— Милейший и почтеннейший обвиняемый, — допрашивал он, — вы, конечно, Гигакса отравили?

— Нет, — засмеялся Трапс, — ничего подобного.

— Ну, скажем, застрелили.

— Тоже нет.

— Подстроили автомобильную катастрофу?

Взрыв смеха, защитник снова прошипел:

— Будьте настороже, это ловушка.

— Чепуха, господин прокурор, все, что вы сказали, — сплошная чепуха, — воскликнул Трапс задорно. — Гигакс умер от инфаркта, и это был уже не первый, первый был у него несколько лет назад, он должен был следить за собой, хоть он и изображал здорового человека, все же при любом волнении инфаркт мог повториться, это я знаю точно.

— Ага, и от кого именно?

— От его жены, господин прокурор.

— От его жены?

— Осторожнее, ради бога, — прошептал защитник.

«Шато пави» 1921 превзошел все ожидания. Трапс налил себе уже четвертый бокал, и Симона поставила возле него отдельную бутылку. Может быть, прокурор удивится — здесь генеральный представитель чокнулся со старым господином, — но, чтобы высокий суд не подумал, будто он что-то скрывает, он хочет сказать правду и на этом стоять, даже если защитник будет шипеть ему свое «осторожнее!». С госпожой Гигакс у него, собственно, кое-что было, ну да, старый гангстер часто бывал в отъезде и самым безобразным образом забывал о своей аппетитной женке, тогда он изредка выступал как утешитель, на тахте в квартире Гигакса, а иногда, позже, и в супружеской постели, как это случается в жизни.

При этих словах Трапса старики замерли, но потом сразу одновременно громко завизжали от удовольствия, и лысый, все время молчавший, закричал, подбросив в воздух свою белую гвоздику:

— Сознался! Сознался!

Только защитник в отчаянии бил себя кулаками в виски.

— Такая неосторожность! — воскликнул он. Его клиент обезумел, его словам просто нельзя верить, и тут Трапс с возмущением запротестовал, чем вызвал всеобщий восторг. Затем начались длинные прения между защитником и прокурором. Словесная перестрелка, полушутливая, полусерьезная дискуссия, сущности ее Трапс не понял: все вертелось вокруг слова dolus, значения которого генеральный представитель не знал. Спор становился все яростнее, громче, все непонятнее, вмешался судья, тоже разволновался, и если вначале Трапс еще старался прислушиваться, чтобы уловить, о чем все-таки идет спор, то потом он от этого отказался и с облегчением вздохнул, когда экономка подала сыры — камамбер, бри, эмментальский, грюер, тет де муан, лимбургский, горгонцола, — и решил: dolus так dolus, чокнулся с лысым, который по-прежнему хранил молчание и, кажется, тоже ничего не понимал, и набросился на еду, как вдруг прокурор снова обратился к нему.

— Господин Трапс, — спросил он, растрепанная львиная грива, багровое лицо, в левой руке монокль, — вы все еще дружите с госпожой Гигакс?

Все уставились на Трапса. Засунув в рот кусок хлеба с камамбером, он благодушно жевал. Затем отпил глоток «шато пави». Где-то тикали часы, из селения снова донеслись далекие звуки гармоники, мужское пение: «В трактире «Швейцарская шпага».

После смерти Гигакса, пояснил Трапс, он эту бабенку больше не навещал. Он не хочет, в конце концов, компрометировать честную вдову.

Это объяснение, к его удивлению, снова вызвало непонятное, таинственное веселье, стало еще оживленнее, прокурор закричал: «Dolo malo, dolo malo!», заревел греческие и латинские стихи, начал цитировать Шиллера и Гете, в то время как маленький судья задул все свечи, кроме одной, и стал при ее свете, громко мыча и фыркая, показывать руками на стене самые фантастические теневые картины — козы, летучие мыши, черти, лешие, — Пиле барабанил по столу так, что плясали стаканы, тарелки и блюда, и приговаривал:

— Пахнет смертным приговором, пахнет смертным приговором!

Только защитник не участвовал во всем этом. Он пододвинул Трапсу блюдо. Пусть угощается, они должны утешиться сыром, ничего другого не остается.

Подано «шато марго». С ним вернулось спокойствие. Все пристально смотрели на судью, который начал осторожно откупоривать бутылку (год 1914) каким-то особенным старомодным штопором, при помощи которого ему удалось вытянуть пробку из лежащей бутылки, не вынимая ее из плетенки, при этой процедуре все присутствующие затаили дыхание: пробку полагалось извлечь без единого повреждения, ведь она была единственным доказательством того, что это бутылка 1914 года, так как четыре десятилетия давно уничтожили этикетку. Пробка вышла не вся, остаток ее нужно было удалить очень осторожно, на пробке еще можно было прочесть год, ее передавали из рук в руки, нюхали, удивлялись и в конце концов вручили генеральному представителю на память о замечательном вечере, как сказал судья. Он пригубил вино, прищелкнул языком, наполнил рюмки, после чего все снова стали нюхать, потягивать, издавать восторженные восклицания, восхваляя щедрого хозяина. Каждому поднесли сыр, и судья предложил прокурору начать свою обвинительную речь. Тот потребовал, чтобы зажгли новые свечи, должно быть торжественно, благоговейно, необходима сосредоточенность, внутренняя собранность. Симона принесла свечи. Чувствовалось общее напряжение, генерального представителя все это начинало тревожить, его знобило. Но в то же время он находил свое приключение очаровательным и ни за что не согласился бы от него отказаться. Только его защитник был не слишком доволен.

— Хорошо, Трапс, — сказал он, — выслушаем обвинительную речь. Вы будете поражены, узнав, что вы натворили своими необдуманными ответами, своей ошибочной тактикой. Если раньше дело обстояло неважно, то сейчас положение катастрофическое. Но смелее, я вам помогу выбраться, только не теряйте голову, это будет стоить вам нервов — выскочить целым и невредимым.

И началось. Общее откашливание, еще раз чокнулись, и прокурор под улыбки и хихиканье начал свою речь.

— Самое приятное в нашей мужской пирушке, — сказал он, поднимая бокал, но продолжая сидеть, — заключается в том, что нам удалось распознать убийство, так тонко выполненное, что оно, конечно, с блеском ускользнуло от нашей государственной юстиции.

Трапс изумился и вдруг рассердился.

— Я совершил убийство? — запротестовал он. — Послушайте, это заходит слишком далеко, защитник уже подбирался ко мне с этой дурацкой версией. — Но тут он опомнился и сам стал смеяться, еле успокоился, что за превосходная шутка, теперь он наконец понял, какое преступление хотят ему приписать, прямо животики надорвешь.

Прокурор с достоинством посмотрел на Трапса, протер монокль, вставил его снова.

— Обвиняемый, — сказал он, — сомневается в своей виновности. Вполне естественно. Кто из нас знает самого себя, кому из нас известно все о собственных преступлениях и тайных злодеяниях? Одно уже сейчас можно подчеркнуть, прежде чем страсти в нашей игре вспыхнут снова: если Трапс убийца, как я утверждаю, как я глубоко убежден, то мы переживаем необыкновенно торжественные минуты. И с полным основанием. Это радостное событие, раскрытие убийства, — событие, которое заставляет сильнее биться наши сердца, ко многому обязывает, ставит нас перед новыми задачами и решениями, и поэтому я хочу прежде всего поздравить нашего дорогого предполагаемого преступника, так как без преступника невозможно раскрыть убийство и отправлять правосудие. Итак, с особенным удовольствием — за здоровье нашего друга, нашего скромного Альфреда Трапса, которого благосклонная судьба привела к нам.

Взрыв ликования, все поднялись, выпили за здоровье генерального представителя, который благодарил — слезы на глазах — и уверял, что это лучший вечер в его жизни.

Прокурор, тоже со слезами:

— Лучший вечер в его жизни, объявляет нам наш уважаемый Трапс. Лучший — какое слово, какое потрясающее слово! Вспомним о том времени, когда, состоя на государственной службе, мы занимались нашим мрачным ремеслом. Тогда обвиняемый стоял перед нами не как друг, но как враг, и если прежде мы вынуждены были его отталкивать, то теперь мы можем прижать его к груди. Так давайте же обнимемся!

С этими словами он вскочил, сорвал Трапса со стула и заключил в объятия.

— Прокурор, милый, милый друг, — бормотал генеральный представитель.

— Обвиняемый, милый Трапс, — всхлипывал прокурор. — Будем говорить друг другу «ты». Зови меня Курт. За твое здоровье, Альфредо!

— За твое здоровье, Курт!

Они целовались, обнимались, гладили друг друга, пили друг за друга, росло умиление, царила атмосфера благоговейной дружбы.

— Как же все это изменилось, — восторгался прокурор. — Если еще недавно мы только преследовали обвиняемого от происшествия к происшествию, от преступления к преступлению, от приговора к приговору, то теперь мы обосновываем, возражаем, спорим и заключаем с выдержкой, спокойствием, добродушием, учимся ценить, любить обвиняемого, его ответная симпатия рвется нам навстречу, рождает взаимные братские чувства. А когда эти чувства установились, все дальнейшее уже дается легко, преступление перестает быть мучительным, приговор становится отрадным. Так позвольте же мне в связи с раскрытием убийства произнести слова признательности.

Трапс между тем снова в блестящем настроении:

— Доказательства, Куртхен, доказательства!

— Нужно отдать справедливость, мы имеем дело с отличным, красивым убийством. Наш дорогой преступник мог бы усмотреть в этом грубый цинизм, но ничто так не чуждо мне; красивым может быть назван поступок в двух смыслах — философском и технически виртуозном; наша маленькая компания, уважаемый друг Альфредо, отказалась от предрассудка заведомо видеть в преступлении нечто безобразное, отталкивающее и, наоборот, в правосудии нечто прекрасное, хотя, может быть, и устрашающее; нет, мы и в преступлении признаем красоту, ибо в нем, в преступлении, заключена предпосылка для торжества правосудия. Это философская сторона. Теперь оценим техническую сторону. Оценка. Я думаю, что нашел верное слово, моя обвинительная речь не будет устрашающей, такой, которая могла бы обеспокоить нашего друга, привести его в замешательство, это только оценка, которая объяснит ему его преступление, доведет до его сознания, что только на фундаменте чистого познания можно воздвигнуть безупречный памятник правосудию.

Восьмидесятишестилетний прокурор остановился, обессиленный. Несмотря на свой возраст, он говорил громким трескучим голосом, размашисто жестикулируя, при этом много пил и ел. Он отер со лба пот повязанной вокруг шеи салфеткой, вытер затылок. Трапс был растроган. Он грузно сидел в кресле, отяжелевший от ужина. Он был сыт, но не хотел отставать от четырех стариков, хотя и сознавал, что их гигантский аппетит и гигантская жажда заставили его потрудиться. Трапс был бойкий едок, но такой жизненной силы, такого обжорства ему еще никогда не доводилось видеть. Он сидел, тупо уставившись на прокурора, изумленный и вместе с тем польщенный сердечностью, с которой тот к нему обращался. Он слышал, как церковный колокол пробил двенадцать и издали, из темноты, донесся хор скотоводов: «Наша жизнь как длинная дорога…»

— Как в сказке, — изумлялся генеральный представитель, — как в сказке. — И затем: — Значит, я совершил убийство? Именно я? Меня только интересует, каким же это образом?

Судья откупорил еще одну бутылку «шато марго» 1914, и отдохнувший прокурор начал снова.

— Итак, что же произошло? Каким образом я открыл, что нашему славному другу можно приписать убийство, и притом не обычное убийство, нет, виртуозное убийство, без кровопролития, без таких средств насилия, как яд, пистолет и прочее?

Он откашлялся. Трапс сидел, напряженно уставившись на него, сигара во рту.

— Как специалист я должен исходить из положения, — продолжал прокурор, — что преступление может подстерегать нас в каждом происшествии, в каждом человеке. Первой догадкой, что в лице господина Трапса нам встретился человек, облагодетельствованный судьбой и отмеченный преступлением, мы обязаны тому обстоятельству, что текстильный вояжер еще год назад ездил в старом «ситроене», а теперь гордо разъезжает в «студебеккере». Я знаю, конечно, — продолжал он, — мы живем во времена высокой деловой конъюнктуры, и потому наша догадка была еще смутной, скорее походила на предчувствие, что тебя ждет какое-то радостное переживание, а именно раскрытие убийства. То, что наш милый друг занял пост своего шефа, что он вытеснил шефа, наконец, то, что шеф умер, — все эти факты еще не были прямыми уликами, но только моментами, которые это предчувствие укрепляли, усиливали. Подозрение, обоснованное логически, пришло только тогда, когда стало известно, от чего умер легендарный шеф: от инфаркта. Тут надо было сопоставлять, комбинировать факты, надо было проявить острый ум, чутье следователя, осторожно продвигаться, подкрадываться к правде, в обычном узнавать необычное, в определенном увидеть неопределенное, различить контуры в тумане, верить в убийство именно потому, что это казалось абсурдным, принять убийство. Рассмотрим предложенный материал. Набросаем портрет умершего. Мы о нем знаем мало, и эти сведения мы получили от нашего милого гостя. Господин Гигакс был генеральным представителем фирмы искусственной ткани «Гефестон», за которой мы охотно признаем все приятные качества, перечисленные здесь нашим милейшим Альфредо. Это был человек, осмеливаемся мы предположить, который шел на все, бесцеремонно использовал своих подчиненных, умел делать дела, хотя средства, которыми он при этом пользовался, часто бывали более чем сомнительными.

— Это верно, — воскликнул Трапс, воодушевляясь, — мошенник изображен точно!

— Далее мы можем заключить, — продолжал прокурор, — что он любил изображать здорового, сильного человека, удачливого дельца, способного выйти из любого положения, прошедшего огонь и воду, поэтому Гигакс скрывал тяжелую болезнь сердца, и, здесь мы тоже сошлемся на Альфредо, эта болезнь вызывала у него какую-то ярость, что мы легко можем себе представить, она как бы подрывала его престиж.

Непостижимо, поразился генеральный представитель, это прямо колдовство какое-то, он готов спорить, что Курт был знаком с покойным.

— Да замолчите же наконец, — прошипел защитник.

— Если мы хотим дополнить портрет господина Гигакса, — объяснял прокурор, — к этому следует добавить, что покойный обращал мало внимания на жену, которая нам представляется хорошо сложенной, соблазнительной женщиной, во всяком случае, приблизительно так выразился наш друг. Для Гигакса главным был успех, дело, видимость, фасад, и мы можем с известной долей вероятности предполагать, что он был убежден в верности своей жены, считал, что представляет собой нечто исключительное, образцового мужчину, и не допускал, что у его жены может возникнуть даже мысль о нарушении супружеской верности, и для него было бы жестоким ударом, если бы он узнал, что жена изменила ему с нашим Казановой из «Шларафии».

Все засмеялись, и Трапс хлопнул себя по ляжкам.

— Так и было! — сияя, подтвердил он. — Гигакс обо всем узнал, и это его доконало.

— Вы просто сумасшедший, — простонал защитник.

Прокурор поднялся и радостно посмотрел на Трапса, который скоблил ножом кусок сыра.

— Так, — сказал он, — а каким же все-таки образом узнал об этом старый грешник? Созналась его аппетитная женушка?

— Для этого она была слишком труслива, — ответил Трапс, — она страшно боялась гангстера.

— Гигакс сам обо всем догадался?

— Для этого он был слишком самоуверен.

— Может быть, ты сам сознался, мой милый друг и донжуан?

Трапс невольно покраснел.

— Да нет же, Курт, — сказал он, — как ты можешь так думать. Просто один из его чистоплотных деловых друзей раскрыл старому мошеннику глаза.

— Как так?

— Хотел мне навредить. Терпеть меня не мог.

— Бывают же люди, — удивился прокурор. — Но как же этот честный человек узнал о твоей связи?

— Я сам ему рассказал.

— Ты рассказал?

— Ну да, чего только не расскажешь за стаканом вина.

— Понятно, — кивнул прокурор, — но ведь ты только что сказал, что этот деловой друг Гигакса относился к тебе враждебно. Не был ли ты заранее уверен, что старый мошенник обо всем узнает?

Тут защитник энергично вмешался, даже встал, обливаясь потом, воротник его сюртука размок. Он хочет обратить внимание Трапса, разъяснил он, что на этот вопрос отвечать не следует.

Трапс был другого мнения.

— Почему же? — возразил он. — Вопрос совершенно безобидный. Мне было безразлично, узнает об этом Гигакс или не узнает. Старый гангстер вел себя по отношению ко мне так бесцеремонно, что мне вовсе не к чему было о нем беспокоиться.

На мгновение в комнате снова наступила тишина, мертвая тишина, потом разразилось веселье — шум, гомерический хохот, ураган восторга. Лысый обнял Трапса, расцеловал его, защитник смеялся так, что потерял пенсне, на такого обвиняемого просто нельзя сердиться, судья и прокурор кружились по комнате, натыкаясь на стены, трясли друг другу руки, карабкались на стулья, разбивали бутылки, от радости расшалились вовсю.

— Обвиняемый снова сознается, — гремел прокурор, сидя на ручке кресла, — милого гостя невозможно перехвалить, он играет свою роль превосходно. Случай ясен, получено последнее подтверждение, — продолжал он, раскачиваясь и напоминая старый, обветшалый монумент в стиле барокко. — Теперь обратимся к нашему уважаемому милейшему Альфредо! Значит, его выдали этому гангстеру шефу, пока он разъезжал по стране на своем «ситроене». Еще год назад! Он может гордиться этим, наш друг, этот отец четверых деток, этот сын простого фабричного рабочего. И по праву. Еще во время войны он был мелким торговцем без патента, бродягой, торгующим контрабандными текстильными товарами, спекулянтиком с черного рынка — поездом из селения в селение или пешком проселочными дорогами, часто по многу километров, через темные леса, к дальним поместьям, с грязной кожаной сумкой за спиной, а то и просто с корзинкой, облупленный саквояжик в руке. Теперь он добился многого, обосновался в деле солидно, стал членом либеральной партии в отличие от своего марксиста-отца. Но кто же станет отдыхать на ветке, на которую в конце концов взобрался, если над ней, еще выше, выражаясь поэтически, видны другие ветки с лучшими плодами? Он, правда, хорошо зарабатывает, носится на своем «ситроене» от одного текстильного предприятия к другому, машина неплохая, но наш милый Альфредо видел выныривающие справа и слева новые модели, они мчались навстречу, пролетали мимо, обгоняли его. Страна богатела, кому же не хотелось испытать это на себе?

— Точно так это и было, Курт, — просиял Трапс. — Именно так.

Прокурор чувствовал себя в своей стихии, он был счастлив, как ребенок, задаренный игрушками.

— Это легче было решить, чем сделать, — продолжал он, все еще сидя на ручке кресла, — шеф не давал ему подняться, он безжалостно использовал его, все более опутывая и соблазняя возможностью новых связей.

— Совершенно верно! — вскричал генеральный представитель возмущенно. — Вы не имеете понятия, господа, в каких клещах держал меня старый гангстер!

— Тут надо было идти на все, — сказал прокурор.

— Еще бы! — подтвердил Трапс.

Восклицания обвиняемого вдохновили прокурора: теперь он стоял на стуле, размахивая салфеткой, как флагом, забрызганный вином, на жилетке салат, томатный соус, прилипшие кусочки мяса.

— Наш друг начал продвигаться в деле, хотя тоже не совсем честно, он сам признает. Мы можем себе представить примерно, как это было. Он установил тайные связи с поставщиками своего шефа, обещал им лучшие условия, путал карты, сговаривался с другими агентами, играя одновременно на повышение и на понижение, но потом ему пришла мысль использовать другой путь.

— Другой путь? — удивился Трапс.

Прокурор кивнул.

— Этот путь, господа, вел через тахту в квартире Гигакса прямо в его супружескую постель.

Все засмеялись. И Трапс громче всех.

— Действительно, — подтвердил он, — злую шутку сыграл я со старым гангстером. Ситуация была слишком уж комическая, как я теперь вижу. Я, собственно, до сих пор стыдился этого, кому приятно себя выворачивать наизнанку, совершенно чистого белья ведь ни у кого не бывает, но среди таких близких друзей стыдиться нечего. Удивительно! Я чувствую, что меня понимают, и начинаю сам себя понимать, точно я знакомлюсь с человеком, который и есть я сам, которого я раньше знал только приблизительно, как генерального представителя в собственном «студебеккере», с женой и детьми где-то там.

— Мы с удовольствием констатируем, — сказал прокурор тепло и сердечно, — что нашему другу блеснул луч света. Поможем ему, чтобы все прояснилось окончательно. Проследим же мотивы его поведения с усердием неутомимых археологов, и мы наткнемся на великолепие погребенных преступлений. Он вступил в связь с госпожой Гигакс. Как он к этому пришел? Он увидел аппетитную бабенку, это мы представляем себе. Может быть, это было поздно вечером, может быть, зимой, часов в шесть.

Трапс:

— В семь, Куртхен, в семь!

— Город был уже ночной, с золотыми уличными фонарями, с освещенными витринами и кинотеатрами, с зелеными и желтыми световыми рекламами повсюду, все так заманчиво, соблазнительно. Он поехал на своем «ситроене» по скользкому асфальту улиц в тот квартал особняков, где жил его шеф.

Трапс с воодушевлением:

— Да, да, квартал особняков!

— Папка под мышкой, доклады, образцы, требовалось решить важный вопрос. Но лимузина Гигакса не было на обычном месте у тротуара. Несмотря на это, он пошел через темный парк, позвонил, госпожа Гигакс открыла дверь, сегодня ее супруг не вернется домой, и горничная ушла, на госпоже Гигакс было вечернее платье, нет, лучше купальный халат, но, может быть, господин Трапс все-таки выпьет аперитив, она его сердечно приглашает, и так они уселись вдвоем в гостиной.

Трапс поразился.

— Откуда ты все это знаешь, Куртхен? Это какое-то колдовство!

— Опыт, — пояснил прокурор. — Судьбы все разыгрываются одинаково. Это даже не было обольщением, ни со стороны Трапса, ни со стороны женщины, была просто благоприятная возможность, которой он воспользовался. Она сидела одна и скучала, ни о чем особенном не думала, была рада с кем-нибудь поговорить, в доме приятное тепло, и под купальным халатом в пестрых цветах на ней была только ночная сорочка. И когда Трапс, сидя рядом с ней, увидел ее белую шею, соблазнительную линию ее груди, услышал, как она болтала, как злилась на мужа, что, вероятно, почувствовал наш друг, он понял, что можно начинать, хотя на самом деле давно уже начал. И тут-то вскоре он все узнал о Гигаксе, о том, как плохо обстоит дело с его здоровьем и что любое сильное волнение может его убить, узнал его возраст, как он груб и жесток со своей женой и как твердо убежден в ее верности, — чего только не узнаешь от женщины, которая хочет отомстить своему мужу. Так тянул он эту связь, теперь уже с умыслом, ведь нужно было любыми средствами разорить шефа, будь что будет. И вот наступило мгновение, когда у него в руках было все: деловые партнеры, поставщики, белая мягкая обнаженная женщина по ночам, — так он затянул петлю, вызвал скандал. Намеренно. И это мы тоже можем себе представить: снова вечер, располагающие сумерки. Мы находим нашего друга в ресторане, скажем где-нибудь в кабачке старого города, немного слишком натопленном. Все солидно, патриотично, доброкачественно, в том числе и цены, окна в форме сердечка, дородный хозяин…