Мощный, светловолосый, мрачного вида. Отец вероятнее всего работал на Гейдриха, если не на Канариса. Он щелкнул каблуками. За этим нужен глаз да глаз.

— Мистер Пабло из Бразилии.

Этот был невообразим. Высокий брюнет, с узенькими усиками и огромными карими глазами. Типичный латиноамериканский любовник, каким его представляют. Но создавалось впечатление, что все часы, проведенные в постели, и все проглоченные коктейли не сказались на его форме.

На затею Петерса участники слетелись со всех частей света — настоящие шпионские Олимпийские Игры.

— Мистер Зеке Полянский из США… Он отказался назвать представляемую им организацию.

— Зеке! — воскликнул я.

Богатый приятель Стефани, которого я впервые встретил на Мали кивнул стриженой головой и разочаровано развел своими длинными руками с короткими пальцами.

— Ах, да, Филип. Я был там по тому же поводу, что и вы.

— А Стеф? Стефани в этом не участвовала?

— Да. Она была частью моей сети.

Что добавить… меня окружали друзья, выполняющие такую же грязную работу.

— И в заключение, — продолжил Петерс, — вот мистер Абрахам из Израиля.

Крупный мускулистый еврей, вышедший прямо из кибуца. Выживание его страны лежало на его плечах. Хорошо откормленный вдохновенный пророк с тяжелым характером, это несомненно.

— Господа, вот мистер Макальпин из YI Пи-Эн в Лондоне.

Несколько малинцев установили черные доски и стали принимать пари. Ставки переходили из рук в руки. Сознание, что я иду 6 к 1, тогда как немец и еврей — 2 к 1, не поднимало моего морального духа. Эти магнаты здорово позабавятся, поскольку это интереснее рулетки.

— Призом этих гонок послужат два микрофильма, обладателем которых пока является Макальпин. Точное содержимое микрофильмов вам не известно… в этом вы можете не сомневаться. Ранее была распространена фиктивная информация, заинтересовавшая ваши организации.

В действительности речь идет о сведениях американского происхождения, которые я получил большей частью, должен это признать, от польского ученого, недовольного полученной компенсацией.

Ставки Зеке упали до 3 к 1, а мои поднялись до 7 к 1.

— Сведения содержат информацию о ведущихся НАСА поисках методов ускорения внутриядерных частиц до скоростей и энергий, позволяющих создать абсолютное оружие космической обороны-и конечно космических войн. Это было предсказано ещё Энштейном в неопубликованной части работ. Не стоит и говорить, что подобные сведения могут привести к перевороту в науке. И не только науке.

Он остановился. В его взгляде проскользнул какой-то непонятный отблеск и я заметил, что его голос стал глухим и напряженным. Петерс, действительно, очень волновался… Он был старым Мэтром, объясняющим свое величайшее открытие. Прочистив горло, он продолжил.

— И я, Петерс, старый шпион, о котором неустанно говорят, что он слишком стар, преподношу это всему миру. Если это станет величайшим из открытий, я буду величайшим из шпионов.

Его голос возвысился до триумфального крика. Соперники с ужасом смотрели на него, а малинцы обезумели. Лишь участники пари сохраняли спокойствие, их защищали деньги. С лица Петерса сошла экзальтация, он тряхнул головой.

— Прошу простить меня, господа, за подобный взрыв, я несколько увлекся собственным успехом. Подобное никогда не должно происходить с настоящим агентом. Прошу вас забыть это.

Мои ставки возросли до 10 к 1, очевидно никто не рассчитывал на мой успех. Я видел, как Петерс передал большой пакет билетов одному из типов.

— Так как все соревнование — своего рода тест на инициативу, я вам ничего не скажу о финальной части. В ней нет правил.

Малыш поднес к нему ящичек красного дерева. Внутри оказалась пара дуэльных пистолетов.

— Первым я даю старт Макальпину, — сказал Петерс.

Все сохраняли молчание, кроме его голоса слышался лишь плеск волн, набегавших на коралловый пляж.

— Через девяносто секунд я выстрелю из второго пистолета, и вся восьмерка стартует вслед за ним. Замечу кстати, что появление любой подводной лодки на поверхности тотчас вызовет огонь из 88 — миллиметровой пушки, размещенной на острове. На этой стадии телеуправляемые ракеты ничего и никому не дадут.

— Мой дорогой мальчик, могу ли я вам дать небольшой совет? на вашем месте я бы пошел вот здесь.

Он повернулся к пляжу спиной и указал на мягкий травянистый склон. Так как мой мозг все ещё был девственно чист, эта подсказка пришлась кстати. Я думал лишь об одном: ради спасения своего жалкого скелета отдать этот чертов микрофильм кому угодно, и пусть они дерутся между собой. Но Петерс предвидел мои замыслы.

— Если вдруг вам придет мысль отказаться от борьбы за приз, — любезно заметил он — вы будете дисквалифицированы со всеми вытекающими последствиями. А лавры победы получит кто-то другой. — и кивнул в сторону Малыша.

Тот поднял пистолет, отличное оружие с золотой филигранью. Громыхнул выстрел и я бросился бежать. Толпа криками подбадривала меня… большинство из этих негодяев поставили на меня, как на аутсайдера.

Трава на склоне была высокая и я взял ноги в руки. Петерс оказался прав, сказав утром, что я в отличной форме. Когда я одолел подъем, дыхание пришло в норму, моим ногам, бывшим прежде ватными, вернулась упругость. Солнце ласково пригревало, на бегу я достал микрофильмы из кармана и сунул их в джинсы. Не останавливаясь сбросил куртку… устроил своего рода маленький стриптиз.

На противоположном конце плато виднелась белая стрела. Я миновал её и стал спускаться с холма. На середине склона возвышался стол на козлах, заваленный различными вещами. Тут я услышал далекий грохот второго выстрела. Охота началась, и мое сердце неприятно сжалось.

На столе было полно оружия. Все довоенного образца, отметил я про себя. Несколько пистолетов, два автомата «томпсон», «стен», «шмайсер»… все короткоствольное. И тут я увидел его. Автоматический «браунинг». Мощная громоздкая машина в десять кило, но если я его не возьму, кто-то сможет без всякого труда снять меня. Ни один другой автомат не позволит прицельно стрелять с расстояния свыше ста метров. Это ещё одна из дьявольских задумок Петерса. Если я потащу махину с собой, это заметно скажется на скорости передвижения. Если не сделаю этого, меня убьют.

— «Думай», — сказал я себе. И в мозгах прояснилось.

Я взял один «шмайсер» и запихнул за пояс три рожка. «Интернешнл Чартер», поддержанный в свое время деньгами нацистов, тренировал пилотов со «шмайсерами». Пальнул пару раз по затвору «браунинга»: теперь никто не снимет меня издали.

Свежая белая стрела, нарисованная в траве, указывала вниз, к маленькой пальмовой роще. Я вновь пустился бежать, сжимая потной рукой автомат. Страх вернулся ко мне: на какое-то время я забыл, что могу погибнуть в любой момент. Оставалось четыреста метров до рощи и я первый раз обернулся назад.

Свора была в четырехстах метрах от меня, уже отходя от стола. У меня было небольшое преимущество, и тем более у стола возникла свалка. Я мчался к спасительной сени деревьев, пот тек вдоль позвоночника, дыхание перехватывало.

Надо ли остановиться, подождать, когда они приблизятся на полсотни метров и открыть огонь? Я мог уложить их всех… но не был уверен. Тем более я никогда хладнокровно не убивал и не думаю, что когда-то к такому привыкну. Так что я просто разрядил обойму в их сторону.

Во главе мчался немец, летящий так, будто ребята Жукова гнались за ним на Т-34. Они тут же залегли в высокой траве. С автоматом в руке, видя вылетающие гильзы, звук выстрелов, запах пороха, я испытывал всемогущество и уверенность. Я расстрелял ещё половину обоймы в траву, чтобы они не поднимали головы. В траве засверкали вспышки и до меня донесся приглушенный грохот выстрелов. Пули крошили стволы пальм. Я перезарядил и взвел автомат.

Африканец, хорошо различимый в траве, привстал на корточки и пустил длинную очередь из своего «томпсона». Тяжелые быстрые пули засвистели меж деревьев. Я послал ему ответный привет, если и не попав, то умерив его прыть. Сам я тем временем уже проскочил через рощу. Прямо подо мной на повороте дорог оказалась стоянка каких-то странных машин. Я скатился по склону, вздымая пыль и стараясь не зацепиться ногами за ветки.

Следующий этап гонки был передо мной. Невероятная коллекция автомобилей: несколько американских пятнадцатилетней давности, два катафалка, из которых один — «роллс-ройс» с венками на крыше; армейская санитарная машина образца 1941 года, просевшая на рессорах; восьмиколесный немецкий бронетранспортер; трехколесный мотоциклет «БР» и трицикл Моргана. Все эти аппараты стояли на стартовой черте. Я сыпал проклятья на головы Петерса и Руперта Квина, пробираясь среди этого собрания хлама и автомобильного антиквариата.

В первом ряду стояло такси «шевроле» выпуска 1948 года, ещё с эмблемой нью-йоркской компании таксомоторов. Шины были совершенно лысые, в некоторых местах просвечивал корд, стекла мерзко пожелтели. Вид совершенно завалящий, и к тому же вся она была покрыта толстым слоем грязи. Хромированные части порыжели от ржавчины и хорошо сочетались с желтым цветом окраски.

Дверца заскрипела, когда я её открывал, но когда я повернул ключ зажигания, стрелка амперметра запрыгала под разбитым стеклом. Я нажал на стартер и дряхлый мотор зачихал, выпустил облако черного дыма и машина тронулась. Я тронул рычаг скоростей, раздался ужасный скрежет, вся машина затряслась. Я едва не запаниковал: резко воткнул первую скорость и нажал на газ. Совершенно непонятно, как там все работало, но машина пошла уверенно, только вдруг донесся грохот отвалившегося заднего бампера. Я переключил скорость и — невероятноспидометр полез за тридцать. Слышался грохот железа, в крыше зияли лись дыры, а заднее стекло покрылось сеткой трещин. Но я уже миновал поворот и стал почти недосягаем. Остальные стартовали быстрее, чем я ожидал, но может быть я несколько затянул с выбором автомобиля.

Бог знает сколько времени «шеви» стоял на солнце, и теперь внутри было как в печи без кислорода. Я выжал сцепление и довел скорость до семидесяти в час. Начинался спуск. Я вновь посмотрел в зеркало заднего обзора, но ничего не увидел за облаком выхлопных газов. Впереди был достаточно резкий поворот со спуском и без ограждения перед оврагом. Поворот был правый, а овраг слева. Не очень то приятно туда загреметь. А с такими шинами это не составит труда.

Я мягко нажал на тормоз. Никакой реакции. Нога коснулась пола… безрезультатно. Тормозов не было, а я, идиот, об этом и не подумал.

Поворот приближался со скоростью восемьдесят миль в час, машина теперь действительно была похожа на тиски с зубами. Я резко перешел на вторую, и зубья шестеренок в коробке передач издали звук битых бутылок. Контролируя занос железной рукой, я старался пройти по внутренней части поворота. Машина была слишком стара, а лысые шины едва касались дороги. Я отчаянно крутил пластиковый руль, местами протертый до металла. «Шеви» полз к обрыву, а я боролся всеми известными мне способами, пытаясь замедлить ход. В конце концов объединенными усилиями мы достигли этого.

Но теперь я оказался на входе во второй поворот, уходящий влево. Я подотпустил зад машины, корректируя небольшой занос рулем и нажимом на газ, и мы врезались в боком в подпорную стену. И опять — руль, занос, газ… Машина ещё дважды притерлась к стене, прежде чем вышла из виража… К счастью, в Детройте их по старинке тогда ещё делали прочными. Вылетели все стекла с правой стороны и задняя дверца хлопала как разбитый ставень во время бури. Но по мере того, как эта старая ржавая уродина вытаскивала меня из переделки, я любил её все больше.

За спиной раздался мощный взрыв и в зеркало заднего обзора я увидел огненный клубок. Кто-то сошел на первом повороте.

Я справился ещё с двумя виражами, причем на втором меня чуть не снесло, кто-то разлил на дороге масло. Занос длился так долго, что «шеви» развернуло на 360 градусов и мое сердце едва не остановилось, но удалось выкрутиться.

Внезапно дорога пошла вниз и, взревев, машина выжала сто. Затем вновь начался ровный участок и я гнал вдоль пляжа, возвращаясь к тому месту, где стоял Океанский Клуб. Машина шла под сто, но я едва ощущал это за грохотом и скрежетом дверец и мотора. Время было вновь взглянуть в зеркало заднего обзора.

В тучах копоти, пыли и выхлопных газов мчался «морган». На борту было двое. До них оставалось метров четыреста и они меня нагоняли. Машина была основательно загружена и прекрасно шла на спуске.

Пули подняли фонтанчики песка на пляже рядом с моей машиной и я пригнулся на своем сиденьи. Две следующих очереди прошли вдоль машины и разбило лобовое стекло. Я был на какое-то время ослеплен и «шевроле» завилял, как раненый бык. Пришлось «шмайсером» выбить стекло — это сразу решило проблему вентиляции. Я ещё раз бросил взгляд в уцелевшее зеркало. «Морган» был уже в ста пятидесяти метрах. Африканец, игравший роль охотника, перезаряжал оружие.

Лобовое стекло было разбито, а теперь не стало и заднего. Но оно-то их и погубило. Я не знаю, сколько из своих трех колес пропорол «морган», но он резко свернул в бок, перевернулся и грациозно свалился с дороги.

Я кое-как сбросил скорость и вошел в поворот. Дорога вновь пошла на подъем, пришлось перейти на вторую и выжать педаль ногой до пола. Какой-то подшипник начал скрежетать, как кирпич по канистре. Когда еле-еле мы взобрались на вершину, «шеви» уже переварил все, что в нем было, и я чувствовал, что его придется оставить. Я миновал поворот, ведущий к дому Петерса, затем спустился к заливу. В открытом море кружили яхты, залив был пуст. Во время спуска одно из колес отдало богу душу.

Маршрут заканчивался метрах в ста, где поперек дороги стоял грузовик. К счастью, дорога все ещё шла на подъем и «шевроле» с выключенным зажиганием остановился в миллиметре от него. На берегу белела ещё одна стрелка, указывающая на залив. Невдалеке от мостика на якоре стояла моторная лодка.

Подхватив автомат, я бегом начал спускаться с холма, но не удержался и полетел головой вперед. На несколько секунд перехватило дыхание. Сквозь боль долетел рев приближающейся машины. С трудом поднявшись, я согнулся пополам и продолжил спуск. На вершине холма появился темный силуэт. Я услышал звук автоматной очереди и пули засвистели вокруг, добавив мне прыти.

Узкую полоску пляжа пришлось пересечь под градом пуль, вздымающих вокруг столбики песка. Мишень двигалась, а стрелки стояли наверху, это им мешало. На пирсе я обернулся и разрядил в сторону берега целый магазин. Как Эрол Флинн, с бедра, ибо прицельные выстрелы были бы напрасной тратой времени, так как пули уже стучали по камням пирса.

Пришлось прыгать в воду и проплыть несколько метров под водой. Вода была удивительно свежа, и вскоре надо мной появилось дно лодки. Вынырнул я так, чтобы лодка оказалась между ними и мной. Теперь не стоит паниковать, прошептал мне внутренний голос. Я находился в нерешительности. Теперь уже оставалось совсем немного, ибо рядом не было ни суденышка. Подняв якорь и не вылезая из воды, я проплыл вдоль низкой рубки, забросив автомат на борт, кое-как ухватился рукой за банку. Четверо преследователей скатывались с холма к пирсу.

Спокойнее, Филип, спокойнее. Мой палец нащупал стартер, и пятидесятисильный мотор «меркурий» тотчас завелся. Одной рукой я удерживал штурвал. Взревев мотором, лодка, рассыпая пену, рванула вперед. Я все ещё оставался в воде, и теперь было довольно трудно перекинуть ногу через борт. Лодка из стеклопластика, предназначенная для буксировки воднолыжников, описав полукруг, начала удаляться от пирса. Я держался одной, управлял другой рукой, одна нога по прежнему была в воде.

Последняя автоматная очередь легла очень близко, резкая боль пронзила поясницу. Я свалился в лодку, заскользившую по поверхности залива в сторону Индийского океана. Дрожащей рукой я ощупал ягодицы: пустяковая царапина, боль придет позднее, а сейчас не стоит беспокоиться. Попытался сесть, но ранение дало знать о себе. Посмотрел назад. Находясь в пятистах метрах от пляжа, я различил на нем четыре маленьких силуэта у самой кромки воды. Помахав им на прощание, я дал полный газ. Один из них безнадежно махнул рукой. Но взглянув перед собой, я увидел надпись на пластике планшира:

«У вас горючего на пятнадцать километров. Используйте взлетную полосу».

Лежа на борту, я попытался обогнуть высокий мыс. Нет, я просто заболевал от злости и усталости. По всей видимости я найду там один из цеппелинов.

Аэропорт Мали находился на противоположной стороне по отношению к порту. Сам клуб был построен на высоком мысе. Взлетная полоса начиналась в сотне метров от клуба и шла вдоль берега моря таким образом, что у пилотов для захода на посадку была в распоряжении вся водная поверхность. Металлические полосы времен второй мировой войны заменялись малинцами на бетонное покрытие. Все происходило под смех, песни и любовные забавы под грузовиками. Я направил лодку к пляжу в конце полосы: там за дюнами поблескивал плексиглас пилотской кабины. Заглушив мотор, я услышал рокот авиационного двигателя. Повидимому, самолет, на котором мне предстояло улизнуть, уже прогревал двигатели.

Взяв автомат, я выбросил пустой магазин и вставил новый. Я взмок и, пока бежал по пляжу, спина напоминала мне о полученной порции свинца. Если бы я посидел немногим дольше, мне было бы труднее бежать. Самолет был передо мной, его пропеллеры медленно вращались, но при виде его мой рот перекосила гримаса ужаса. Это был двухмоторный моноплан с длинным тонким фюзеляжем и двумя килями. Под фонарем была кабина на двоих. Голубые камуфляжные пятна выцвели от солнца, дождей и двадцати двух лет существования. Кто-то освежил старый опознавательный знак: черный крест в белом круге. Последняя дурацкая шутка Петерса. Самолетом был «мессершмит ЕF-110». Истребитель-бомбардировщик для атак по наземным целям, использованный Люфтваффе как ночной охотник, один из худших самолетов, которые когда-либо получала эта организация.

Я шел к старому служаке с тяжелым сердцем. Двенадцатицилиндровые V-образные двигатели «даймлер-бенц» издавали звук трущихся друг о друга листов кровельного железа. Шины были полуспущены и весь аппарат зловеще сотрясался. Я думал, что ни за что не решусь на нем лететь. Я даже задался вопросом, сможет ли он вообще летать.

Сделав несколько неуверенных шагов в сторону самолета: я заметил под моторами пятна вытекающего масла. В тот же миг от горба левой гондолы отделился Малыш и невесело улыбнулся мне.

— Это последнее испытание, Макальпин, — прокричал он, пытаясь перекрыть шум моторов.

Я чувствовал, как кровь леденеет в жилах. Конечно, мне нужно подождать. Старина был сама важность, а я помнил его делающим зарубки на ружье: ведь предстояло атаковать победителя Больших Шпионских Гонок. Его последняя миссия состояла в том, чтобы доказать себе, что он самый быстрый стрелок на свете. И я уже видел его в деле.

Я достаточно хорошо владел автоматом, был отлично тренирован и часто им пользовался. Мой был заряжен, готов к бою и я держал его в правой руке. С кем-то другим я тотчас бы открыл огонь… но не с ним. Ему достаточно было увидеть, как сгибается мой указательный палец — и я уже покойник. Его орлиные глаза были прикованы к моим и я не видел в них и намека на жалость. Может быть он и был прекрасным мажордомом, хорошо вписывавшимся в обстановку, но в глубине остался психоз старого убийцы, ненавидящего весь мир.

Перед этим ископаемым самолетом, полным мрачных нацистских отголосков, в черном костюме с белой накрахмаленной манишкой, он явился воплощением Харона, перевозчика через Стикс. Но заняв позицию получше, оказался перед вращающимися винтами. Конечно, старый олух был глух, как пень, и совсем утратил осторожность, забыв, что за спиной вращается смертоносная сталь.

В моих глазах мелькнул испуг, мой крик: «— Малыш… винт!» донеся до него. Он бросил безумный взгляд за спину и увидел, как близко он от смерти, торопливо сделал шаг, чтобы отойти, но потерял равновесие. Я машинально выстрелил. Он упал назад под крыло, как тряпичная кукла. Я бросился вперед на ватных ногах, тошнота подступила к горлу. Пусть он и был убийцей, но тем не менее старик, и к тому же наполовину безумен.

Расстегнутый костюм и белая рубашка сказали мне все. Три пули прошли возле сердца, и белоснежный крахмал манишки обагряли кровавые пятна. Он поднял на меня глаза и, казалось, был удивлен. Старика беспокоила мысль о плохом уходе со сцены.

— Мне очень жаль, Малыш, — глупо сказал я.

Затем я встал и забросил шмайсер так далеко, как только мог. Меня вновь охватило бессилие и захотелось рыдать. Я обогнул крыло, вскарабкался по фюзеляжу. Было довольно высоко и мне понадобились несколько попыток, чтобы оказаться на карачках на крыле. Возле моторов все было в масле, кое где виднелись трещины.

С трудом я проскользнул внутрь Впереди было тесно, но достаточно места для меня… для меня и управления. Щиток приборов оказался Т-образным, идущим до самого пола между моих ног, с педалью управления с каждой стороны. Ручка управления-самого простого образца, и, разумеется, все надписи на немецком. Это была типичная немецкая пилотская кабина, напоминавшая рисунки кабины управления «мессершмита 109».

К сожалению, я не говорю по-немецки. Попробовал всмотреться в циферблаты. Те оказались относительно просты. Счетчик оборотов справа, амперметр и термометр над ним, и все попарно, на каждый двигатель.

Относительная скорость, альтиметр, положение горизонта, скорость подъема, посередине компас. Управление винтами, моторами и компрессорами слева. Две рукоятки на полу: это управление колесами или элеронами? Черт побери, как я смогу управлять этим самолетом, если не знаю, какая рукоятка что делает?

— Поторапливайтесь, Макальпин, вы знаете, в нашем распоряжении не весь день, — сказал голос за моей спиной.

Я подскочил и вновь упал на мои уже пострадавшие ягодицы. Из глубины кабины на меня скалился Хоннейбан, наполовину спрятавшись за большим автоматическим «браунингом». Как всегда краснорожий и как всегда в поту.

— Господи… как вы попали сюда?

Он зло хихикнул.

— Вы считали, что отделались от меня? Мы отпустили француза и проследили за ним. Я не могу описать вам своей радости при виде вашей победы. Теперь нельзя ли поторопиться? Погребальный катафалк, набитый вражескими шпионами, членами несчетного числа конкурирующих организаций, только что появился на противоположном краю полосы.

Я почувствовал, что душа уходит в пятки, и склонился над панелью переключателей. Те, что с контрагайками, должны управлять газом.

— Немецкого не знаете — спросил я жалобно.

— Ни слова.

Бесполезен как бревно, но по крайней мере, сохраняет спокойствие. Несмотря на волнение я заметил, что он перестал говорить с сельским акцентом… Видимо Хоннейбан куда сильнее, чем я думал. Я поднял руку, защелкнул фонарь кабины, потом поднял боковое стекло. Видимо, придется погибнуть… Шансы на успех в этом старом люфтваффовском корыте невелики.

— Стартуйте, Макальпин.

Я пытался понять кое-какие немецкие фразы на табличках под рычагами. Толкнул два рычажка вперед. Самолет равномерно качнулся, предвещая разбег, по крайней мере я на это надеялся. Я отжал ручку газа вперед, правый мотор взревел и «мессершмит» повернулся носом к полосе… Тормозов не было, или они не были включены.

Я увидел катафалк, ворвавшийся на стоянку такси, метрах в восьмистах. Они по дороге потеряли венки с крыши. Еще два рычага вперед, проверить показания температуры и топлива. Надеюсь, я не ошибся. Еще два последних рычажка — и заработали амперметры… Компрессоры задействованы: я дал полный газ.

Самолет задрожал, заскрипел, содрогнулся — и стронулся с места. Я впопыхах не запомнил направление ветра-что же, если полосы не хватит… тем хуже. Почти наугад и осторожненько подработал педалями — и стальная полоса исчезла под колесами. Каждый толчок был пыткой для моих болевших ягодиц.

— Давай, фроляйн, давай, беби — шептал я ласково. На ручке появилось усилие. Хвост приподнялся, самолет набирал скорость. Пот выступил у меня на лбу, подобно запотевшему стакану с пивом. Появился снос вправо, который я тотчас устранил. Катафалк повернул и, когда мы его миновали, я увидел остальных соперников. Они стреляли не переставая, но так как я выжимал не меньше ста тридцати, у них не было никаких шансов.

— Давай же, беби, поднимайся, — просил я, потихоньку выводя ручку на себя.

Полоса, все такая же тяжелая, как свинец, уходила под нос самолета, а море занимало все большее пространство в лобовом стекле. Машина подскочила ещё раз, вновь упала, задрожав всеми своими рычагами: теперь и полосы не оставалось. Я выбрал ручку до отказа — и самолет взлетел, трясясь всеми заклепками и трубопроводами, как в припадке.

Набрав метров десять над морем, я продолжал удерживать машину в таком положении. Покосился на индикатор скорости: 270. Я осторожно попытался набирать высоту, и у меня получилось. Когда альтиметр показал пятьсот метров, я рискнул на разворот к острову. Все, что ни слышал я о недостатках «Ме-110», подтверждалось.

Убавив обороты, поскольку старые моторы и так натерпелись, я повернулся к Хоннейбану. Тот отложил в сторону оружие и был по-прежнему спокоен. Я им не мог не восхищаться, ибо пройди я через подобное с таким пилотом, меня давно бы вырвало для облегчения.

— Куда направляемся, мэтр? — спросил я.

Он дал мне пеленг по компасу.