отставки с флота я расскажу чуть позже. Однако не престало члену правящего дома бездельничать. Кроме того, удивительно совпали интересы. Инициаторы моей отставки — великий князь Алексей Александрович и министр финансов Витте — приветствуют направление на незначительный с виду пост. Я хочу многого добиться через авиацию, поэтому упросил государя утвердить меня на этой должности. Поздравляю: благодаря моим настойчивым потугам реформировать флот и вашей, Петр Андреич, несдержанности перед британской прессой мы все — немного изгои. На сем извольте завершить официозную часть. Нам придется много общаться, полное мое титулование займет изрядное время. Посему вне официального протокола прошу именовать меня просто — Сандро.

Александр Михайлович приблизился к мангалу и проверил готовность шашлыков. Родившись и проведя юные годы в Тифлисе, великий князь, пусть даже отделенный от простых жителей Сакартвело стенами дворца наместника и социальными барьерами, кое-что перенял у горских народов: любовь к простой мясной пище, жареной на углях и запиваемой молодым вином, широту души и некоторую простоту нравов. Эти качества не вытравило до конца традиционное домашнее воспитание, прививавшее нетерпимость к любым нациям и вероисповеданиям, кроме православных русских, и сословное высокомерие ко всем, в ком менее четверти крови правящего монарха.

Пока высочайший хозяин пикника ворочал мясо, трое авиаторов, сидя в уютной беседке на берегу гатчинского Белого озера, лихорадочно соображали, как им вести себя. Когда Грибоедов опубликовал бессмертные слова «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», он лишь озвучил вековечные чаяния простых русских людей. Если верить великому князю, «Садко» получил двойной удар — непрерывный высочайший надзор за всем, что делается на заводе, плюс рикошет от неизбежных напастей, что падут на голову опального Романова. Желание «многого добиться» возвещает о грядущих высочайших инициативах, которые никак не помогут нормальной работе. Удивительно, но воздушные экзерсисы в непосредственной близости от Гатчинской царской резиденции практически никак не привлекали повышенного внимания, не считая памятный полет Александра III. И вот — на тебе.

— Александр Михайлович, позвольте обращаться к вам по имени-отчеству, — решительно отметил дистанцию Самохвалов. — Я ценю ваше предложение об общении накоротке. Но позвольте заметить, мы с вами виделись единственный раз, когда усопший император своим рескриптом даровал мне дворянство. Посему звать вас Сандро и просить называть меня Петей, как бы яснее выразиться... несколько опрометчиво с моей стороны.

— Петр Андреевич, я ходил на учебном корвете с простыми курсантами недворянского звания. Вы, верно, думаете, что когда мы ставили топсель на бизань-мачте, боцман обращался: «господа курсанты и вы, ваше императорское высочество, будьте так любезны потянуть за кончик, ибо он совсем ослаб». Нет, он орал на всех нас, что если мы, рыбьи дети, не натянем канат как следует, он лично вобьет адмиралтейский якорь каждому в пятую точку и провернет. Я и подзатыльники от него получал. Сейчас себя чувствую в таком же положении, ибо о состоянии дел в авиации знаю понаслышке. Сиречь — такой же курсант.

— Тогда, быть может, и начинать с азов? Я лично походатайствую перед Кованько чтобы вас обучили пилотированию или хотя бы работе летнаба. Без понятия, каково оно в воздухе, вы вряд ли многого достигнете, — предложил Костович, и его компаньоны затаили надежду, что хотя бы на несколько месяцев чересчур энергичный вельможа оставит «Садко» в покое.

— Огнеслав Степанович, я ценю ваш совет и непременно научусь управлять самолетом. Но, к вашему сожалению, так просто от меня не избавиться. Если вас не затруднит, завтра же прошу показать сборку аппаратов. И на производство авиадвигателей недурственно взглянуть. Но хватит о деле, господа. Шашлык поспел, я предлагаю под него тост за будущее российской авиации.

В Лондоне Самохвалов не вгонял «шестерку» в пилотажные фигуры, имея пассажира на борту, не только из-за опасения рвоты в кабине. Лишние семьдесят—восемьдесят килограмм веса заметно нагружали аппарат, который без пассажира имел взлетный вес менее полутонны. Но ради попытки отвадить высочество от высоты он пошел на риск. Исключив из программы вертикальный разворот — могло просто не хватить энерговооруженности в восходящей фазе маневра — Петр выжал из самолета все, на что тот был способен. Начал со змеек и восьмерок, закладывая такие виражи, что крыло становилось почти перпендикулярным земле. Прокрутился над Гатчиной одной длинной бочкой, насчитав двенадцать оборотов вокруг продольной оси. Закончил обратным разворотом — полубочка и полупетля с длительным пикированием.

Великий князь был извлечен из кабины в бело-зеленой цветовой гамме лица, рухнул на траву и вывернул туда завтрак вместе с содержимым печени. Когда его перестало рвать желчью, с трудом поднялся. Ни в Индийском океане, ни в Атлантике, ни в проливе Лаперуза его так не штормило. Летчик, на голову ниже своего пассажира и обладавший гораздо более хрупким телосложением, стоял и приветливо улыбался.

Сандро глянул на мучителя со смесью ненависти и зависти, взял себя в руки и прохрипел:

— Приведу себя в порядок и жду обещанной экскурсии на завод. Коли погода позволит, прошу завтра еще один вылет. Спасибо, Петр Андреевич. Эка вы меня укатали.

Через час визитер в образцовом виде, ничем не напоминая себя послеполетного, осчастливил высочайшим присутствием сборочный ангар, где замучил мастеровых вопросами. Как и Можайский, он имел неплохую техническую флотскую подготовку.

Великий князь, немец по происхождению и русский шовинист по воспитанию, не мог не отметить чрезвычайную национальную пестроту авиационного гнезда: серб Костович, поляки Джевецкий и Кшесинский, немец Таубе, полинезиец Пля, калмык Аюк. Самохвалов повел гостя в свою каморку демонстрировать вызревание новых конструкторских идей. Первоначальный ледок отчуждения между ними начал таять. Как увлеченный человек, Петр невольно тянулся к любому, кто проявлял интерес к его работе. Александр Михайлович не был праздным зевакой или энтузиастом-дилетантом вроде Талызина и Трубецкого-младшего. К моменту прощального рукопожатия директор «Садко» поймал себя на мысли, что, возможно, Николай II сделал важный шаг в управлении страной — назначил умного человека руководить областью, самому императору непонятной. Так бы и везде.

В последующие дни Сандро навестил моторный завод и начал занятия по летной подготовке у Кованько. Самохвалов решительно пресек поползновение великого князя учиться у мэтра — то есть у него самого. Он объяснил Александру Михайловичу, что инструкторы Гатчины имеют гораздо больший опыт первоначального обучения, и обещал дать со временем ему мастер-класс. На этом жизнь в авиационном мирке вернулась в прежнюю колею.

Высокородный отставной моряк разок-другой в неделю забегал на авиазавод, потолковать с Самохваловым «за жизнь» и уничтожить пузырек Шустовского коньяка. Но у него не было шанса стать наперсником Петра, каким был Можайский. Несмотря на почтенный возраст контр-адмирала, тот при необходимости носился на Обуховский завод, на фанерную фабрику Костовича, неделями просиживал на сквозняках у аэродинамической трубы, не считая себя мальчиком на побегушках, а действовал по принципу «надо — значит надо». Великий князь был в два с лишним раза моложе Можайского на момент знакомства того с Самохваловым, но у последнего и в мыслях не могло возникнуть, например, отправить внучатого дядю правящего императора проверить заказ на изготовление свечей зажигания или поругаться за просрочку доставки магнето.

В конце октября начались дожди, и из-за распутицы в школе Кованько прекратились практические занятия по рулежке на земле. Понятно, что сессии с огненной водой участились, и великий князь наконец приоткрыл завесу над страшной тайной своего падения из флота в авиацию.

Веришь ли, дорогой Петр Андреич, — начал высокопородный гатчинский курсант, когда собеседники почти добрались до стадии насыщения организмов коньяком, при котором можно называть друг друга Сандро и Петя. Невзирая при этом на августейшее происхождение одного и пожалование дворянства другому лишь через императорский указ. — Меня в Зимнем дворце никто не понимает. Разве что Ксения — но она жена моя и умница, даром что сестра Никки.

— Я тебя понимаю. И уважаю, Александр Михалыч, — Самохвалов плеснул в себя совсем уж лишнюю стопку и наполнил следующую.

Не заметив реплики и разговаривая скорее с собой, чем с авиазаводчиком, Сандро продолжил:

— Не, не скажи, Никки — хороший. Умный он вообще, семью любит. Но не готов на царя, хоть плачь. Его батюшка император всероссийский в поезде разбился, вечная память ему, всего сорок девять было, думали Николая еще лет десять к трону готовить. Он порядочный — вот в чем его напасть. Император должен быть сволочью ради своей страны. И сильным. Знаешь, Александр Александрович монеты двумя пальцами гнул, колоду карт руками рвал, кочергу узлом вязал. Э-э, о чем это я? Да, помню, мы с отцом гостили у него в Гатчине, тут прилетает посланник английский, что твоя Баба Яга в ступе, и высочайшей аудиенции требует — ситуация, мол, в Европе трагическая. Знаешь, что папа Никки ответил? Когда император всея Руси рыбу удит, Европа пусть изволит обождать. А сейчас государю нашему неудобно перед англичанами, что твой залог сгорел. Как же-с. Хотя претензий-то было тысяч на пять фунтов, когда самолет не меньше десяти стоил. Мер-рзавцы... Выпьем еще по одной.

— Да сам я его спалил, — в порыве пьяной откровенности раскололся Самохвалов. — Зажигалку с часами оставил.

— И правильно... Нефиг им. Привыкли весь мир грабить. Ух, как я сегодня хорош. Ты как, Петр Андреич?

— Но... нормально.

— Пошли прогуляемся. Люблю осень, мать ее.

Пара набравшихся коллег-авиаторов, ветеран и новичок, выбрались из заводоуправления и потащились к Гатчинскому дворцу под моросящим октябрьским дождем. Верховой лакей, зацепив уздечку великокняжеской кобылы за луку своего седла, почтительно двинулся в отдалении. На свежем воздухе Александр Михайлович начал приходить в себя, а речь его стала правильней.

— Эх, Русь, страна бедовая. Знаешь, были мы как-то с Витте в Соединенных Штатах. Я ему говорю — вот страна для нас пример. Тоже пространства огромные, богатства несметные. Волю народу дать, чтобы сам богател и государству доход нес. Вернулись домой, куда там. Никки всего боится, чуть что — к великому князю Николаю Николаичу за советом, а от того реформ ждать — что снега в августе. Или к Сергею Александровичу, который свой талант проявил еще на коронации, устроив празднества для молодого императора на Ходынском поле, на ямах после учений саперных полков. Тысячи людей насмерть задавило, царствование Никки с рукотворного горя началось, а великому князю что с гуся вода.

Тут пьяный штурман направил свою мысль по прежнему курсу.

— Беда для нас — что не на Америку, на Европу равняемся. Витте по примеру Вильгельма решил казенное управление в хозяйстве развивать. Веришь ли, любезный Петр Андреич, он императору предложил выкупить «Садко» за сто тысяч рублей и самим «самолетное воздухоплавание» двигать.

— Не продам-с! — пьяная приветливость и откровенность сменилась у Петра пьяной же упертостью.

— Господи, да кому ж твое мнение интересно. Продал бы как миленький. Новые казенные заводы работают страсть как скверно. Но они казенный заказ выполняют. И наш разлюбезный министр финансов им такие деньжищи отваливает, что купить у нашего частника, да и в тех же Германии-Франции, раза в три дешевле. Ну, в два. Я говорю Никки — сколько наш Витте с тех заказов в карман кладет? И слышу в ответ — не моего ума дело, а порочить людей достойных есть недостойно, прости мой французский. Потом он министру про мою ябеду как анекдот рассказывает. Витте с каждым разом все больше, елико возможно больше, меня ненавидит. Потому предложат продать «Садко» — продавай. Сараи свои поставишь на любом поле, кроме Ходынского. В казенных руках старый завод за год зачахнет, если ты Военному министерству предложишь обновленный аэроплан дешевле, чем умельцы Витте смету нарисуют.

— Понимаю, почему вас со службы попросили.

— Да ни хрена ты не понимаешь. Прости, Петр Андреич. Я в Японии был, их кораблестроительную программу знаю. Веришь ли, но следующий враг наш — Япония. Не смейся. Лет через семь-восемь они смогут так нам дать прикурить, что Дальний Восток потеряем. Я доложил генерал-адмиралу нашему, Алексею свет Александровичу, надо реформу флотов делать. Армады Балтийского и Черноморского флота потихоньку к Владивостоку направлять — в случае войны за месяц их через полмира не перегонишь. Закладку новых бортов начинать, качество наращивая, а не только тоннаж и число стволов. Бронепалубные крейсера в прошлое уходят, полное бронирование надобно. Не за калибром одним гоняться, а за мощью минутного огня, темп стрельбы учитывать. По пироксилину масса вопросов — зело гигроскопичен он. Японцы меланин осваивают, но и это не дело — неустойчив, хранится плохо. Куча проблем.

— И что великий князь? — Самохвалов спросил из вежливости, морские проблемы его интересовали не больше погоды в Тасмании. Но Сандро, похоже, впервые за много месяцев решился выговориться, и его снова понесло.

— А ничего! Послал меня на х... Ему реформы флота — лишняя головная боль. Я, понятно, к Никки. И не за посиделками, официальное отношение направил, сопроводив графиками роста флотов. Объяснил, что в войне с турками флот мало что значил, с Германией будет какой конфликт — он на земле решится, а не в Балтике. С англичанами у нас толкотня в Азии, туда мы по суше армию доставим, пусть джентльмены по морю таскаются. Стало быть, на повестке Япония. Ее от Китая, Маньчжурии, Кореи и нашего Дальнего Востока флотом отрезать — и все, удите рыбу с берега, самураи.

— Государь император одолел ваши построения?