- Как вы поживаете, Джон?

Подняв голову, он улыбнулся, потому что это была Фанни-Роза, призрак со склона Голодной Горы, и полутора лет, прошедших с момента их встречи, как не бывало, это было словно вчера, и в памяти отчетливо и ясно возникли прикосновение ее руки, тепло ее губ, когда она лежала в его объятиях среди папоротников.

И вот он уже в гостиной, сидит возле нее, ему что-то говорит Барбара, они оживленно беседуют, смеются, едят печенье. Он слышит свой голос, предлагающий Бобу Флауэру рюмку мадеры.

- Отец уехал на шахту, - говорила Барбара, - но в пять часов он вернется к обеду, как обычно. Вы, господа мужчины, отправляйтесь на рыбалку, пока стоит хорошая погода.

- Я бы тоже хотела поехать, - сказала Фанни-Роза. - А что, Джон разрешает дамам находиться на его яхте?

- О, конечно! - поспешно отозвался Джон. - Конечно, разумеется... Я никак не думал, что вам захочется...

И - о, какое счастье! - все нужно было планировать заново, ибо если в рыбалке будет участвовать Фанни-Роза, ее будет сопровождать Джейн, а так как Бул-Рок - это слишком далеко, и на море может случиться волнение, им придется держаться возле острова; в корзины пришлось добавить еды, а Фанни-Розу снабдить одной из шалей Барбары, на случай, если поднимется ветер. Какое это счастье - спуститься к бухте и подвести яхту к пристани, чтобы Джейн и Фанни-Роза могли подняться на борт, а потом, откинув волосы со лба и засучив рукава выше локтя, прокричать Бобу команду "Отдать концы!" и, после того, как будут подняты паруса и поставлен на место руль - вперед, к выходу из бухты, в открытые воды Дунхейвена, где раскорячился вытянутый в длину остров Дун, за ним - открытое море, а налево - зеленая громада Голодной Горы, сверкающая на солнце.

Как приятно перестать дуться, стесняться, жалеть и ненавидеть себя за свои настроения, и вместо этого делать то, что любишь - плыть под парусом, так что волосы развевает ветер, а рядом сидит Фанни-Роза. Она не изменилась, разве что стала еще прелестнее, и в ее движениях появилась грация, которой не было прежде. Зеленая шаль, данная ей Барбарой, была совершенно того же цвета, что ее глаза. Она небрежно накинула ее на плечи, смотрела снизу вверх на Джона и улыбалась; ее улыбка таила в себе обещание, а обещание сулило надежду.

- Я слышала, что ни один человек в стране не знает о собачьих бегах столько, сколько вы, - сказала она. - Расскажите мне, чем вы занимались все то время, что мы не виделись.

Он начал говорить о своих собаках, сначала нерешительно, боясь, что она не будет слушать, а потом со все возрастающей уверенностью, рассмешив ее рассказом о толпах, собирающихся на бегах, о владельцах собак, о зависти и обманах, процветающих в их кругу.

Боб тоже выказал интерес к его рассказу, задавая множество вопросов. Как приятно, думал Джон, хоть раз в жизни выступить в качестве авторитетного лица, знать, что его мнение о единственном предмете, с которым он по-настоящему знаком, выслушивается с уважением.

Они встали на якорь у западного берега острова Дун, с тем чтобы позавтракать мясными пирожками и бутербродами с кресс-салатом, и вдруг Боб Флауэр, взглянув на казармы, вспомнил про своего приятеля, который недавно был послан в должности адъютанта в расквартированный на острове батальон, и тотчас же поступило предложение всему обществу сойти на берег, пройтись до офицерских казарм и попытаться его найти. Джон взглянул на невинное личико своей сестры, и ему пришло в голову, что, возможно, Дик Фокс в этот самый момент наблюдает за ней из своей комнаты, вооружившись подзорной трубой.

Когда яхта подошла к пристани, Фанни-Роза заявила, что не желает выходить на берег, она приехала сюда для того, чтобы любоваться водой, а вовсе не для того, чтобы угощаться сомнительного качества кларетом в гостиной у офицеров, а с Джейн ничего худого не случится под эскортом такого положительного человека, как Боб; ведь всем известно, что Боб - воплощенная осмотрительность. Итак, Джейн сошла на берег, очень хорошенькая и застенчивая, опираясь на надежную руку Боба, и конечно же, исключительно по счастливой случайности на тропинке в этот момент появился лейтенант Фокс, направляясь им навстречу.

Джон повернул яхту на восток, в сторону Голодной Горы, и теперь, когда он оказался наедине с Фанни-Розой, его охватила странная скованность. Он не мог говорить, уверенный, что его слова покажутся ей глупыми и ненатуральными. Он неотрывно смотрел на парус, боясь взглянуть на свою спутницу. Там, на той стороне, лежала земля, к небу вздымалась огромная гора. Она казалась далекой и недосягаемой, вершина ее золотилась на солнце, и он подумал об озере, какое оно, должно быть, холодное.

- Вы помните пикник, который здесь устраивали в позапрошлом году? спросила Фанни-Роза.

Джон ответил не сразу. Он хотел посмотреть на нее и не смел. Вместо этого он еще круче повернул парус, поставив яхту к ветру.

- Я очень часто о нем думаю, - выговорил он наконец.

Она повертелась на своем месте, поправляя подушки за спиной, и вдруг ее рука оказалась на его колене, вызвав в его душе невыразимо-мучительный восторг.

- Как было весело, - сказала она, - мы отлично провели там время.

Она говорила тихим голосом, даже грустно, словно размышляя о прошлом, которое уже не возвратится, и Джон пытался понять, что она вспоминает: их ли ласки и поцелуи в папоротнике или смех Генри, его улыбку. Джона снова охватили ревность, прежняя тоска, сомнения, нерешительность, и, резко повернув яхту, он повел ее прочь от Голодной Горы в открытое море. Лодку слегка качнуло на волне, она черпнула бортом, и струйка воды подобралась к ее ногам. Фанни-Роза, не говоря ни слова, скинула туфли и еще плотнее прижалась к коленям Джона.

- Вы ведь часто виделись с Генри в те несколько месяцев до его смерти, правда?

Наконец-то он выговорил эти слова. Он не мог поверить, что это действительно случилось. На сей раз он заставил себя посмотреть на нее, ожидая увидеть на ее лице печаль, признаки грусти, от которых ему стало бы еще больнее, но видел только спокойный профиль, обращенный к морю. Фанни-Роза стряхнула с волос клочки пены и подобрала свои стройные босые ножки под юбку.

- Да, - сказала она. - Ему очень нравилось в Неаполе. Как жаль, что он уехал в таком состоянии, больной и измученный. Мы все очень тяжело переживали его смерть.

Она говорила спокойным светским тоном. Конечно же, она не могла бы так говорить, если бы испытывала к Генри нежные чувства, а он отвечал бы ей взаимностью.

- Генри всегда любил людей, любил новые места. В этом смысле мы с ним не похожи.

- Вв вообще совсем на него непохожи, - сказала Фанни-Роза, - волосы у вас темнее, и плечи такие широкие. Генри больше походил на Барбару.

Какое это имеет значение, думал Джон, в то время как яхта кренилась под свежим ветром, кто из нас темнее или светлее или кто на кого похож. Единственное, что я хотел бы знать, это какие чувства они испытывали друг к другу, и еще: почему Генри так внезапно уехал и почему так резко ухудшилось его здоровье. Любили они друг друга или нет, была ли у них ссора, и не о ней ли думал Генри в свои последние часы, лежа одиноко в гостиничном номере в Сансе? Об этой самой Фанни-Розе, которая сидит теперь рядом с ним? Лодка нырнула, море искрилось и сверкало на солнце, а Фанни-Роза, смеясь, встала рядом с ним на колени и обхватила его за плечи.

- Вы что, хотите меня утопить? - воскликнула она, откидывая ему волосы со лба.

- Ни в коем случае, - ответил он, поставив лодку по ветру, бросив руль и обнимая ее обеими руками, в то время как она целовала его в губы.

В этот момент он понял, что никогда не узнает, чем был для нее Генри в Неаполе, и никто этого не узнает. Если бы даже и можно было бы что-то рассказать о том, как человек покинул Италию, исполненный горечи и разочарования, для того, чтобы умереть в одиночестве в отеле французского городишки, это все равно никогда рассказано не будет - тайна навеки похоронена в ее сердце. До конца своих дней Джон будет гадать, сомневаться, рисовать в уме разнообразные картины, связанные с этими месяцами в Неаполе; снова и снова его будет мучить бессмысленная ревность, от которой он так никогда и не излечится.

Генри умер. Его брата, обаятельного и веселого, больше нет на свете, тогда как Фанни-Роза, живая, здесь, в его, Джона, объятиях. Такое сладостное, невыразимое счастье не может обернуться ядом.

- Ты выйдешь за меня замуж, Фанни-Роза? - спросил он.

Она улыбнулась, оттолкнула его руки и снова уселась на кормовой скамеечке.

- Вы потопите яхту, если не займетесь ею немедленно, - сказала она.

Он схватился за парус и за руль, и снова повернул яхту к острову Дун.

- Вы не ответили на мой вопрос, - настаивал он.

- Мне всего двадцать один год, - сказала она, - и я пока еще не собираюсь выходить замуж и начинать семейную жизнь. Ведь на свете так много веселого и интересного.

- Что, например, вы имеете в виду?

- Я люблю путешествовать, люблю бывать на континенте. И вообще люблю делать то, что мне нравится.

- Все это вы сможете делать, когда станете моей женой.

- О нет, это будет уже совсем не то. На континенте я буду всего-навсего миссис Бродрик, и знакомые мужчины станут думать: "Ах, она ведь вышла замуж, у нее медовый месяц", и перестанут обращать на меня внимание. И мне придется носить дома чепчик, совсем такой же, как на маменьке, и вести разговоры о вареньях, соленьях, всяком шитье и слугах. А я терпеть этого не могу.

- Никто от вас этого не ожидает. Если вам захочется путешествовать, мы тут же куда-нибудь отправимся. Захочется покататься на яхте - поедем на яхте. Если вам вздумается прокатиться по снежку до Слейна, запряжем коляску и покатим в Слейн, даже если придется загнать лошадей. Как видите, я буду весьма покладистым мужем.

Фанни-Роза рассмеялась. Она поглядывала на Джона украдкой, краешком глаза.

- Я думаю, что так, наверное, и будет, - сказала она. - А что получите вы от этой сделки?

- Я получу вас, - сказал он. - Разве этого не достаточно для человека?

Джон посмотрел на нее, и в тот самый момент, когда он произносил последние слова, ему пришла в голову мысль, что это, конечно, неверно, что она никогда не будет принадлежать ни ему, ни кому-либо другому, ибо человек, за которого она выйдет замуж - кто бы он ни был, - получит только какую-то часть Фанни-Розы: улыбку, ласку, словом, то, что ей угодно будет подарить, поивнуясь минутному порыву. Настоящая Фанни-Роза ускользнет, останется недосягаемой.

Они снова подошли к острову со стороны гарнизона, и там, на дорожке, их ожидали Боб Флауэр и Джейн, а вместе с ними Дик Фокс и приятель Боба, адъютант. Снова люди, оживленная беседа, и близость между ними нарушилась, ее пришлось отложить до другого раза, возможно, до другого дня.

- Лейтенанта Фокса и капитана Мартина мы забираем с собой, они будут у нас обедать, - объявила Джейн.

Все они погрузились на яхту, и этот чертов Мартин все время пялил глаза на Фанни-Розу. И вот снова вверх по заливу, к причалу возле дома, там все общество высадилось на берег, а он занялся яхтой, крепко привязав ее до вечера.

Он смотрел, как все они поднялись на берег и направились к дому. Барбара вышла им навстречу вместе с Элизой, которая при виде незнакомого офицера приняла важный вид, а Джон поднял голову и смотрел, как Фанни-Роза отдает Барбаре шаль и благодарит ее. Потом она вернулась, чтобы полюбоваться садиком, устроенным у оконечности бухты.

Она указывала на молодые ирисы, переговаривалась, обернувшись через плечо, с Барбарой, и когда она стояла, глядя на цветы, а солнце играло в ее волосах, освещая серьезное задумчивое лицо, он понял, что ни одна картина из тех, что он во множестве рисовал себе в грустные одинокие часы, не может сравниться с тем, что он видел сейчас в действительности. Девушка-призрак его мечтаний воплотилась в реальность, которая наполнит его бессонные часы радостью и мукой.

- Вы не слишком устали? - спрашивала Барбара, когда они поднялись по крутому берегу и вышли на подъездную аллею перед замком.

- Нет, - ответила Фанни-Роза. - Я никогда не устаю. Ведь на свете так много интересного, все нужно посмотреть, все нужно узнать.

Она взглянула на Джона, который все еще возился с лодкой, а потом перевела взгляд на мощные серые стены, на открытые окна, на башню и высокие деревья, окружающие замок.

- Как здесь красиво, - воскликнула она, а потом, небрежно откинув волосы, упавшие на лицо, спросила: - Теперь, когда Генри умер, все это будет принадлежать Джону?

- Да, - ответила Барбара. - Наше имение - майорат, оно не подлежит отчуждению, значит, оно отойдет Джону, и все остальное тоже. Бедный Генри! Но, с другой стороны, мне кажется, что из двух братьев именно Джон больше любит Клонмиэр.

Фанни-Роза ничего не сказала, она, казалось, забыла о своем вопросе. Нагнувшись к подбежавшему терьеру, она ласково гладила собаку.

Как она изменилась к лучшему, думала Барбара, как она очаровательно, как прекрасно держится - ни следа этого глупого буйства и распущенности, которые она унаследовала от Саймона Флауэра. Даже доктор Армстронг, на что уж строгий судья, и тот не мог найти изъяна в ее красоте, не мог обнаружить скрытого порока, таящегося за совершенными чертами лица.

2

Однажды утром во время завтрака из Данкрума прискакал один из грумов с известием, что у Роберта Лэмли накануне вечером случился удар, и мало надежды на то, что он выживет. Медный Джон тотчас же велел заложить экипаж и отправился в имение своего партнера. Приехав, он нашел Роберта Лэмли без сознания, и доктор Армстронг, которого вызвали незадолго до этого, высказал мнение, что больному осталось жить всего несколько часов. Его сыну Ричарду, который находился за границей, отправили письмо, однако было мало надежды, что он успеет приехать и застанет отца в живых. С сестрой, миссис Флауэр, у Ричарда были неважные отношения, а к зятю своему, Саймону Флауэру, он относился с крайним неодобрением, так что миссис Флауэр, прибывшая в Данкрум следом за Медным Джоном, очень волновалась, опасаясь крупных семейных неприятностей. Ее, по-видимому, больше беспокоила перспектива встречи с братом, когда он приедет, чем то, что ее отец находится на смертном одре.

- Вот увидите, - говорил Медный Джон своему семейству на следующий день, когда было получено известие от доктора Армстронга о том, что ночью старик скончался, - Саймон Флауэр получит только то, что заслуживает, грубо говоря - шиш с маслом. Я буду очень удивлен, если он или его жена будут упомянуты в завещании.

- Это будет очень жестоко по отношению к миссис Флауэр и девочкам, сказала Барбара. - Нам всегда казалось, что старый джентльмен так к ним привязан, едь он гораздо больше времени проводил в Эндриффе, чем в Данкруме. Он несомненно что-нибудь им оставит, а если не оставит, то Ричард Лэмли исправит упущение отца.

- Ричард Лэмли, скорее всего, окажется таким же несговорчивым упрямцем, как и его отец, - заметил Медный Джон, - и мне будет не очень-то приятно иметь его своим компаньоном. Очень хотелось бы откупить у него его долю, так чтобы весь концерн оказался полностью в моих руках. Однако посмотрим, как это будет.

Он провел в Данкруме два дня, присутствовал на похоронах и при чтении завещания, а когда вернулся домой, дети отметили, что старик находится в превосходном настроении.

Он снял с шляпы креп, отбросил его в сторону и сразу же сел за стол, на котором был сервирован обильный обед, состоящий из жареной баранины с картофелем, не сказав ни слова до тех пор, пока не был утолен первый голод.

- Итак, - проговорил он, наконец, откинувшись на спинку стула и глядя на сына и дочерей. - Сегодня я сделал весьма важное дело: убедил Ричарда Лэмли в том, что это будет в его интересах, если он продаст мне свою долю акций нашего рудника.

Он улыбнулся, вспомнив, как все это происходило, и разминая пальцами кусочек хлеба.

- Надо признать, - продолжал он, - что надежды, связанные со второй шахтой, не оправдались. Ричард сам указал мне на это, и мне нечего было возразить. Шахта достигла слишком большой глубины. Не так давно компании пришлось выложить свыше трех тысяч фунтов за установление еще одной паровой машины, и пока еще нет надежды на то, что эти расходы скоро себя оправдают. Я ему откровенно сказал, что разработка месторождения - это весьма рискованное предприятие для его владельцев, и вполне возможно, что дальнейшее углубление шахты было бы небезопасно. "Я готов, - сказал я ему, вести дальнейшие разработки на других участках горы, однако нельзя сказать, насколько они будут плодотворны. Если хотите, я дам вам хорошую цену за вашу долю, вполне возможно, что это избавит вас от значительных денежных потерь. Может быть так, а может быть и эдак. Вы сами должны решить, как вам следует поступить.

Медный Джон снова взялся за нож и вилку и продолжал есть.

- Ну и как, решился мистер Ричард Лэмли продать свою долю? - спросила Элиза.

- Решился, - ответил ее отец. - И, если говорить честно, я не думаю, что он пожалеет о своем решении. Я уплатил за его долю весьма крупную сумму и сохранил за собой аренду еще на семьдесят лет. Если у тебя будут сыновья, Джон, они к тому времени достигнут весьма преклонных лет и будут сами решать, нужно сохранять аренду на будущее или нет. - Он засмеялся и посмотрел на дочерей. - Я полагаю, - сказал он, - что к этому времени в недрах Голодной Горы останется не так уж много меди.

"Семьдесят лет, - думала Джейн, - тысяча восемьсот девяносто девятый год. Никого из нас, сидящих сейчас за этим столом, уже не будет в живых".

Медный Джон наполнил свой стакан и пододвинул графин сыну.

- А что сказано в завещании? - спросила Барбара.

- Ах, завещание, - отозвался ее отец, пренебрежительно махнув рукой. Именно так, как я говорил. Все решительно отходит Ричарду Лэмли. Мне кажется, миссис Флауэр получает несколько сотен в год и некоторые картины. Нужно отдать ей справедливость, она приняла это с достоинством. Надеюсь, у нее хватит ума не дать мужу доступа к этим деньгам. Поведение Саймона Флауэра после похорон нельзя назвать иначе, как позорным. Когда пришло время читать завещание, его не могли отыскать и наконец обнаружили вместе с одним из слуг - я его знаю, он всегда внушал мне подозрения, - в буфетной, где эта парочка угощалась портвейном бедняги Роберта Лэмли. Нечего и говорить, он был не в состоянии прослушать, как будет читаться завещание его тестя, и заснул в середине процедуры. Я не сомневаюсь в том, что Ричард Лэмли не потерпит его присутствия в своем доме. Когда пришло время разъезжаться, он немного пришел в себя, и очень жаль, ибо вместо того, чтобы молчать и стыдиться своего поведения, он пожелал сам править лошадьми, и последнее, что я видел, была несущаяся во весь опор коляска, миссис Флауэр, которая крепко вцепилась в свою шляпку, чтобы она не слетела, и Саймон Флауэр на козлах, орущий песни. Когда-нибудь он свернет себе шею, и поделом, ничего другого он не заслуживает.

- Боюсь, что теперь, когда не будет денег на ремонт, замок Эндрифф окончательно разрушится, - вздохнула Барбара. - Бедная миссис Флауэр, бедная Фанни-Роза! Как мне жаль их обеих.

- О Фанни-Розе беспокоиться нечего, - сказала Элиза. - Боб Флауэр мне говорил, что у нее куча поклонников, готовых на ней жениться, весь вопрос только в том, кого она выберет. Ее последнее увлечение - один из родственников ее дядюшки-графа. У молодого человека, кажется, тоже есть титул.

- Ясно одно, - сказал ее отец. - Я, конечно, очень сожалею о смерти Роберта Лэмли, хоть он и был старым человеком, однако наша семья от всего этого только выиграла.

Всстав из-за стола, он направился в библиотеку, чтобы заняться, как обычно, корреспонденцией, помедлив с минуту в надежде, что Джон пойдет вместе с ним и будет расспрашивать о деталях проведенных отцом переговоров и об их результатах. Сын, однако, не понял намека, и Медный Джон, сдвинув брови и строго сжав губы, удалился в библиотеку в одиночестве.

Вот она, причина, думал Джон, вот почему Фанни-Роза говорила с ним так уклончиво, когда он был в последний раз в Эндриффе. Он припомнил, что были каие-то разговоры о кузене. Она, несомненно, выйдет за него замуж, уедет отсюда, и таким образом все кончится. Возможно, это и к лучшему, ведь если такое положение продлится еще несколько месяцев, он, в конце концов, просто покончит с собой. Катались на яхте они в мае, теперь уже август, а Фанни-Роза так и не дала ему ответа, и неизвестно, когда он сможет его получить. У нее столько разных настроений, столько капризов, что если им случалось провести день вместе, это только усугубляло его неуверенность. Иногда она встречала его равнодушно, зевая и скучая, неохотно шла за ним на гору, где он собирался обучать своих борзых, ко всему придиралась, критиковала собак и то, как они бегут, уверяла, что собачьи бега - это совсем неинтересный спорт, пригодный разве что для мужиков. В такие минуты Джон готов был бросить все, продать собак, вернуться домой и никогда больше не ездить в Эндрифф; а потом, совершенно неожиданно, словно противный ветер менялся на благоприятный, она вдруг подходила к нему, брала его за руку и, прислонившись щекой к его плечу, просила прощения за свой дурной характер.

- Если вы только выйдете за меня замуж, Фанни-Роза, - говорил он, гладя ее по волосам, - я всегда буду рядом, буду стараться утешить вас, когда вам это понадобится.

Она ничего не отвечала, просто стояла, прижавшись к нему, обняв его за плечи и глядя сверху на залив Мэнди-Бэй, который расстилался внизу, улыбаясь ему и смеясь, так что он приходил в неописуемое волнение и мечтал только об одном: полностью раствориться в своей любви к ней.

А потом, оттолкнув его, она сказала:

- Пустите собак снова, я хочу посмотреть, как они побегут. Мне кажется, Забияка будет лучше всех, как вы и говорили.

И через минуту они уже обсуждали стати его борзых, горячо и взволнованно, она засыпала его вопросами о грядущем осеннем сезоне, а он был счастлив и, в то же время, обескуражен, пытаясь догадаться, что у нее на уме, действительно ли она интересуется им хоть немного или играет с ним, соблазняя его просто так, от скуки, чтобы провести время.

А в следующую их встречу она снова была другая, без конца рассказывала о развлечениях, которые устраивались в Мэнди-Хаусе, в доме ее дядюшки, где бывала масса гостей и где она несомненно встречалась с тем кузеном, о котором слышала Элиза, а для Джона у нее едва находилось слово, так что он чувствовал себя лишним, скучным малым, способным разговаривать только о борзых да о собачьих бегах. И тогда он скрывался у себя в комнате или брал яхту и плавал вокруг острова Дун, забывая даже вернуться к обеду, что так часто случалось с ним, когда он был мальчиком, а, вернувшись, небрежно бросал какое-нибудь извинение и усаживался в кресло, взяв в руки спортивную газету.

Джейн и даже Барбара догадывались, что с ним происходит, и не трогали его, но, по мере того, как день за днем проходило лето, Медного Джона начинало раздражать поведение сына, который никогда не говорил с ним о шахте, не интересовался делами имения и проводил все свое время, гоняя собак на холмах Эндриффа, а когда снисходил до того, чтобы явиться в пять часов к обеду, хранил мрачное молчание во время всей трапезы или же, выпив слишком много портвейна, начинал говорить глупости, рассуждая о политике, о которой не имел ни малейшего представления.

- Тебе очень повезло, мой дорогой Джон, - сказал отец однажды вечером, когда его сын казался рассеянным еще более обычного и не проявил никакого интереса к замечанию отца о том, что новая шахта над дорогой, ведущей к поместью Мэнди, вероятно, окажется наиболее перспективной из трех, - что мои старания за последние девять лет оказались столь плодотворными, что тебе не грозит судьба незадачливого сына обедневшего землевладельца. Вместо этого ты в свои двадцать восемь лет - богаты наследник крупного предприятия и значительного богатства, для приобретения которого тебе не пришлось затратить никаких усилий, да, очевидно, и не придется.

За столиком воцарилось молчание. Джейн неотрывно глядела в свою тарелку, Барбара и Элиза с трудом пытались проглотить то, что было перед ними. Джон покраснел. Он понимал, что является плохим помощником своему отцу, но вино бросилось ему в голову, и он не задумывался о том, что говорит.

- Вы правы, сэр, мне чертовски повезло, - сказал он. - Да не иссякнет медь во чреве Голодной Горы. Пью за ваше здоровье, сэр, а также за Морти Донована, чья смерть так обелгчила нам все наши дела.

Он сделал поклон в сторону отца и залпом осушил свой стакан.

Элиза негромко вскрикнула. Медный Джон поднялся на ноги.

- Мне очень жаль, - сказал он, - что ты растерял остатки хороших манер, проводя все время на псарне со своими собаками. Доброй ночи.

И он решительными шагами вышел из столовой, хлопнув дверью.

Сестры в ужасе смотрели друг на друга.

- Джон, как ты мог? - воскликнула Барбара. - Отец никогда тебе этого не простит. Что на тебя нашло, скажи на милость?

- Как это можно - вспомнить Морти Донована? - подхватила Элиза. - Это тема, которую мы всегда стараемся избегать. Ну, теперь тебе достанется, можешь не сомневаться. Мне кажется, тебе лучше возвратиться в Лондон. К тому же, ты пролил вино на скатерть, на ней останется пятно.

Джейн побледнела и вот-вот готова была заплакать.

- Оставила бы ты его в покое, Элиза, - сказала она. - Разве ты не видишь, что ему и так плохо.

- Плохо? - насмешливо спросила Элиза. - С чего бы это, интересно знать? А уж ты, конечно, держишь его сторону, как обычно. Ты по уши влюблена в лейтенанта Фокса, а Джон тебя поощряет, он ведь, наверное, служит между вами посредником.