– Нет, я просто из дома ушла.

– Ты москвичка, что ли? – снова насмешка.

– Нет, я с Волги.

– Тогда неси пакет. Документы у тебя есть?

– Нет. Если отец меня найдет – убьет.

Он сунул ей в руки один из пакетов, и они двинулись по Петровке.

– От тебя хорошими духами пахнет, – сказал старик. – Ты врешь мне, наверное.

– Тогда забирайте ваш пакет…

– Ладно, не злись. Просто я тебя к себе веду, а там у нас строго.

– А куда вы меня ведете?

– Я сторожем работаю. Хозяин уехал, так я его апартаменты сторожу. Я, правда, не один… Но ничего, посмотрим, может, и ты на что сгодишься.., полы вот будешь мыть.

Еще одна работенка есть, но здесь тебе самой надо будет выбирать. Если не согласишься – уйдешь. Нам тоже лишний рот не нужен.

Марго показалось, что он разговаривает сам с собой.

Он привел ее к особняку, достал ключ и легко открыл замок. Впустил ее в тот самый коридор, где она вчера устроила пошловатую сцену с разорванной блузкой и враньем.

– Проходи.

Марго шла по узкому коридору, затем спустилась за стариком по крутой лестнице вниз – всюду горели лампы, было тихо.

Наконец он открыл одну из многочисленных дверей, и они оказались в небольшой комнате с электрической плиткой на шатком столе, умывальником и небольшим диваном.

– Тебя как звать?

– Марго, – сказала она честно. Она знала, что для того, чтобы врать, надо постоянно находиться в напряжении и многое держать в памяти, а потому, чтобы облегчить себе задачу, решила назваться собственным именем.

– Маргарита, значит. Красивое имя. – Старик разгружал пакеты. – А меня – Марк. Мы с тобой почти тезки. Молоко с булкой будешь, пока суп сварится?

Она кивнула, и тогда Марк, вдруг опомнившись и скинув фуфайку (под ней оказалась черная рубашка с короткими рукавами, заправленная в черные же джинсы), кивком головы указав ей на умывальник с мылом, достал с полки кружку, плеснул туда молока. Булку с орешками положил, едва касаясь пальцами, на тарелку.

– Вот, поешь. А потом и поговорим.

И Марго набросилась на еду. Никогда еще булка с орехами не казалась ей такой вкусной, а молоко – жирным и сладким.

Похоже, старик знал, что покупать и где.

– Ты посиди здесь, подожди меня, а я пойду поговорю с одним человечком… Вернее, не поговорю, говорить-то он не умеет… – И, бормоча что-то, Марк вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Марго, доев булку и допив молоко, выскользнула за ним и, оказавшись в коридоре, стала ломиться во все двери подряд. Но все они оказались запертыми. Тогда она поднялась на один лестничный пролет и нырнула в темноватую арку, ведущую куда-то вправо, в коричневый душный мрак.

Она шла довольно долго, чувствуя, что находится в здании, напоминающем ей старую баронскую поликлинику, которая в начале прошлого века была графским особняком: широкие коридоры с дверями по обеим сторонам, а за дверями – просторные комнаты с высокими потолками и окнами (теперь это медицинские кабинеты, убогие, с рыжими от ржавчины умывальниками, истертым паркетом).

И вот она дошла до конца коридора – внизу светилась щель. Она толкнула перед собой дверь и чуть не ахнула. Огромный зал. Бальный зал. Со сверкающим паркетом, пышными занавесями от потолка до пола и зачехленным роялем. Марго, понимая, что, кроме Марка, ей здесь бояться особенно некого, смело двинулась вперед, почти прокатилась (предварительно разувшись и оставшись в одних носках) по скользкому полу до рояля, коснулась его серого полотняного чехла и, собираясь уже повернуть назад, услышала какие-то голоса, точнее, голос. Подумала, что ее ищут, и спряталась за бархатной портьерой, затаилась.

Но так больше ничего и не услышала. Попятилась, спиной открывая легко поддающуюся дверь за портьерой, и оказалась в следующей комнате. Тоже большой, но напоминающей скорее гостиную или непомерно большую туалетную комнату с зеркалами почти во всю стену, бархатными стульчиками «под старину», диванчиками, мраморным умывальником, над которым под слоем пыли, овальное, в тяжелой золоченой раме, еще одно зеркало. Вероятно, когда-то, в старинные года, здесь дворянские дочки, барышни, готовились к балу, поправляя в последний раз локоны, подрумянивая щеки, припудривая рисовой пудрой носы…

Куда я попала? Паркет новый, мебель – тоже. Много пыли. Здесь давно никого не было. Что это за чертовщина такая?

Она увидела еще одну дверь – следующая комната, уже поменьше, с вешалками, на полу – красный узорчатый ковер…

И так она шла, углубляясь все дальше и дальше, пока у нее не закружилась голова и она не очнулась в туалете. Современная итальянская сантехника, кафельные плиты в матовых розовато-голубых, гобеленовых тонах – фарфоровые унитазы, биде, душевые кабины.

Совершенно сбитая с толку, Марго открыла кран, чтобы сполоснуть руки. Вода полилась теплая. Только сначала грязноватая, бурая, а потом прозрачная.

Пожав плечами и пробормотав про себя не хуже старика Марка что-то невразумительное, Марго почти бегом побежала в бальный зал, оттуда, по памяти, в каморку, где обещала (да кому я, собственно, чего обещала?!) ждать, и у самых дверей налетела на старика.

– Искала туалет, не нашла, – сказала она, глядя на него честными глазами.

– Меня бы спросила, – сухо бросил он, подталкивая ее в спину, не желая, видимо, чтобы она и дальше торчала в коридоре. – Далеко зашла?

– Там, наверху, темный коридор, я шарахалась от двери к двери, но все оказались запертыми. Что это за здание?

– Не твое дело. Ты поела? Вижу – поела. Сейчас будем варить суп.

– Вы должны были с кем-то переговорить, что-то спросить… – напомнила она ему.

– Я поговорил, если это можно назвать разговором… Думаю, что тебе лучше уйти.

Ты не согласишься…

– А что надо делать?

– Раздеваться догола.

У Марго округлились глаза.

– Натурщицей сможешь поработать за стол и ночлег? Работа трудная, но в комнатах тепло, не замерзнешь…

– Натурщицей? Смогу, наверное, хотя я никогда не пробовала… Но сначала мне надо сходить в одно место…

– В туалет, что ли?

– Да нет! Одежду свою забрать у одной цыганки, вернее, часть одежды, остальное она отдаст мне, когда я верну ей долг.

– И много?

– Да нет… Двести рублей.

– Поди возьми… А когда поработаешь у нас, расплатишься со своей цыганкой и заберешь остальное.

Так ничего для себя и не выяснив, Марго, тепло поговорив с Марком и пообещав, что придет сюда ночевать, вышла из особняка и где-то с полчаса просидела на лавке под деревьями, пытаясь осознать увиденное. Мягкий августовский вечер наступил незаметно. Солнце напоследок позолотило скамейки Петровского бульвара, махнуло золотом по деревьям и скрылось. Марго впервые за последние дни почувствовала усталость. Ей захотелось к Лютову домой, забраться в постель и хорошенько выспаться. Но она уже знала, что спать ей придется в другом месте. И даже знала, как уговорить Лютова пойти на то, чтобы он принял ее план и отпустил ее сюда, на Петровку…

* * *

У него отнялся язык, когда он увидел Марго в шапочке и его пижамных штанах.

– Скажи мне на милость, ты в таком виде моталась по Москве?

Она молча смотрела на него, приготовившись выдержать все его упреки. Какая, в сущности, разница, что он теперь скажет? Главное, что ей удалось проникнуть в офис, познакомиться хотя бы с одним из его обитателей.

– Скажи, Лютов, ты так и будешь на меня орать всякий раз, когда я что-то сделаю без твоего ведома?

От такого прямого и нахального вопроса Лютов и вовсе потерял всякую способность что-либо соображать. Она не понимала, думал он, что своим поведением разрушает тот образ несчастной интернатской девчонки, что он носил до этой поры в своем сердце, порываясь взять билет до Баронска и два – обратно. Перед ним была самая что ни на есть «оторвяга», чья бандитская сущность проявлялась время от времени, как бы напоминая: я не Наташа Троицкая, умная и добрая, настроенная на семью женщина, с которой всегда можно договориться. Я – Марго, помесь бродячей кошки с домашней обласканной болонкой, и не тебе, Лютов, решать, на какое место мне прицепить розовый атласный бантик. Марго была обрушившимся на него фактом своего существования, и он, как человек ответственный, должен был принять ее такой, какая она есть.

А ведь он, подъезжая к дому, мечтал о спокойном ужине в домашней обстановке, о чистой и ухоженной девушке, которая встретит его у дверей и ласково улыбнется ему. Лютову было важно увидеть именно это. Совместная жизнь его с женщиной – в принципе – являлась для него сложной задачей. Он не смог жить со своей бывшей женой не потому, что она предпочла ему другого. Это была повесть для Марго. На самом-то деле жена его просто раздражала своим присутствием. Ему не нравилось в ней все. Ее манера подолгу валяться в постели, кисловатый запах ее тела, когда она появлялась неумытая на кухне и бухала на плиту сковороду, шарканье ее домашних шлепанцев по паркету, ее мерзкий шелковый халат желтого цвета… Он не любил ее, но так хотел до брака, что, убеждая ее в обратном, и сам понемногу начал в это верить.

Что касалось Наташи Троицкой, которая нравилась ему в любых видах и он просто бредил ее запахом молока и ванили, с ее смертью умерли и его надежды обрести свою, близкую ему духом и телом женщину. После ее кончины стали возникать ни к чему не обязывающие случайные связи с женщинами любых возрастов. Он спал с ними, чтобы выплеснуть свою сексуальную энергию. Хотя попадались и такие, которые не соглашались на секс до свадьбы.

С ними он рвал жестко.

Марго была дочерью своей матери, но слишком молода. И не по годам, а по своему развитию. Наташа Троицкая сумела за свою недолгую женскую жизнь не расплескать чувственность и запас улыбок. Как бы ее жизнь ни била (а Марго появилась в результате ее связи с каким-то проходимцем, который после известия о беременности Наташи слинял из города и ни разу не объявился с тех самых пор), Наташа излучала свет и почти никогда не плакала. Марго же подчас, сама того не замечая, упивалась своей интернатской тяжелой «жистью» и своими непутевыми мужиками, которые (во всяком случае, один точно) поколачивали ее…

Ее стремление во что бы то ни стало разбогатеть за чужой счет раздражало его, но не настолько, чтобы он выставил ее вон.

Он видел в ней родственную душу, тень Наташи, и уже любил ее по-своему.

И теперь, глядя на ее хитрое и насупленное лицо, которое она заготовила заранее, приготовившись к бою, ему вдруг расхотелось ее в чем-либо разубеждать. Пусть себе поживет в этом особняке, пусть поймет сама, что сильно ошибалась, намереваясь таким дурацким способом навести справки об Инге Новак.

– Ладно, мойся, приводи себя в порядок. Я разогрел еду, за столом расскажу тебе кое-что о твоей соседке по купе…

Марго уже через пять минут сидела за столом как пай-девочка, вперив в Лютова свои огромные глазищи.

– Значит, так, – говорил он не спеша, разливая суп по тарелкам. – Инга Новак, ей было двадцать три года. Она действительно была прописана в приобретенной полгода тому назад квартире на Рождественке. Но перед этим она жила где-то в Люблине, у меня есть адрес… Кажется даже, что та квартира сгорела или что-то в этом духе.

Словом, дом на снос… У нее есть сестра, Валентина. И вот та, первая квартира, что в Люблине, раньше принадлежала мужу сестры, Андрею Александровичу Астрову. Значит, и Валентина тоже Астрова. По документам они сейчас должны проживать в сельской местности, где-то под Самарой, в поселке Синенькие. Так что у твоей Инги есть родственнички, то есть прямые наследники… И я так думаю, что хватит тебе дурить, позвони в милицию, расскажи, где ты закопала труп, а дальше все закрутится уже без тебя… От ее вещей постарайся избавиться, в этом я могу тебе даже помочь, мало ли что… Что касается тех денег, что ты нашла в ее кошельке, то если у тебя что осталось – верни их хозяйке…

Марго поперхнулась.

– Я имею в виду, отвези в ее квартиру и положи на видное место. И еще, ты там, в квартире, гараже, много оставила своих «пальчиков»?

– Не знаю… Но отдавать ей деньги я не собираюсь. Ты бы видел, какую могилу я ей выкопала, разве это не стоит денег?

– Марго, – Лютов аж покраснел от злости, – ты вообще-то соображаешь, что несешь?! У тебя что, денег нет? Я же показал, где они лежат, и откуда ты можешь брать столько, сколько тебе нужно будет. Если уж у тебя такие аппетиты, куплю я тебе и шубу, и машину, чтобы ты только не разевала рот на чужое! Неужели тебя этому мать не учила?

– А чем это ее родственнички лучше меня?

– Ты хочешь поссориться?

– Нет, я хочу туда, в офис, у меня там дела… И вообще, я нашла себе работу.

– Работу?

И она передала ему разговор с Марком про то, чтобы ей попробовать себя в роли натурщицы.

– А кто это, интересно, будет тебя рисовать? Какой-нибудь одинокий мужчина-извращенец?

– Не знаю. Мне известно только, что он немой.

– Господи, час от часу не легче…

Но остановить он ее все равно не мог.

Поужинав, Марго переоделась в более-менее приличные лютовские джинсы, подвернув их внизу дважды, поменяла его рабочий халат на линялую толстовку и хотела было уже надеть лыжную шапочку, как получила легкого пинка… Обернулась, но, услышав: «Не смей прятать свои чудесные волосы», передумала давать сдачи. Уж не так часто ей приходилось слышать в свой адрес комплименты.

* * *

Три дня Марго позировала художнику, вокруг которого Марк Аврелий (так она про себя называла старика Марка) «наклубил» сплошные тайны. По первичным признакам сидящего перед ней существа, укутанного в длинный халат мышиного цвета (на голове его имелся цветной шутовской колпак, по словам Марка Аврелия, он подобрал его на Красной площади во время народной гульбы в новогоднюю ночь: красно-сине-желтый, из поролона, с бубенчиками), это все же была женщина. Она молча рисовала обнаженную Марго, и мысли ее, судя по задумчивому худенькому личику с большими бездонными зелеными глазами, витали где-то за пределами человеческого сознания. Она казалась сумасшедшей, поэтому Марго первое время трусила, оставаясь с ней наедине в тихой (сюда не доносился шум улицы), хорошо освещенной комнате. Марго сидела на красном плюшевом диване, накинув на грудь серую шелковую драпировку, волосы ее были высоко подняты (укладывали их они вместе с Марком Аврелием, используя купленные специально для этой цели допотопные шпильки и «невидимки»). Художница же мостилась на неудобном табурете, перед ней стоял самодельный мольберт.

– Может, вы мне скажете наконец, как ее зовут? – не выдержала к концу третьего дня Марго и приперла старика к стенке. – Иначе не пойду. И вообще – разорю все ваше осиное гнездо…

– Убью, – спокойно, без лишних слов, ответил ей Марк Аврелий. – Но перед этим сниму скальп, выну сердце, печень…

– А из крови сделаете кровяную колбасу? – Она его нисколько не боялась.

Знала, что человек, умеющий готовить такой чудесный суп из шампиньонов, который они только что втроем прикончили («художница» все время молчала и ела очень мало, как птичка), не способен на обещанные злодейства.

– Во-первых, Марго, не принято в присутствии человека говорить о ней в третьем лице, – поправил он ее мягко, как учитель. – Во-вторых, ты доказала, что в состоянии работать с нами, поэтому можешь звать ее Машей.

– И это все?

Маша повернула голову, посмотрела на Марго грустными глазами и пожала плечами: она не была глухонемая, она все отлично слышала.

Когда она ушла, старик начал мыть посуду, а Марго вытирала тарелки и ставила на полку.

– Она все слышит.

– А я тебе и не говорил, что она глухонемая. Просто не разговаривает человек, и все.

– Не умеет, что ли? От рождения?

– Не знаю. Я подобрал ее – вот как тебя – в прошлом году. Она замерзала совсем, была без одежды, видать, с ней случилась беда… Я привел ее сюда, обогрел, накормил, да вот с тех пор она меня, старика, кормит. Рисует, я продаю, тем и кормимся. Но она умеет говорить, я слышал, как она во сне кричит что-то, кого-то зовет…

У нее красивый голос. И вообще она человек красивый. Культурная, только потерянная.

Ей деньги нужны, как я понял. Она копит их на что-то, только не признается, на что именно. Думаю, уехать хочет. Домой.

– Сейчас передача есть «Ищу тебя» или что-то в этом роде. У вас телевизор-то есть?