Она зашагала еще чуть быстрее; адреналин и тревога подпитывали ее силы. Если тварь на нее бросится, Сабриэль, чего доброго, выронит свою ношу и река унесет этот дух туда, где он сгинет навеки. Какая бы уж магия ни сохраняла его живым здесь, на границе, она перестанет действовать, как только дух минует Первые Врата. Если так случится, думала Сабриэль, получится, что она убила того, кого сбиралась спасти.

Четыре шага осталось до Жизни… а вот уже три. Преследователь нагонял – Сабриэль его видела: тварь все еще пряталась в воде, все еще кралась – но теперь куда проворнее. Явно обитатель Третьих Врат, а то и более отдаленных: Сабриэль не смогла распознать, кем это существо было при жизни. Сейчас оно выглядело как нечто среднее между свиньей и кольчатым червем; продвигалось оно то суетливыми перебежками, то ползком, по-змеиному.

Два шага. Сабриэль снова перехватила находку так, чтобы удерживать его левой рукой под грудью, прижав к себе, и высвободить правую руку, но она по-прежнему не могла ни выхватить меч, ни воспользоваться колокольцами.

Свиноподобная тварь захрюкала, зашипела, перешла в ныряющий стремительный галоп; ее длинные, покрытые желтым налетом клыки вспарывали воду, длинное тело волнообразно извивалось сзади.

Сабриэль шагнула назад, повернулась и вместе со своей бесценной ношей ринулась в Жизнь, призвав на помощь всю волю, чтобы пробиться сквозь заслоны обратно в шахту. На мгновение ей показалось было, что их отбросит назад, но тут они прошли сквозь преграду – словно иголка сквозь резиновую ленту.

Догнал их пронзительный визг – и ничего больше. Сабриэль осознала, что лежит на земле ничком, руки ее пусты и с промерзшего насквозь тела, тихо похрустывая, осыпаются кристаллики льда. Повернув голову, она поймала взгляд Моггета. Кот посмотрел-посмотрел на нее, закрыл глаза и снова заснул.

Сабриэль перекатилась на спину и поднялась на ноги – медленно, очень медленно. Все синяки и ушибы снова невыносимо заныли. И зачем только она очертя голову вдруг кинулась кого-то спасать и совершать безрассудные подвиги великой доблести? Но все получилось. Дух юноши снова здесь, в Жизни, где ему и место.

По крайней мере, так Сабриэль казалось, пока она не подняла взгляд на носовую фигуру. Внешне статуя ничуть не изменилась, хотя теперь девушка чувствовала в ней живой дух. Сабриэль озадаченно коснулась недвижного лица – пальцы ощутили древесные волокна.

– Поцелуй, – сонно мяукнул Моггет. – Вообще-то, достаточно просто подуть. Но рано или поздно тебе ж все равно придется с кем-то целоваться.

Сабриэль оглянулась на кота, гадая, не остаточные ли это симптомы помешательства, вызванного кошачьей мелиссой. Но Моггет вроде бы вполне пришел в себя и говорил вполне серьезно.

– Подуть? – переспросила девушка.

Ей ни капельки не нравилась мысль целовать всяких деревянных парней. Этот с виду очень милый, но кто его знает… Целоваться – это слишком для такого краткого знакомства. Чего доброго, он запомнит и навоображает себе невесть чего.

– Вот так? – Сабриэль набрала в грудь побольше воздуха, наклонилась вперед, выдохнула в нескольких дюймах от носа и рта деревянной статуи и шагнула назад посмотреть, что произойдет.

Не произошло ровным счетом ничего.

– Это все кошачья мелисса! – воскликнула Сабриэль, оглянувшись на Моггета. – Зачем ты только…

Она умолкла на полуслове. Послышался тихий шуршащий звук: и исходил он не от нее и не от Моггета. Фигура задышала, воздух со свистом устремился между резных деревянных губ, точно заработали старые, давно бездействовавшие меха.

Дыхание набирало силу, а вместе с ним в лицо постепенно возвращались краски, матовое дерево постепенно сменялось глянцевой плотью. Юноша закашлялся – и вырезанная из дерева грудь затрепетала, внезапно заходила ходуном: теперь он дышал тяжело и часто, точно спринтер после забега.

Глаза его открылись, и он встретил взгляд Сабриэль. Глаза красивые, серые, но мутные, расфокусированные. Юноша ее словно не видел. Он сжимал и разжимал пальцы, перебирал ногами – точно бежал на месте. Наконец спина его отлепилась от корабельного корпуса, он шагнул вперед и рухнул в объятия Сабриэль.

Сабриэль поспешно уложила его на землю, смущенно осознавая, что обнимается с нагим мужчиной, причем в обстоятельствах, разительно отличающихся от тех, что она когда-то воображала с подружками в школе или слышала от приходящих учениц, живших куда более приземленной и менее стесненной правилами жизнью.

– Спасибо, – произнес юноша, с трудом выговаривая слова, словно пьяный. Но вот он словно бы впервые разглядел девушку, точнее, ее сюрко и добавил: – Абхорсен.

И незнакомец уснул; уголки его губ чуть загибались вверх, насупленный лоб постепенно разглаживался. Теперь он выглядел моложе, нежели в виде носовой фигуры с застывшим выражением лица.

А Сабриэль все глядела на него сверху вниз, пытаясь не замечать невесть откуда накатившую непривычную нежность. Сходное чувство некогда заставило ее вернуть крольчонка Джейсинты.

– Надо бы принести ему одеяло, – неохотно проговорила Сабриэль наконец, гадая про себя, что, ради всего святого, на нее нашло и зачем она добавила к своим и без того сложным, непонятным обстоятельствам еще и эту ношу.

Похоже, теперь ей придется доставлять этого бедолагу в безопасное цивилизованное место, если такие еще остались.

– Я могу сбегать за одеялом, если уж ты никак на него не налюбуешься, – лукаво предложил Моггет. Кот так и терся о ее лодыжки, словно танцуя чувственную павану.

Сабриэль осознала, что и в самом деле глаз не сводит со спящего, и поспешно отвернулась.

– Нет, я сама схожу. Пожалуй, прихвачу заодно свою запасную рубашку. Может, и штаны кое-как налезут – мы вроде как одного роста. А ты, Моггет, оставайся на страже. Я быстро.

И она заковыляла прочь. Моггет проводил ее взглядом, затем обернулся к спящему. Неслышно подкрался, тронул розовым язычком знак Хартии на челе юноши. Знак вспыхнул, но Моггет не отдернулся – он смотрел и смотрел, пока символ не погас снова.

– Вот, значит, как, – пробормотал кот, втянув язычок и словно пробуя его на вкус.

Он вроде бы слегка удивился и не на шутку разозлился. Он снова лизнул знак и с отвращением помотал головой: миниатюрный Саранет на ошейнике тихонько звякнул, но как-то безрадостно.

Глава четырнадцатая

Серый безжалостный туман, клубясь, полз вверх, обвиваясь вокруг него, как цепкий плющ, оплетал руки и ноги, обездвиживал и душил. Он так плотно прирос к телу, что бежать возможности не было, так туго спеленал, что мышцам под кожей не двинуться, векам – не моргнуть. И ничего не видно, только темно-серые кляксы дрожат перед глазами, как нанесенная ветром пена в зловонном пруду.

И вдруг вспыхнул жаркий алый свет, и все тело взорвалось болью, что волной прокатилась от пальцев ног до мозга и обратно. Серый туман расступился, вернулась подвижность. Серые кляксы сменились размытыми красками, краски постепенно обретали четкость. Женщина смотрит на него сверху вниз… совсем юная девушка, в доспехе и при оружии, ее лицо… в синяках. Нет, не женщина. Это Абхорсен: на ней гербовая одежда, и колокольцы при ней. Но слишком молода… этого Абхорсена он не знал, даже среди членов семьи…

– Спасибо, – выговорил он; слова выбирались наружу, как мышь из пропыленной кладовки. – Абхорсен.

И он провалился в беспамятство: тело жадно приветствовало желанный настоящий сон, подлинное забытье и восстанавливающий душевное здоровье покой.

Он проснулся под одеялом и в первое мгновение запаниковал – плотная серая шерстяная ткань закрывала глаза и рот. Задыхаясь, он отбросил одеяло в сторону и расслабился: лица коснулся свежий воздух и тусклый солнечный свет, просачивающийся откуда-то сверху. Он поднял глаза и по красноватому отблеску догадался, что день еще только разгорается. Шахта сперва его озадачила – он не понимал, где находится, голова кружилась, мысли путались, но вот он оглянулся по сторонам и увидел повсюду высокие мачты, черные паруса и недостроенный корабль рядом.

– Усыпальница, – пробормотал он про себя, хмурясь.

Место он вспомнил. Но что делает здесь он? Совершенно голый под шерстяным походным одеялом?

Он сел, помотал головой. Голова болела, в висках пульсировало – точно на него тараном обрушилось тяжкое похмелье. Но он был уверен, что не пил. Последнее, что он помнил, – это спуск по ступеням. Рогир попросил его… нет… последнее, что вставало в памяти, – это мимолетный образ бледного, встревоженного лица под иссиня-черной челкой, выбившейся из-под шлема. Темно-синее сюрко с гербовым узором из серебряных ключей. Абхорсен.

– Она пошла к роднику, умыться, – раздался тихий голос, вторгаясь в поток обрывочных воспоминаний. – Еще до рассвета поднялась. Полезная привычка – чистоплотность.

Голос шел непонятно откуда, юноша заозирался, вскинул глаза на ближайший корабль… В передней его части, где полагается быть носовой фигуре, зияла огромная неровная дыра, а в ней свернулся калачиком белый кот, наблюдая за ним неестественно проницательными зелеными глазами.

– Кто ты такой? – спросил юноша, оглядываясь по сторонам в поисках оружия.

Рядом лежала только стопка одежды – рубашка, штаны, исподнее, – придавленная крупным булыжником. Рука юноши украдкой потянулась к камню.

– Не бойся, – мяукнул кот. – Я всего лишь верный вассал Абхорсена. Звать Моггетом. До поры до времени.

Рука юноши легла на камень, но замерла. Воспоминания медленно возвращались в его оцепенелое сознание – так кусочки железа неодолимо притягиваются к магниту. Среди этих воспоминаний мелькали образы многих Абхорсенов – они-то и навели на мысль о том, чтó это за существо в обличье кота.

– Когда мы виделись в последний раз, ты был крупнее, – сказал юноша, проверяя свою догадку.

– Так мы уже встречались? – зевнул Моггет. – Ну надо же. Напрочь не помню. И как же тебя звали?

Хороший вопрос, подумал юноша. Он не помнил. Он знал, кто он, в общем и целом, но вот собственное имя от него ускользало. Зато имена других одно за другим возвращались к нему, а вместе с ними и проблески воспоминаний, связанные, как ему казалось, с его недавним прошлым. Он зарычал, поморщился, словно от боли, стиснул кулаки в муке и ярости.

– Какое необычное имя, – отметил Моггет. – Этот рык скорее медведю подходит. Может, я буду звать тебя Оселком?

– Что?! – возмутился юноша, оскорбленный в лучших чувствах. – Это же имя для шута! Как ты смеешь?..

– А разве тебе не подходит? – невозмутимо осведомился Моггет. – Ты ведь помнишь, что натворил?

Юноша умолк: внезапно он и впрямь многое вспомнил, хотя напрочь не понимал, почему он так поступил и что было потом. А еще он подумал, что, раз так, пытаться воскресить в памяти свое имя бессмысленно. Ведь он больше не достоин носить его.

– Да, помню, – прошептал он. – Хорошо, зови меня Оселком. А я стану звать тебя…

Он поперхнулся, удивился, попытался еще раз.

– Ты не можешь этого произнести, – объяснил Моггет. – Это заклинание связано с искажением… не могу сказать чего, и описать его природу тоже не могу, и не могу рассказать, как исправить дело. И тебе тоже не дано об этом говорить. Вероятно, есть и другие последствия. Я их так точно на себе ощутил.

– Понимаю, – мрачно ответствовал Оселок. Больше произносить пресловутое имя он не пытался. – Скажи, кто правит королевством?

– Никто, – мяукнул Моггет.

– Стало быть, регент. Тогда, возможно…

– Нет. Никакого регента. Никто не правит. Никто не царствует. Поначалу было регентство, но и оно пришло в упадок… не без сторонней помощи.

– Что значит «поначалу»? – удивился Оселок. – Что произошло? И где был я?

– Регентство длилось сто восемьдесят лет, – безжалостно сообщил Моггет. – Двадцать лет назад воцарилась анархия. Ее отчасти обуздывают, насколько могут, несколько еще оставшихся в живых приверженцев королевской власти. А ты, мальчик мой, украшал собою нос вот этого корабля в качестве куска дерева последние двести лет.

– А семья?

– Все мертвы и миновали Последние Врата, кроме одного, который не ушел за них, хотя там ему и место. Ты понимаешь, о ком я.

На мгновение эти новости словно снова обратили Оселка в статую. Он застыл неподвижно, лишь грудь его еле заметно поднималась и опускалась, выдавая, что он еще жив. Потом на глазах его выступили слезы, и он медленно уронил голову в ладони.

Моггет безо всякого сочувствия наблюдал и ждал, пока спина юноши не перестала вздрагивать, а резкие судорожные всхлипы между рыданиями отчасти не успокоились.

– Слезами горю не поможешь, – резко бросил кот. – Много людей отдали жизни за то, чтобы поправить дело. Только в одном этом веке четверо Абхорсенов пали в попытке справиться с мертвыми, и разбитыми камнями, и… источником всех этих бед. Мой нынешний Абхорсен уж всяко не сидит сложа руки и безутешно рыдая. Так принеси пользу и помоги ей.

– А я могу? – убито спросил Оселок, вытирая лицо одеялом.

– Почему нет? – фыркнул Моггет. – Для начала оденься. Здесь и для тебя кое-что найдется. Мечи и все такое…

– Но я недостоин владеть королевскими…

– Просто делай, что велят, – твердо заявил Моггет. – Думай о себе как о правой руке Абхорсена, если тебе от этого легче, хотя ты очень скоро убедишься, что здравый смысл в нынешние времена будет поважнее чести.

– Хорошо, – смиренно пробормотал Оселок.

Он встал, надел исподнее, рубашку, а вот штаны так и не смог натянуть выше мускулистых бедер.

– Там, в одном из сундуков найдутся килт и легинсы, – посоветовал Моггет, понаблюдав немного, как юноша скачет на одной ноге, застряв второй в тесной кожаной штанине.

Оселок кивнул, стянул с себя штаны и вскарабкался в дыру в корпусе корабля, стараясь держаться как можно дальше от Моггета. На полпути он замешкался, упершись руками в края пролома.

– Ты ей не скажешь, правда? – спросил он.

– Кому не скажу? Чего не скажу?

– Абхорсену. Пожалуйста. Я помогу всем, чем смогу. Но я не нарочно. Я не хотел. Пожалуйста, не говори ей…

– Вот только умолять меня не надо, – с отвращением промолвил Моггет. – Я никак не могу ей ничего рассказать. И ты не можешь. Искажение расползлось вширь, а заклятие различий не делает. Торопись, она скоро вернется. Я поведаю тебе о нынешнем положении дел, пока ты одеваешься.

Сабриэль вернулась от родника, чувствуя себя поздоровевшей, чистой и куда более счастливой. Она хорошо выспалась, а утреннее купание смыло кровь. Синяки, ушибы и ожог уже заживали под действием трав. В общем и целом она ощущала себя живой и почти здоровой, а не едва способной двигаться и хоть что-нибудь делать, как раньше. И ее грела надежда, что за завтраком компанию ей составит приятный собеседник, а не только Моггет с его язвительностью. Хотя Моггет, конечно, свое дело делал: например, всю ночь стерег спящих или лежащих без сознания смертных. А еще кот засвидетельствовал, что проверил знак Хартии на лбу бывшей носовой фигуры и убедился, что юноша не запятнан ни Свободной магией, ни некромантией.

Сабриэль думала, что незнакомец еще спит, и удивилась, даже встревожилась, увидев на носу корабля человека, стоящего спиной к ней. Рука ее сама потянулась к мечу, но тут девушка разглядела рядом Моггета, опасно балансирующего на планшире.

Сабриэль настороженно приблизилась: любопытство боролось в ней с опасениями, она ведь ничего не знала об этом человеке. Одетым незнакомец выглядел совсем иначе. Он казался старше и отчасти внушительнее, тем более что, по-видимому, побрезговал ее походной одеждой, отдав предпочтение алому, в золотую полоску килту и золотым, в красную полоску легинсам. Обулся он в высокие сапоги с отворотами из красновато-коричневой замши. Впрочем, рубашку он-таки надел из ее запасов, а теперь пытался влезть в красную кожаную куртку со съемными рукавами и сражался со шнуровкой, которой эти рукава крепились к плечам. У ног его лежали два меча в ножнах на три четверти длины, блестящие острия торчали из кожи на четыре дюйма. Талию уже стягивал широкий пояс с подходящими для крепления ножен петлями.

– Да будь она неладна, эта шнуровка, – выругался он.

Сабриэль была уже в десяти шагах. Приятный голос, глубокий такой, но прямо сейчас – раздраженный до крайности.

– Доброе утро, – поздоровалась Сабриэль.

Юноша стремительно развернулся, выронил рукава, нагнулся за мечами, тут же опомнился и, превратив это неловкое движение в поклон, опустился на одно колено.

– Доброе утро, миледи, – хрипло произнес он, не поднимая головы и избегая ее взгляда.

Надо же, он еще и серьги где-то нашел: в ушах покачивались крупные золотые ободки, на мочках застыли потеки крови от неумело проколотых свежих дырочек. Помимо серег, видно было только кудрявый затылок.

– Я никакая не миледи, – возразила девушка, гадая про себя, какие из правил этикета, которым учила их мисс Прионти, применимы к нынешним обстоятельствам. – Меня зовут Сабриэль.

– Сабриэль? Но вы же Абхорсен, – медленно проговорил юноша.

Похоже, умом он не блещет, разочарованно подумала Сабриэль. Значит, приятная беседа за завтраком отменяется.

– Нет, Абхорсен – мой отец, – отозвалась она, строго глянув на Моггета: мол, только попробуй вмешаться. – Я его вроде как временно замещаю. Это все довольно запутанно; я потом объясню. А тебя как зовут?

Юноша замялся и наконец пробормотал:

– Я не помню, миледи. Пожалуйста, зовите меня… зовите меня Оселком.

– Оселком? – переспросила Сабриэль. Слово прозвучало знакомо, но она не сразу сообразила, что за ним стоит. – Оселок, говоришь? Но это же дурацкое имя, прозвище для шута. Зачем тебе так зваться?

– Потому что я он и есть, – глухо и невыразительно откликнулся тот.

– Ну ладно, надо же мне как-то к тебе обращаться, – согласилась Сабриэль. – Оселок, значит. А знаешь, по традиции шуты бывают и мудрецами, так что оно, может, и неплохо. Ты, наверное, считаешь себя дураком потому, что оказался заточен в носовой фигуре – и в плену у Смерти, понятное дело.

– У Смерти! – воскликнул Оселок.

Он вскинул голову, его серые глаза встретили взгляд Сабриэль. Глаза ясные, на удивление умные. Похоже, он не вовсе безнадежен, подумала она и объяснила:

– Твой дух каким-то образом удерживался у самой границы Смерти, а тело сохранялось в виде деревянной фигуры. Здесь не обошлось и без некромантии, и без Свободной магии. Очень могущественные чары, что одни, что другие. И мне крайне любопытно узнать, как так вышло, что их к тебе применили.

Оселок снова отвел взгляд, и Сабриэль почувствовала некое смущение или недоговоренность. Значит, грядущее объяснение окажется в лучшем случае полуправдой.