В машине я вздремнул. Меня сопровождали до таможни, где вероятно приняли за попзвезду, возвращающуюся из утомительного турне, луженую глотку, силящуюся докричаться в задавленные грохотом уши, чье тело избито безумными фанами.

Но у меня, впрочем, сейчас ничего не болело.

На посадочной площадке шофер пожал мне руку.

— Доброго пути, сэр, — сказал он, отдав честь.

— Спасибо, старина.

Я прошел туда, где DC 8 стоял в ожидании как огромный золотистый птеродактиль в лучах заходящего солнца. Мне пришлось затратить немало сил для подъема по трапу, так что стюардессе пришлось поддерживать меня по дороге до места… Я неописуемо устал. Устроившись возле иллюминатора, чтобы меня не беспокоили, я попросил стюардессу растолкать меня в Карачи. Потом пальцами, ставшими похожими на сосиски, пристегнул ремень и тут же заснул.

На следующее утро, в четыре тридцать, гидросамолет со мной на борту приближался к Мали. Юный пилот взял меня на борт в Карачи. После сна я уже чувствовал себя значительно лучше, но был ужасно голоден. Купив несколько сэндвичей с ветчиной перед отправлением, мы пошли к ожидавшему нас маленькому самолету. Перелет на юг над Индийский океаном прошел без приключений. Пилот не был расположен к разговору, может быть, ему было приказано этого не делать. Я поспал еще.

Зная о том, что я высаживаюсь в море и продолжу путь один, для создания видимости обычного перелета «Интернешнл Чартер» сама устроила доставку пассажира. Пилот связался с башней Мали и сообщил о своих намерениях. Я снял с себя одежду и засунул её в полиэтиленовый пакет. Пилот закружился над островом. Еще было включено освещение возле Клуба, а также неплохо подсвечивала луна. В момент начала спуска, я пристегнулся к сиденью в хвосте. Приводняться ночью очень трудно из-за невозможности видеть горизонт. Но мой пилот прекрасно сманеврировал и перед самой посадкой выключил двигатели, посадив самолет на воду, как это делает птица.

Он сел хвостом к острову, поэтому пришлось сделать полукруг. Самолет замер на несколько секунд, пока я открывал дверь и выбрасывал лодку на воду, затем выпрыгнул сам, прихватив с свою одежду. Не было смысла прощаться.

Вода была удивительно тепла и мягка… было приятно оказаться в ней после двадцатичасовой беготни не меняя одежды.

В лунном свете я отлично видел контуры Мали, с маленьким каменистым отростком на юге. Я пристроил одежду на свое судно, похожее на небольшую торпеду с двумя рукоятками сзади, чтобы держаться. Затем, развернувшись лицом к островку, запустил мотор. Маленький винт завертелся, буруны побежали вдоль тела. Это подействовало освежающе, а поскольку винт был достаточно глубоко под водой и вращался медленно, то я за собой не оставлял пенного следа.

Когда я приблизился к острову, на востоку стало светлеть. Оторвав взгляд от неба, я увидел приземистое здание, стоящее рядом с вершиной… мое Эльдорадо. Последние полчаса плавания я провел в крайнем возбуждении. Я вспомнил об акулах, плавающих в Индийском океане и отличающимся как по размерам, так и по прожорливости. А у меня даже не было ножа.

Может быть они дремали, а может быть Океанский Клуб спускал в воду что-то их отпугивающее… Как бы то ни было, но я не был атакован и вытащил свой механизм на каменистый берег острова, где спрятался за большим камнем и открыл свой пакет. «Интернешнл Чартер» продумывает все до мелочей, когда к ним обращаются за помощью. и меня снабдили «пакетом индивидуальным (ночным)».

Внутри находилась бутылка с темной жидкостью, обувь для бейсбола на резиновой подошве и маленький пакетик для понижения нервного напряжения и поддержания длительного бодрствования. Камни на острове темносерого цвета, вулканического происхождения и отполированы эрозией. Краской я размалевал камуфляжем мои джинсы и тело. Замшевая куртка, которую я купил накануне утром, уже носила следы повреждений от жары, пота и жира, но у меня не было желания портить её окончательно черной краской.

Мои глаза теперь привыкли к сумраку, а нервы взвинтились. Я охотно забыл свои мысли о М42, как только прочел послание, но теперь настало время вспомнить о нем.

— Помолитесь за меня, друзья мои, — прошептал я в ночи.

И начал длительный подъем к вершине, пытаясь, по возможности, передвигаться не на видных местах. Камни были не так уж и велики, а заря разгоралась все ярче. Я прокладывал путь между двух камней, полагая, что автоматчик может быть на противоположной стороне островка, когда моя нога поскользнулась на камне, заставив его покатиться. Я упал с невероятным шумом, посыпались камни, сдвинутые моими ногами… Вот так и обнаруживают свое присутствие.

Я вовремя плюхнулся на живот за каменистым гребнем, ибо тотчас раздался звук близкой очереди из автомата, усиленной эхом. Я замер неподвижно, и ещё одна автоматная очередь прошла над моей головой в сторону моря. Великолепное зрелище — трассирующие пули, разлетающиеся веером… но только до тех пор, пока не слышишь их свиста у себя над головой и не знаешь, что они несут в себе убийственную силу.

Вокруг меня кипел свинец. На четвереньках я начал удаляться, стараясь скрыться за большим вулканическим камнем. Солнце взойдет через полчаса, и если у них есть прибор ночного видения, они меня уже пригвоздили как жабу к дощечке для вскрытия. Но мне казалось, что у них нет прибора… Тот слишком смахивал на забавную игрушку, а Петерс был приверженцем традиций.

Я продолжал подъем в положении, называемым в армии «обезьяньи прыжки», которыми я владел превосходно. Очереди «шпандау» постоянно сопровождали мои передвижения. Я понял, что у них есть стереотруба, и с её помощью они следят за мной. Возможность выкарабкаться все же оставалась, при условии, что не будет сердечного приступа или судорог из-за выстрелов, или им не представится прекрасная возможность накрыть меня.

Пять минут активных действий, и я был почти на уровне гнезда автоматчика. Они выпустили несколько очередей. Я вытянулся за большим камнем, пытаясь восстановить дыхание и проклиная рассвет. Мир был сер и холоден, когда я полз сквозь окаменелую блевотину земли.

Я поднял глаза на невысокое строение. Сплошь из бетона, над ним флаг с крестом. Прополз как ящерица ещё метров десять… сказывалась усталость. Руки и ноги ныли. На коленях зудели многочисленные ссадины от острых камней.

Новая очередь на несколько секунд прижала меня к земле, заставив выругаться, пока пули со свистом пролетали над головой или с грохотом били по камням. Сил уже не оставалось. Кроме того, что я уже прошел, мне ещё нужно пересечь поле обстрела этого сумасшедшего. Слезы сожаления о самом себе выступили у меня на глазах, ибо я подумал о тех, кто мне был дорог, а я был ещё слишком молод и красив, чтобы умереть.

Блокгауз был метрах в тридцати и, к своему ужасу, я видел, что радиусе нескольких метров убрано все, что может служить укрытием. Прячась за последним камнем, я тупо смотрел на пустое пространство передо мной.

Ребята с автоматами выпустили длинную очередь над моей головой и заткнули себе уши. Это был последний удар.

Когда солнце начало подниматься над горизонтом, я все ещё лежал, съежившись за камнем. Команда автоматчиков поливала свинцом пристрелянное пространство, вздымая столбы пыли, чтоб показать мне, что они способны пресечь каждое мое перемещение. Может быть напрасно я ждал, когда поднимающееся за спиной солнце их ослепит. Я начинал дрожать и горло пересохло от мысли, что меня может ждать. Теперь к своему ужасу я знал точно, что испытывали несчастные в окопах с бесполезным вооружением, ожидая редких секунд, кажущимися веками, когда прекратится обстрел.

Ни на секунду не переставал я повторять: я не могу, я этого не сделаю.

Я не мог подняться и побежать змейкой, используя солнце как прожектор среди града пуль. Меня всего трясло, но я присел, готовясь к своему последнему броску. Солнце почти полностью вышло из моря, тогда-то я услышал гул самолета.

Приближался, жужжа как голодный комар, чей-то легкий самолет. Я вновь прижался к камню и изучающе прошелся взглядом по небосводу. Он был там, его кроваво-красные крылья сверкали на солнце, маленький крестообразный жаворонок, поющий о моей смерти, как это делали жаворонки над маковыми полями Фландрии. Маленький одномоторный ангел жужжал прямо надо мной, и я спрашивал себя, видит ли пилот меня, дрожащего и сопящего как загнанная лань.

Я беззвучно проклинал пилота за безопасность его положения, пока он медленно кружил над моей головой. Но внезапно, что-то отделилось и полетело вниз, черная точка превратилась в розовый шампиньон, растущий в размерах спускающийся ко мне. Там был парашютист!

Первая очередь трассирующих пуль, поблекших на солнце, описав смертельную параболу направилась ему навстречу. Мне не надо было говорить дважды: удача бывает только раз и только безумец пытается её повторить.

Дикими прыжками я бросился преодолевать оставшиеся тридцать метров, думая лишь о том, что укрытие все ближе и ближе.

— Я уже почти там, я уже почти там, — повторял я себе, скача и прыгая, как Чичестер в тайфуне.

Теперь они не смогут меня достать. Первая гроздь маленьких облачков расцвела у меня под ногами, пули просвистели как в телевестернах.

Еще пять метров и пули меня накроют.

Еще пять метров и пули меня накроют.

Напор адреналина, которым уже и так переполнилась моя кровь, достиг предельного значения. Я рухнул в темноту по ту сторону двери, и уже бесполезные пули прошлись по укрытию, кроша бетон.

Я, Филип Макальпин, дошел.

Я проник в темный и прохладный блокгауз. В зале, освещенным пятьюдесятью свечами огромной хрустальной люстры, я увидел Петерса. На нем была парадная форма, накидка, кивер и погоны полковника Венгерской кавалерии… года 1895. Он поднялся навстречу мне и пропечатал два шага вперед.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, кто бы вы ни были. Довольно трудно определить под этой камуфляжной краской.

Снаружи вновь раздалась яростная, но уже бесполезная очередь.

— Ваш крошка-шпион, — зло бросил я.

Он приблизился и осмотрел меня, запыленного и раскрашенного с ног до головы. Мои колени и голова стали ватными.

— Кого я вижу. Ой-ой-ой… я крайне удивлен, но тем не менее восхищен. Вы, молодой человек, только что выиграли Большие Шпионские Гонки.

Он щелкнул пальцами и появился Малыш, разодетый в таком же стиле.

— Малыш, награду и шампанское.

Меня слегка смутил подобный оборот вещей.

— Подождите, Малыш, прикажите вначале вашим людям прекратить расходовать боеприпасы.

Он улыбнулся мне своей искусственной обезоруживающей улыбкой.

— У них была уйма возможностей разделаться с вами, как бы то ни было, но это уже подвиг дойти сюда. Я тренировал их несколько недель. Надеюсь, моя форма вам нравится: это несколько непрактично в сражении, но очень живописно. Взгляните на сегодняшнюю форму… Только зеленый или серый цвет хлопчатого мундира, будто для теста на дальтонизм. Я уточню, что у меня полное право носить эту форму: я был введен в почетное звание полковника лично королевой за особые заслуги.

Он по-кошачьи хитро улыбнулся. Вернулся Малыш, неся большую красную атласную подушку.

— Прекрасно, прекрасно. Держите, вот награда.

Три свернутых рулона микрофильмов в серебряных капсулах.

Он открыл одну, она едва была больше полутора сантиметров длины, и как печатка, раскрывалась посередине. Он положил мне на ладонь маленький рулон.

— Спасибо, — сказал я, кладя в капсулу микрофильм, а затем убрав все три в карман своей куртки. — А деньги?

— Ах, да, деньги. Мне нравится, что старые инстинкты алчности не исчезли полностью в вашем летаргическом поколении. Но вот шампанское.

Подошел торжественный Малыш, неся то, что мне показалось массивным серебряным подносом, на котором стояло два бокала шампанского в форме тюльпанов.

— Конец «49», — прошептал Петерс загробным голосом.

Он поднял бокал и посмотрел на меня.

— За победителя и, теоретически, за величайшего шпиона мира… после меня, естественно.

К своему стыду я должен признать, что проглотил свою «пищу богов» (или амброзию) залпом… Но меня мучила жажда и жар. Я боялся его проявления.

Мощная зеленая стена поплыла у меня перед глазами. Мне показалось, что уши заложило. Я слышал как разбился о бетон мой бокал, но так и не заметил, кто меня ударил…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Если подобные вещи могут происходить, я должен сказать, что всякий солдат, рискующий своей жизнью — тупица.

Адольф Гитлер.

Глава десятая

Придя в себя, я понял, что лежу на спине и вижу потолок. Мое забытье прошло без видений. Я чувствовал прилив сил, голод и странное чувство беззащитности. Я потер подбородок, Господи, двухдневная щетина. Какое-то время я ещё проспал, затем, повернув голову, увидел малинскую куколку Петерса, с золотым колье и без всего остального. Она улыбнулась мне и склонилась, чтобы поцеловать ласково и доброжелательно. Затем она нажала на кнопку звонка над моей головой. Какое-то мгновенье я нежно касался её, чувствуя себя одновременно возбужденным и ослабевшим.

В комнату вошел Петерс.

— О, добрый день, молодой человек. Приятно видеть вас проснувшимся.

— Зачем этот отравленный бокал?

— Поешьте вначале, дитя мое. Вы должно быть очень голодны. Малыш что-нибудь вам принесет.

Совершенно голый я уселся на кровати и прислонился головой к спинке. Петерс заботливо осмотрел меня.

— Вы в лучшей форме с тех пор, как начали участвовать в соревновании, — сказал он. — Вы потеряли два с половиной фунта веса.

Вошел Малыш, неся блюдо, и я принялся за еду. Моя жизнь была столь беспокойна и все так быстро менялось, что за эту неделю я начал склоняться к восточному фатализму по отношению к своему существованию. Кофе, крем, апельсиновый сок и маленькие хлебцы были великолепны. Все трое смотрели на меня как на родственника, которого коснулась смерть.

— Микрофильмы, — спросил я, прожевывая маленькие хлебцы с вишневым конфитюром, — где они?

— В кармане вашей куртки, — ответил Петерс, указав на стул, где та висела. — Вы ошибаетесь насчет меня, мой мальчик. Если шпион обязан использовать вероломство как главное оружие, если он желает остаться в живых и работать вновь, он должен уважать нанимателей. Никто в этом доме и не думал красть ваш приз.

Малинезка взяла кусочек круассана из моей тарелки. Я с интересом следил за её белыми зубками, впившимися в него.

— Тогда зачем все это? спросил я, жестом указав вокруг.

— Я должен объяснить. Хотя вы и пришли первым, став победителем, все это только половина доказательства. Теперь вам предстоит уйти с добычей. Но то, о чем я говорю — это не взламывание сейфа военного ведомства с последующим бегством с картами в руках, не так ли? Нужно уйти. В этом состоит вторая часть гонок. Все конкуренты, прибывшие после вас, становятся охотниками. Вы будете зайцем, а они — борзыми. Их восемь.

В течение секунды мое сердце, желудок и мозг омертвели.

— Вы шутите, не так ли? — тихо спросил я.

— Да, в некотором смысле, но я думаю, что это не составит вам проблем.

Мы отправились к дальней точке Мали, самой удаленной от Океанского клуба, в имитации «бугатти ройал», принадлежавшей Петерсу. Ее рама заставляла вспомнить о коллекционных «мерседесах» и «бентли», выпускаемых сейчас американцами. У неё был — гордо информировал он меня — мотор от «шевроле» со турбонаддувом и сдвоенный экспериментальный карбюратор. Автомобиль вел юный малинец, а мы сидели сзади. Поскольку рядом был Малыш, не было смысла бежать. Я нервно курил и неотрывно следил за пейзажем. Теперь я знал, что испытывают те, кому предлагают последнюю сигарету у стенки, изъеденной оспинами.

Мы остановились в тот момент, когда дорога уткнулась в пляж. Вместе вышли из машины и направились к небольшой группе, явно ждавшей нас и собравшейся вокруг малинцев, гордо носивших таблички с надписью «организатор». Мои восемь коллег-соперников собрались будто на тренировку, остальные были богачами, пришедшие поприсутствовать на сражении гладиаторов двадцатого века… со мной в роли христианина. Петерс подвел меня к соперникам.

— Мистер Гронский из СССР.

Мы приветствовали друг друга. Он был невысокого роста, похож на бульдога.

— Мистер Абакар из Камази.

Абакар был небольшим, но очень плотным африканцем. Я отметил про себя, что он вынослив, но медлителен. На следующих я не осмелился смотреть.

— Мистер Самура, которого вы, я думаю, уже знаете.

Мы приветствовали друг друга.

— Вы выкарабкались, самурай, — сказал я.

Он присвистнул и щелкнул зубами.

— Удача улыбнулась ничтожному Самуре, Филип.

Мы продолжали эту чудовищную инспекцию.

— Мистер Руссен, независимый, но работает преимущественно на Францию.

Мой малыш-продавец, по-прежнему в темных очках и невероятной рубашке, усыпанной красными орхидеями. Я знал, в какой форме он находится.

— Дорогуша, — проворковал он.

— Как вам удалось улизнуть? — сухо спросил я.

— Помогли друзья, голубчик мой, — ответил он любезно улыбаясь.

Мне трудно судить, был ли он действительно крут, но я был уверен, что он тверд как легированная сталь.

— Мистер Зелевски из Федеративной Республики Германия, точнее из службы Гелена.