- Какое отношение имеет лейтенант Фокс к тому, что здесь сейчас произошло? - спросила Джейн.

- Ну ладно, перестаньте, - успокаивала их Барбара. - Не хватает еще, чтобы вы поссорились, вдобавок ко всему. Джон, дорогой, я знаю, что ты теперь расстроен, надеюсь, что завтра это пройдет, утром ты будешь чувстовать себя иначе.

Она спокойно поцеловала его и вышла из комнаты. За ней сразу же последовала Элиза. Джейн встала, подошла к брату и села возле него. Он потянулся к графину, но она отодвинула его, так, чтобы он не смог дотянуться.

- Что с тобой происходит? - спросила она, а когда он не ответил, ласково продолжала: - Это из-за Фанни-Розы? - Она взяла его за руку и стала перебирать его пальцы. - Видишь ли, я понимаю, что ты чувствуешь, потому что со мной происходит то же самое. Я вовсе не влюблена в Дика Фокса, "влюблена" - это такое неприятное глупое слово, но мне кажется, что он мне нравится, и я знаю, что он мною восхищается, чувствует ко мне расположение. Однако он говорит, что его в любой момент могу послать за границу, и вообще, когда находишься в армии, не следует жениться в молодом возрасте.

Джон посадил ее себе на колени.

- Бедная мой девочка, - сказал он. - Какая я скотина и эгоист, думаю только о своих переживаниях, и совсем забыл о тебе. Как смеет этот молодой идиот так легкомысленно играть твоими чувствами? У меня большое желание задать ему трепку.

Джейн рассмеялась сквозь слезы.

- Ну вот, - сказала она, - ты не желаешь мириться с тем, как ведет себя Дик по отношению ко мне, однако терпишь то же самое от Фанни-Розы. Ни тот, ни другая тут не виноваты. С какой стати молодой человек, которому предстоит служба за границей, станет связывать себя семьей? А ради чего Фанни-Розе выходить замуж и превращаться в мать семейства, если ей этого не хочется?

- У тебя гораздо больше терпения, чем у меня, сестричка, - сказал Джон. - Мне кажется, ты согласилась бы ждать своего Фокса многие годы, не испытывая от этого никаких страданий. А вот я могу стать преступником или даже убийцей, если мне придется дожидаться Фанни-Розы.

- Я уверена, что она тебя любит, - сказала Джейн. - Я видела, как она смотрит на тебя. Но ты понимаешь, она такая хорошенькая и избалованная сначала ее баловал отец, этот неумный человек, а теперь этим занимаются молодые люди, которых она встречает за границей, - что ей понадобится некоторое время для того, чтобы принять решение относительно тебя. Замужество для женщины - это очень серьезная вещь.

На какое-то время Джону захотелось поделиться с ней своими сомнениями относительно Генри, поведать ей о подозрениях, которые он старался похоронить в своей душе, однако он решил, что об этом невозможно говорить даже с ней. Это слишком личная, слишком интимная тема, ее нельзя обсуждать сейчас, когда бедняжка Джейн так расстроена, а он сам не вполне трезв.

- Ты знаешь, - тихо сказала Джейн, устремив на него взор своих карих, исполненных мудрости глаз. - То, что я собираюсь тебе сказать, не вполне прилично, и я даже не знаю, как это выговорить, но мне кажется, что у Фанни-Розы такой отзывчивый страстный характер, и если ты будешь немного посмелее, то она... она согласится... уступит твоим настояниям, и тогда ей придется выйти за тебя замуж.

Джон почувствовал, как шея у него под воротником наливается кровью. Боже правый! Джейн, его маленькой застенчивой сестренке приходят в голову те же самые мысли, что мучают его самого.

- А ведь тебе, - пробормотал он, наблюдая за ней сквозь полуприкрытые веки, - ведь тебе еще нет и восемнадцати, целых три недели осталось до твоего дня рождения.

- Я тебя, наверное, шокировала? - нерешительно спросила она.

- Шокировала? Нет, моя дорогая сестренка, нисколько. Я просто думал о том, как мало знают друг о друге братья и сестры и как много времени тратится даром, тогда как мы могли бы разговаривать о таких вещах. Бог тебя благослови. Я запомню твой совет, хотя сомневаюсь, что это принесет какую-нибудь пользу.

Джейн слезла с его колен и пригладила ему волосы.

- Не тревожься, - сказала она. - Мне кажется, все будет хорошо. У меня такое предчувствие, а ты знаешь, мои предчувствия обычно сбываются.

С этими словами она выскользнула из комнаты и побежала наверх к сестрам. Джон допил остатки вина и стал готовиться к предстоящему разговору с отцом. Он знал, что ему следует извиниться, и чем скорее он это сделает, тем лучше. Нужно только собраться с силами, пробормотать несколько слов, пообещать исправиться и как можно скорее уйти из библиотеки. Томас уже два раза заглядывал в столовую, он хочет все убрать - дальше медлить уже невозможно. И Джон стал думать, что же сказать отцу, как сформулировать свои извинения, чтобы они не звучали напыщенно и неловко, а сам бы он не выглядел абсолютным идиотом. Он поднялся с кресла и пошел, старательно передвигая ноги, через холл в библиотеку. Дверь, конечно, была закрыта. Он постучал, чувствуя себя так, словно он - Томас, явившийся к хозяину с очередной почтой, и, услышав короткое разрешение войти, открыл дверь. Отец сидел за письменным столом, занятый своей корреспонденцией, и Джону вспомнились школьные дни, когда он, бывало, в чем-нибудь провинится и ожидает порки. Отец даже не поднял глаз от письма, когда он вошел.

- Ну, что там у тебя? - коротко бросил он, перебирая бумаги в поисках какого-то документа.

- Боюсь, что за обедом я говорил несколько необдуманно, - сказал Джон. - Я очень сожалею, если мои слова показались вам оскорбительными.

Медный Джон какое-то время ничего не отвечал. Потом отодвинул бумаги и, повернувшись в кресле, посмотрел на сына, точно так же, подумал Джон, как смотрел на него в Итоне директор школы.

- Ты не оскорбил меня, Джон, - сказал отец, - ты меня разочаровал. Когда умер Генри, я надеялся, что его смерть сблизит нас, что мы станем друзьями. Этого не произошло и, как мне кажется, не по моей вине.

Он помолчал, и Джон понял, что от него ожидают ответа.

- Мне очень жаль, сэр, - проговорил он.

- Твой брат выказывал живой интерес ко всему, что касалось шахты, продолжал Медный Джон. - До своей болезни он часто ездил вместе со мной в контору Николсона, где мы втроем обсуждали все дела, и зачастую он вносил предложения, которые мы с Николсоном считали весьма разумными и полезными для дела. Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что ты ни одного раза не выразил желания поехать со мной на шахту с тех пор, как вернулся домой. Да и здесь, в Клонмиэре, тобой владеет то же самое безразличие. Здесь, в имении, тоже много дел, и Нед Бродрик был бы тебе благодарен за помощь, но он мне говорил, что почти никогда тебя не видит. Я не могу этого понять - ведь у меня каждая минута на счету, каждый час занят той или иной работой - как ты умудряешься проводить целые дни в непростительной праздности?

Снова школьный учитель, подумал Джон. Сколько раз в Итоне слышал он эти слова? Им вновь овладело привычное чувство злобного упрямства, которое он испытывал всякий раз, когда заходила речь о его лени и праздности.

- Даже в пору твоего пребывания в Линкольнс-Инн, - продолжал отец, тебе требовалось полгода на ту работу, которую я в твои годы мог выполнить за неделю.

- Мы совсем разные люди, сэр, - возразил Джон. - У вас есть способности к работе, а у меня их нет. Раз уж мы заговорили об этом открвоенно, я должен признаться, что терпеть не могу заниматься делом, к которому у меня нет способностей.

Медный Джон смотрел на него, ничего не понимая. Потом пожал плечами, словно давая понять, что дальнейшая дискуссия бесполезна.

- Тебе двадцать восемь лет, Джон, - сказал он. - Твой характер определился, и мне больше нечего тебе сказать. Итон, Оксфорд и Линкольнс-Инн тебе ничего не дали. Я не могу не испытывать разочарования, видя, как мой единственный сын пускает на ветер полученное им прекрасное образование, благодаря которому перед ним открыты широкие возможности сделаться полезным членом общества, и вместо этого усваивает все недостатки и пороки, столь характерные для национального характера в нашей несчастной стране. Мне остается только надеяться, что ты не падешь так низко, как наш сосед Саймон Флауэр.

Если бы только, думал Джон, вы обладали хоть в какой-то мере терпимостью Саймона Флауэра, его великодушием и обаянием, если бы вы понимали, как это понимает он, что молодого человека следует предоставить самому себе, мы бы ладили с вами гораздо лучше, чем это происходит на самом деле.

- Эта страна могла бы стать великой и славной, - сказал Медный Джон, если бы народ обладал инициативой, если бы у людей было чувство ответственности. К сожалению, оба эти качества у нас отсутствуют, и у тебя, к несчастью, тоже.

- Возможно, - сказал его сын, - люди совсем не стремятся видеть свою страну великой и славной.

- Чего же в таком случае желаешь ты? - гневно воскликнул Медный Джон. Поскольку ты, очевидно, и сам приналежишь к этим людям, может быть, ты меня просветишь? Вот уже сорок лет, как я пытаюсь это понять.

Джону вдруг стало жалко своего отца, с которым у него было так мало общего и который впервые представился ему не как преуспевающий бизнесмен, директор богатых медных рудников и владелец отличного имения, но как одинокий вдовец, потерявший любимого старшего сына и разочаровавшийся в младшем, человека, который, несмотря на все свои труды и усилия, не понимает соотечественников и не может добиться их любви и одобрения.

- Если говорить обо мне, - сказал Джон, - то я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое. Думают ли также и все остальные - этого я сказать не могу.

Отец его снова пожал плечами. Было очевидно, что эти двое так никогда и не сумеют найти общий язык.

- Скажи, пожалуйста, - спросил Медный Джон, - ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме своих собак?

Что было бы, если бы я сказал ему правду, думал его сын, если бы признался, какие мысли наполняют меня каждую минуту, когда я не сплю, как я ненавижу рудник, этот символ прогреса и процветания, за то, что он так изуродовал Дунхейвен; что мне невыносимо ходить по нашему имению, пока он там хозяин, потому что я не могу интересоваться тем, что не принадлежит мне, мне одному; что у меня все время дурное настроение, и поэтому я не могу прилично себя вести; что я пью больше, чем надо, потому что вся моя душа и все тело тоскуют по Фанни-Розе, дочери человека, которого он презирает; что единственное, что меня в этот момент занимает, это будет она мне принадлежать или нет, а если будет, то принадлежала ли она раньше моему брату, которого уже нет в живых; ведь если я признаюсь во всех этих вещах, он только посмотрит на меня с отвращением и велит выйти вон, а, может, даже выгонит меня из дома. Лучше уж молчать.

- Иногда, сэр, - сказал он, - я думаю о том, пришла ли в нашу бухту килига, думаю еще о зайцах на Голодной Горе, но больше всего, конечно, о борзых.

Медный Джон отвернулся, обратившись к своим бумагам.

- Мне жаль, - холодно заметил он, - что у меня нет ни времени, ни досуга предаваться вместе с тобой этим занятиям. Поскольку я не вижу смысла продолжать этот разговор, я пожелаю тебе спокойной ночи и приятного сна.

- Сокойной ночи, сэр.

Джон вышел из библиотеки и медленно направился наверх, в свою комнату в башне. Он извинился перед отцом, однако понимал, что пропасть между ними стала еще шире, чем до этого разговора.

3

Восемнадцатый день рождения Джейн пришелся на третью неделю августа, и было решено устроить по этому поводу праздник. Портрет был закончен, он висел теперь в столовой, и Барбара решила, что нужно разослать приглашения всем друзьям и живущим в округе соседям - пусть придут и полюбуются на портрет именно в день ее рождения. Двенадцать человек, которых первоначально было решено пригласить, быстро превратились в тридцать, как это частенько случается с приглашениями, и тогда Медный Джон предложил, что, поскольку они уже так широко размахнулись, не следует ли привлечь к участию в празднике и всех арендаторов Клонмиэра, приготовив для них угощение на траве перед домом - ведь нельзя же посадить их за один стол с гостями в доме. Что-то в этом духе было устроено, когда праздновалось совершеннолетие Генри, и, кроме всего прочего, как заметил Нед Бродрик, это может заставить должников впомнить о совести и погасить свою задолженность по ренте.

- Как хорошо, - сказала Элиза Барбаре, - что мы уже можем снять траур, который носим по бедному Генри, иначе мы были бы похожи на ворон в своих черных платьях.

- Если бы траур не кончился, - мягко заметила Барбара, - я бы ни в коем случае не стала приглашать гостей, я уверена, что Джейн тоэе этого не захотела бы.

- Пдатье, в котором я была на Рождество еще до смерти Генри, продолжала Элиза с удовлетворением, - здесь еще никто не видел, хотя в Бронси и Четтелхэме я его раз или два надевала, когда мы там гостили.

- Надеюсь, что оно не белое, - сказал Джон, которого забавляли разговоры об этих планах и приготовлениях. - Вам с Барбарой белое не идет, вы слишком смуглы. Только у Джейн такой цвет лица, что она может надеть белое платье.

- Вот уж я не смуглая, - сердито возразила Элиза. - Всегда считалось, что из всей семьи у меня самый светлый цвет лица. У меня на носу, по крайней мере, нет веснушек, как у Фанни-Розы.

- Фанне-Розе очень идут веснушки, - сказала Джейн, - я бы ничего не имела против, если бы у меня были такие же. Полноте, не будем сердиться и раздражаться, ведь это мой день рождения. Мне хочется как следует повеселиться, и я желаю того же самого для других. Я надену то же платье, что на портрете, и то же самое жемчужное ожерелье, и если Барбаре удастся уговорить Дэна Сюлливана поиграть на скрипке, я буду танцевать кадриль в первой паре, а партнером будешь ты, Джон. Сомневаюсь, чтобы отец согласился танцевать со мной, даже в день моего восемнадцатилетия.

- Весьма польщен, сударыня, - сказал Джон с почтительным поклоном, - но тебя будут так осаждать офицеры гарнизона, что любящему брату не достанется ни одного танца.

Погода в этот знаменательный день была великолепная; по мере того, как близился вечер, волнение все возрастало, и вскоре один за другим стали прибывать арендаторы, еще раньше, чем гости, приглашенные в замок; большинство из них восприняли приглашение подозрительно, и всячески старались спрятать свою подозрительность за улыбками, поклонами, книксенами и преувеличенными комплиментами в адрес хорошей погоды, хозяина, оказавшего им эту честь, и всех трех мисс Бродрик, славящихся своей необыкновенной красотой и многочисленными достоинствами. Барбара позаботилась о том, чтобы угощение, приготовленное для "дворовых" гостей, было как можно более обильным, не вдаваясь при этом в крайность, и вскоре каждый мужчина, женщина и ребенок, проживающие на землях Клонмиэра, получили свою долю еды. Между ними расхаживал Нед Бродрик, одетый в старый синий бархатный камзол, принадлежавший в свое время их общему с Джоном Бродриком отцу. Он надевал этот камзол только в самых торжественных случаях, таких, как свадьба или похороны, а вместе с ним - огромную бобровую шляпу с широкими полями - злые языки утверждали, что именно в этом наряде он зачинал своих многочисленных отпрысков. Нед получал огромное удовольствие от этого празднества, ибо любил прохаживаться в таких случаях среди арендаторов, соглашаясь со всеми, говоря каждому то, что ему всего приятнее, ловя ухом слухи и сплетни, чтобы передать их дальше и таким образом способствовать их распространению.

- Мастер Джон, если мне позволительно будет заметить, - говорил он нараспев, своим слегка дрожащим голосом, - вы никогда в жизни не выглядели так великолепно, и это святая правда. А каких успехов добились ваши прекрасные собачки. Слава о них гремит на всю округу, так, по крайней мере, я слышал, когда был намедни в Мэнди.

- Надо же мне чем-нибудь занять свое время, Нед, разве не так? - сказал Джон, вспоминая о том, что не далее как на прошлой неделе приказчик ворчал и жаловался его отцу, что "мастер Джон нисколечко не помогает мне по делам имения".

- Конечно, надо, - соглашался старый лицемер. - Кабы не мои старые ноги, я бы и сам охотно побегал вместе с вами. А какой прекрасный человек мистер Саймон Флауэр, что позволяет вам держать ваших борзых на своей псарне. А дочка у него, ну точь-в-точь такая же красивая, как и он сам.

- Мисс Флауэр скоро будет здесь, - сказал Джон, - ты вполне можешь преподнести ей свои комплименты лично.

- Ах, вот вы и смеетесь надо мной, мастер Джон, - говорил приказчик с нарочитой шутливой фамильярностью. - На что нужен мисс Флауэр старый гриб вроде меня? Гляньте-ка на мисс Джейн, как она похожа на свою бедную маменьку, ну точная копия, да и только. Нынче все в один голос это говорят. - И он направился к своей младшей племяннице, забыв, что две минуты тому назад он столь же горячо утверждал, разговаривая с кем-то из подвыпивших арендаторов, что Джейн всегдя была, есть и будет точной копией своего отца.

Джон засмеялся и пошел к аллее, по которой будут следовать подъезжающие экипажи, думая о том, как мудр его дядюшка Нед в своей нехитрой философии; он всегда приспосабливает свое настроение и свою речь к тому человеку, с которым в данный момент разговаривает, чтобы его не обидеть, и как бы неискренни и фальшивы не были его слова, они всегда произносились с приятной улыбкой, и главной его задачей было доставить человеку удовольствие, а отнюдь не огорчить его или, не дай Бог, восстановить против себя.

Тем временем начали понемногу съезжаться гости. К пристани в бухте причалили лодки, из которых стали выскакивать офицеры гарнизона, каждый в форме своего полка, припомаженные и прифранченные, и Джон видел, как задрожала ручка Джейн, державшая зонтик, когда она стояла рядом с отцом возле замка.

Ее тут же окружили, и бедный доктор Армстронг, которому удалось урвать несколько минут наедине с ней, пока не явилась вся эта толпа, оказался на отшибе, и ему пришлось пойти в дом и любоваться там на ее портрет.

Барбару можно было видеть и там, и тут, и повсюду, она следила за тем, чтобы у каждого были сандвич, кусочек кекса и бокал домашнего вина, в то время как Элиза, которую сильно стесняло ее челтенхэмское платье, ставшее ей чересчур узким, оттого, что она за это время располнела, должна была довольствоваться вниманием наименее привлекательных и не таких интересных офицеров, которые не сумели пробиться к Джейн.

Джон дошел до самого парка, и только тогда увидел всадников, ожидаемых с таким нетерпением. Это были Фанни-Роза и ее грум, следовавший за ней на некотором расстоянии. На ней была зеленая амазонка, под цвет глаз, а на голове - смешная крошечная соломенная шляпка, из-под которой выбивались каштановые локоны.

- Маменька просила ее извинить, - сказала она, протягивая Джону руку. Она сказала, что никуда не выезжает, поскольку все еще носит траур по своему отцу. А папу я оставила дома с Матильдой, они играют в карты в конюшне с кучером и вашим псарем. Поэтому я к вам сюда и приехала в сопровождении только одного грума. Я им предложила, чтобы они взяли с собой карты и приехали тоже, но они предпочли остаться дома. Кроме того, у Матильды нет платья.

- Судя по тому, что я знаю о Матильде, - заметил Джон, - даже если бы оно у нее было, она все равно не знала бы, что с ним делать. Позвольте вам, к тому же, напомнить, что когда я вас в первый раз увидел, вы были без чулок, и волосы у вас были растрепаны.

- Правильно, Джон, а после этого вы видели меня и вовсе без всего, ответила ему Фанни-Роза. - О, не краснейте и не хмурьтесь, и не кивайте в сторону бедняжки Недди. Он глух, как пень. А теперь скажите мне, пожалуйста, что мы будем делать, кроме как любоваться портретом Джейн и пить домашнее вино, приготовленное Барбарой?

- Будем танцевать кадриль под скрипку Дэнни Сюлливана.

- Я не уверена, что мне так уж хочется танцевать кадриль. Я гораздо больше люблю танцевать так, как танцуют сельские девчонки на рыночной площади в Эндриффе, задрав юбки выше колен.

- Значит, так и потанцуете. Но только для меня одного, а не для всех офицеров гарнизона.

- Мне кажется, офицерам это тоже понравилось бы, они нашли бы такие танцы весьма занимательными.

- Я в этом нисколько не сомневаюсь. Но если вы будете показывать им свои нижние юбки, я схожу в свою комнату за ружьем и застрелю вас.

Джон продолжал идти возле лошади до тех пор, пока они не дошли до деревьев позади дома, где от аллеи отходит дорожка, ведущая к конюшням, куда они и направились, оставив там лошадей на попечение грума; а Фанни-Роза, спешившись, вошла в замок через заднюю дверь, а потом поднялась наверх в отведенную ей комнату, чтобы переодеться. Через пять минут она уже снова сошла вниз, еще более очаровательная, чем всегда, и, взяв Джона под руку с видом собственницы, что привело его в неописуемый восторг, направилась в столовую, где находился портрет. В столовой было полно людей, они пили, ели, восхищались сходством Джейн с портретом, и Джону забавно было наблюдать, насколько поведение Фанни-Розы в обществе отличалось от того, как она вела себя наедине с ним или в Эндриффе, среди своих. Ибо у себя дома это была беззаботная, нетерпеливая, необузданная и капризная Фанни-Роза, такая близкая его сердцу, тогда как здесь она была любезной и благовоспитанной, так что ее вполне можно было принять за великосветскую даму.

- Клонмиэр отлично выглядит во время праздника, - сказала она Джону. Я люблю, когда вокруг замка гуляют люди, а в доме полно гостей. Сразу чувствуется жизнь, и становится весело. Почему это ваш слуга не носит ливреи? Наши всегда в ливреях. Это гораздо приличнее, чем просто черный сюртук.

- Мы здесь слишком далеки от цивилизации и редко принимаем у себя людей, - с улыбкой отвечал Джон. - Смотрите, Дэн Сюлливан настраивает свою скрипку. Пойдемте посмотрим, как будут танцевать.

Гостиную освободили от мебели, Барбара села за клавикорды, рядом с ней поместился Дэн Саллюван, и раздались вступительные такты кадрили. Партнер Барбары, привыкший к более живому темпу деревенской джиги, чем к степенному ритму, который от него требовался, с большим трудом подлаживался к размеренной манере мисс Бродрик, и если результат и не удовлетворил бы залу Благородного Собрания в Бате, то все равно, в этой музыке была определенная живость, довольно приятная на слух. Джейн, разрумянившаяся и счастливая, забыв о том, что пригласила Джона, стояла во главе вереницы танцующих в паре с неугомонным Диком Фоксом, и Джон, смеясь, протянул руку Фанни-Розе. Зрелище молодости и красоты, развернувшееся перед Дэном Сюлливаном нарядные платья дам и алые мундиры офицеров гарнизона - произвели на него такое действие, что он не мог ему противостоять и оказался во власти своей скрипки. Кадриль после первых же фигур была забыта, и в воздухе раздалась веселая живая мелодия джиги, такая заразительная, так властно призывающая к шалостям и проказам, что очень скоро церемонии были отброшены, молодые офицеры подхватили своих дам, обняв их за талию, и зала наполнилась топотом ног, свистками, пением и смехом. "Ну точно, как парни и девушки на килинской ярмарке", - как сказала старая Марта. Представители старшего поколения, качая головами, направились в столовую. Медный Джон, считая, что ничего непозволительного произойти не может, пока Барбара сидит за клавикордами, удалился в библиотеку, взяв с собой двух-трех друзей, и плотно притворил за собой дверь, чтобы им не мешало это шумное веселье.

Тени летней ночи подкрались к стенам замка, из-за Голодной Горы поднялась огромная луна, осветив воды бухты, а Дэн Сюлливан продолжал играть, как безумный, и звуки веселой музыки неслись сквозь открытые окна на лужайку перед домом. Безумие охватило и арендаторов, собравшихся перед замком, уже достаточно разгоряченных едой и питьем, и не прошло и нескольких минут, как девушки сняли свои шали и сбросили туфли, а мужчины скинули куртки, и все пустились в пляс под луной у серых стен замка.

Кто-то из офицеров заметил их из окна.

- Пойдите сюда, - позвал он свою даму, - посмотрите, к чему привел ваш пример! - Через минуту во всех окнах появились счастливые лица, и Фанни-Роза, раскрасневшаяся, с озорным блеском в глазах, который Джон замечал и раньше, обернулась к нему и сказала:

- Пойдемте туда, к ним. Станем танцевать босиком на траве.

Доктор Армстронг пробормотал, что все уже натанцевались и что скакать по траве при лунном свете не очень-то прилично.

- Наплевать на приличия! - воскликнула Фанни-Роза, таща Джона за руку, - они только отравляют всем существование. Пошли! Все за мной! - И все побежали вниз по лестнице, через холл, за дверь и на лужайку - нарядные платья мнутся, прижатые к мундирам, маленькая ручка в митенке крепко сжата в сильной руке, затянутой в белую перчатку - и вот они смешались с простым народом и танцуют на траве, которая сверкает, как серебряный ковер под таинственными белыми лучами луны. Они плясали - гости вместе с арендаторами, - чопорные молодые офицеры и высокомерные барышни, - плясали, как безумные, как дикие обитатели отдаленных загорных селений, словно лунные лучи околдовали их всех до единого, и только тогда, когда луна поднялась высоко в небо, над самым островом Дун, только тогда Дэн Сюлливан, отирая обильный пот с лица, отложил свою скрипку и склонил усталую голову на руки, а сказочный народ, который он вызвал к жизни прикосновением своей волшебной палочки, превратился в обыкновенных смертных - у них ломило спину, ныли усталые ноги, лица покраснели, а волосы растрепались.

Селяне один за другим разошлись, смеясь, переругиваясь и вздыхая, обсуждая "совершеннолетие мисс Джейн" - память о нем послужила пищей для пересудов на многие дни. Было приказано подать для гостей кареты, для офицеров гарнизона были поданы лодки, а хозяин Клонмиэра Джон Бродрик, на глазах у которого его замок вернулся на эти несколько часов в эпоху варварства, стоял у парадных дверей, желая своим гостям счастливого пути вполне искренне, а не просто из вежливости.

- Это в последний раз, - твердо заявил он. - В последний раз.

Барбара и Элиза, вспомнив о приличиях и с сожалением расставаясь с бурным весельем, взяли себя в руки и провожали уезжавших гостей, кланяясь и улыбаясь, в то время как Джейн, все еще исполненная бунтарского духа, куда-то исчезла, чтобы проститься с лейтенантом Диком Фоксом.

А в конюшне Джон и Фанни-Роза склонились над уснувшим эндриффским грумом. Он был мертвецки пьян и абсолютно беспомощен.

- Он не способен сегодня ехать со мной домой, - сказала Фанни-Роза, которая снова переоделась в зеленую амазонку, а шляпку держала за ленты так, что она волочилась по земле.

- Я поеду с вами вместо него, - сказал Джон, - и всю дорогу нам будет светить луна.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

- Вы не успеете еще и сесть на лошадь, - сказала она, - как я буду уже дома.

Подведя свою лошадь к колоде, она вскочила в седло, схватила поводья и, размахивая хлыстом перед лицом Джона, выехала со двора конюшни, глядя на него через плечо и заливаясь хохотом. Джон крикнул Тиму, чтобы тот седлал его лошадь, и через несколько минут мчался за ней, ведя в поводу лошадь грума, а Фанни-Роза, увидев, что ее преследуют, пустила лошадь в галоп, хохоча еще громче прежнего. Он гнался за ней по аллее, мимо дома привратника, через весь Дунхейвен и догнал ее только тогда, когда она сама натянула поводья у подножья Голодной Горы.

- Так можно сломать себе шею, - сказал он, - если мчаться таким дьявольским аллюром.

- Ничего с вами не случится, сам черт тому порукой, - отвечала Фанни-Роза, - он не позволит мне сбиться с пути. О, Джон, какая луна...

У их ног простирался залив Мэнди-Бэй, словно скатерть, сотканная из серебра, а над дорогой таинственной громадой высилась сама Голодная Гора.

- Поедемте наверх, в папоротники, - предложил Джон.

Они свернули с дороги и тихим шагом поехали по тропинке, той самой, по которой они шли в прошлый раз, почти год тому назад, в тот день, когда был пикник. Тогда трава на Голодной Горе была нагрета солнцем, горы и папоротники хранили тепло сентябрьского солнца. Сегодня на залитой лунным светом горе царили тишина и покой. Джон спешился и обхватил Фанни-Розу за талию, чтобы помочь ей сойти с лошади. Она прислонилась щекой к его щеке и обняла его за шею. Он отнес ее в папоротник и лег рядом, любуясь серебристым блеском ее волос.

- Вам весело было сегодня? - спросил он ее.

Она ничего не ответила. Дотронулась рукой до его лица и улыбнулась.

- Вы меня когда-нибудь полюбите? - задал он ей новый вопрос.