Толя смотрел на большой портрет Ленина, увитый черными лентами и украшенный хвойными ветвями. После митинга один учитель-коммунист собрал вокруг себя молодежь и стал рассказывать им о Владимире Ильиче.

Потом комсомольцы расстелили на столах длинную полосу кумача и стали писать лозунг. Дали кисть и Толе. В лозунге «Ленин умер, но дело Ленина живет» он вывел белой краской последнее слово: «ЖИВЕТ!». Стало не то что легче на сердце, но в нем зажегся огонек новой силы, надежды, ожидания того великолепного, что он совершит, в будущем во имя Ленина — это будет продолжением дела Ленина.

Вдруг девушка-комсомолка сказала:

— Серов, твоя очередь.

Она приколола ему на руку красную повязку с черной каймой. Он шагнул вперед. Он стоит в почетном карауле у портрета Ильича.

Слышится дальний набат. Гудят заводские, рудничные, паровозные гудки. Люди идут по заваленным снегом улицам, между сугробов, по полям и занесенным дорогам, навстречу жгучему ветру, чтобы собраться в этот час вместе, сплотиться под надежными и славными знаменами партии большевиков.

Вторую половину года Толя учился почти по-взрослому серьезно и упорно. Но, перейдя в следующий класс и вернувшись на каникулы домой, решительно заявил отцу:

— В этой школе никакой профессии не получишь. Одна забава эти трудовые процессы. Я хочу, папа, поступить на шахту или на завод. Оттого я и толстый, что силу некуда девать.

— Твоя сила в рост идет. Учись, пока есть время. Потом будет поздно.

— Да ведь можно работать и учиться. Константин Терентьич подумал, что ни Толя, ни Женя, который в этом году собирался тоже в Турьинск, не будут там, вдали от родительского контроля, учиться как следует. Его уже не раз приглашали в Надеждинск на работу по нормированию труда и заработной платы на предприятиях Надеждинского комбината. И, хотя ему пришлось проститься с любимым горным делом, которому он отдал двадцать пять лет жизни, он согласился. Ему любо было по роду своих новых занятий ездить, как бывало, по знакомым лесам и рекам. Надеждинский комбинат охватывал все предприятия округа — лесничества, рудники, копи, железнодорожные пути и, наконец, металлургический завод — гордость и жемчужину уральской промышленности того времени.

Надеждинск

Поселившись в Надеждинске и приступив к работе, Константин Терентьевич нередко брал с собой в поездки старшего сына. Толя побывал в лесничествах Всеволодо-Благодатском, Надеждинском, Турьинском, Богословском, видел лесосплав и углежжение. Лес транспортировали и по сплавным рекам, и по железной дороге, и гужем — прямо из куреней везли зимой санным путем, а весной иногда подвозили на волокушах. Толя, как говорил отец, ногами исходил географию родного округа. Полноводная Сосьва со своими многочисленными притоками образовала густую сеть дешевых водных путей — красивую Турью, быструю Волчанку, золотоносную Какву, Вагран, Колонгу. Толя и раньше поплавал в их волнах, потаскал рыбы, погонял плотов, поиграл в морские приключения. Реки, озера, леса этого района были спутниками его детства.

С новым интересом присматривался мальчик к трудовой жизни людей. Все они были, как родные — на рудниках, в копях, на карьерах, о некоторых он уже не раз слыхал от отца и знакомых, и все они составляли как бы единую рабочую семью, все стремились к одной цели — восстановить промышленность Урала, поднять ее на новую высоту. Это сквозило во всех разговорах рабочих и мастеров с Константином Терентьевичем. Люди порой спорили и ссорились из-за условий и норм труда, но все хотели одного — чтобы стало веселей работать, чтобы видеть добрые результаты своих усилий.

Толя воочию убеждался, что и лесорубы, и сплавщики, и угольщики, и железнодорожники, и водники, и рудокопы работают на Надеждинский завод, обеспечивают его всем, чем нужно, чтобы он выдавал стране столько стали, сколько ей было необходимо. Он расспрашивал отца о разных видах труда.

— Профессию себе выбираешь? — спрашивал отец.

— Ясно.

— Выбирай, мальчик. Когда-то паренек вроде тебя не имел этой возможности. Пришьют к котлам или к откатке на шахте, и еще благодари начальство. За сто пудов песка, который рабочий грузил на прииске, платили восемь копеек. За ту же работу в забое, где люди стояли по колено в воде, на две копейки больше. Не полагалось ни рабочей одежды, ни медицинской помощи. Еще в молодые годы многие болели и умирали.

Наконец решение было принято: Толя сказал отцу, что хочет поступить в фабзавуч при заводе.

Отец дал согласие.

Занятия в ФЗУ начинались с осени. До тех пор Толя помогал семье устроиться на новом месте и, как всегда, быстро знакомился с надеждинскими ребятами. Подружившись с некоторыми из них, он сколотил команду футболистов и очень увлекся этим спортом. Подростки состязались на своем маленьком стадионе. Все это были будущие ученики ФЗУ.

Однажды на стадионе появились незнакомые парнишки, покрытые пылью и сажей, босые, без шапок, в рваной, потрепанной одежде — видно, пришли издалека. Они и походили на беспризорников, которых тогда еще немало бродило по дорогам страны. Но и чем-то отличались от них. Держались они открыто, с достоинством. Надеждинцы подошли к ним и услышали дельную критику игры футболистов.

— Сами-то умеете играть? — спросил Толя.

— Принимайте нас в игру, увидите.

— Как же вы будете играть, у вас и бутс нету.

— Обставим вас и без бутс, — насмешливо ответил старший из пришельцев, высокий, смуглый паренек с озорными карими глазами.

— А вы чьи же?

— Донецкие. Мы металлисты, у нас есть даже членские билеты профсоюза.

— Ух ты-ы!

Надеждинцы были покорены и приняли их в игру. Донецкие играли действительно неплохо. Толя заменил ими троих своих, уговорив тех покамест выйти из игры. Те даже разулись и отдали свои бутсы новым игрокам.

Несмотря на усталость и пустые желудки, новички привели надеждинцев в восторг. После финала их окружили и принялись расспрашивать.

— Где живете?

— Между небом и землей, — ответил высокий, который уже назвался Виктором Недосекиным. — Когда на буферах, когда под вагоном, а то и в чистом поле в стогу сена. Как придется.

— А зачем ушли с Донбасса?

— А что там делать? Завод законсервирован. Фабзавуч мы закончили по специальности слесарей котельного производства, а работы нема. Нам сказали, на Урале слесари требуются. Мы и поехали. Ехали, ехали, два месяца, дальше некуда, железная дорога тут кончается, — Виктор улыбнулся хорошей белозубой улыбкой и опустился на траву.

Толя тотчас последовал его примеру. За ним и все бросились на землю.

— Как же вы ехали? Все зайцами, без билетов?

— Когда и без билетов. Прятались в угольных ящиках, где только не прятались! Бывало, нас и ссаживали.

— И что? В милицию?

— Это за что же? Мы не беспризорники. Мы организованные. Где только не были! От Краматорска до Златоуста пятнадцать суток тащились. Местность там, правда, красивая, гористая. А завод так себе, маленький.

— А в Челябинске?

— Какие там заводы! Мельница да электростанция. Хотя, говорят, будут и заводы. Мы там задержались, потому что вот его потеряли, — он показал на младшего парнишку.

Младший вмешался в разговор:

— Ив Карабаше были, про Карабаш забыл? Там еще медеплавильный завод. Тоже так себе, нам не понравился.

Виктор продолжал:

— На Нижнетагильский завод заехали, побывали на Лысьвенском, на Чусовском… Решили все заводы осмотреть и выбрать самый большой, не меньше, чем наш, Краматорский.

— Наш завод большой, очень красивый, — перебил опять младший парнишка.

— Наш, Надеждинский, тоже неплохой, — ревниво заметил Анатолий. — А ты, что, у них за старшего? — спросил он Виктора.

— Вроде выбрали, — улыбнулся тот. — Когда кого из нас ссадят, другие двое вылезают на следующей станции, дожидаются, пока наш не выскочит из какого-нибудь проходящего состава. У нас дисциплина — друг друга бережем. А то отстанет парнишка, еще свяжется с беспризорниками, пропадет…

— Как же вы кормились?

Второй мальчик вставил свое слово. Он был среднего роста, коренастый, спокойный паренек.

— Когда голодуха сильно подпирала, выходили на большой станции, шли прямо в свой профсоюз металлистов. Там давали немного денег на хлеб. Уж мы все с себя проели, и шапки даже. В общем тяжелое дело, — вздохнул он.

Младший продолжал:

— Из Карабаша мы — в Свердловск. Тоже там как-то не понравилось. Сошли, конечно, не на вокзале, не доезжая — на Шарташе — вот громадное озеро! Сила! Зашли в профсоюз — ни черта. Говорят, с работой сейчас трудненько, разруха. Это мы и сами видели. Сколько заводов стоят — ужас! Дали нам по пять рублей на каждого члена профсоюза, то есть пятнадцать рублей в котел, мы поехали дальше. Так и не нашли такого завода, чтоб он равнялся Краматорскому.

— Что же, и у нас вам не понравилось? — удивился Толя.

Виктор невесело засмеялся:

— Ничего, завод большой, сильный. Да мы ему не понравились. Не пускают нас — босые, драные. Думают — так, шпана и все.

— На бирже не замечают, что мы босые, — обиженно сказал второй, — видят документы, дали бумагу, а в проходной даже на нее не взглянули, марш в наробраз, там вас направят в детский дом.

Толя взволнованно заговорил:

— Мы, ребята, с нашими батьками потолкуем, верно? Мы сделаем, что вас примут. Это же замечательный завод. У нас такие дела делаются! Золотые прииски, медные рудники… Да каких только нет! Марганцевые, железные, добывают и свинец, и олово, и уголь, ты что думаешь? А лес какой, смотри, отсюда виден, и нет ему края! Горы — смотри, видишь? Вершины за тучи задевают. А главное, конечно, завод. Его прозвали «жемчужина Урала».

— Жемчужина! — насмешливо усмехнулся Виктор. — Вытолкали нас из этой жемчужины. Видно, для них мы не та начинка для этой раковины. В профсоюзе дали по два рубля и все. Где жить, как одеваться, обуваться? — Он вздохнул. — Прямо загрустили. Забрели к вам, а вы тоже — куда, мол, босые, беспортошные!

— Ну, вот что, — решительно заговорил Толя. — Мы этого так не оставим. Идемте с нами. Вас трое, мы вас по одному устроим пока жить у себя. Кто возьмет к себе донбассовца?

— Я скажу отцу!

— Идемте, мои тоже люди, пустят.

— Пойдем, пойдем. Их первым делом надо накормить. А что? Это же наши товарищи. Они даже уже фабзавуч закончили!

Охваченные чудесным порывом понимания и товарищества, надеждинские подростки выполнили свои обещания. Донбассовцы были устроены на ночлег, им достали продукты, взрослые пустили их в баню. С обувью только не вышло. Не было обуви. Вместо башмаков ребята раздобыли новые лапти, принесли. Донецкие металлисты возмутились:

— Що це за боркасы? Мы сроду в лаптях не ходили.

Толя расстроился.

Виктор успокоил всех:

— Ничего, лишь бы на завод пустили. А там увидят. По одежке встречают, по уму провожают. Ну, давай, Тошка, эти березовые полуботинки…

Пересмеиваясь, ребята обулись, привели себя в относительный порядок и отправились на завод, провожаемые ватагой своих новых друзей. Вахтер удивился.

— Донбассовцы, а в лаптях. Может, мазурики?

Пропустил все-таки. В цехе им дали задание, испытали. Приняли в механический цех.

Через некоторое время Толя узнал, что Виктор работает бригадиром слесарей и уже показал себя как активный комсомолец.

— Ну, ты хоть и старше, — объявил он ему, — а я тебя догоню, вот только осень придет.

Так завязалась дружба двух юношей, чистым родником пробежавшая через всю жизнь Анатолия.

Мартены

В сентябре 1925 года Толя был принят в школу фабрично-заводского ученичества Надеждинского металлургического завода. Вместе с Женей он попал в группу, которой руководил Николай Сухоруков, сам недавний фабзавучник.

Сухоруков привел свою группу в мартеновский цех знакомиться с производством.

У одной печи стоял пожилой рабочий, невысокий, с рыжеватыми усами и строгим взглядом. Сухоруков подвел к нему учеников.

— Новое пополнение, Иван Алексеевич. Будущие сталевары.

Иван Алексеевич окинул ребят своим придирчивым взглядом. Не заметил робости или забитости, с какой в давние годы поступали на завод дети рабочих. Пареньки смотрели смело, их глаза горели любопытством. Сталевар усмехнулся в усы, опустил темные очки и припал к «глазку» в громадной заслонке, наблюдая, как там, за этой железной стеной, бушует белое пламя.

Николай между тем негромко говорил ребятам:

— Иван Алексеевич — лучший сталевар на заводе. Его знают не только в Надеждинске, а и в Тагиле, и в Свердловске. У него, братцы, на работе каждая минута рассчитана. Ужасно не любит лодырей…

— И дураков, — добавил сталевар, услышав последние слова.

Толя подошел ближе.

— Эта печь куда больше, чем напольная у нас, на каменоломне. А как в ней шуровать? Не покажете, Иван Алексеевич?

— Тебя как звать?

— Тошка. А это мой брат Женька. Тоже будет сталеваром.

— Ишь ты! А хватит упорства? Лодырей мы посылаем на канаву шлак счищать. А у нас, на мартене, ребята должны стоять сильные, во всем первые.

— Тогда мы подходим, Иван Алексеевич.

— Добро.

Печи того времени не могли бы сравниться с современными мощными мартенами, работа которых полностью механизирована. Они были меньше и примитивнее. Но ребятам эти мартены казались могучими и вызывали к себе уважение. Сухоруков на занятиях в классе говорил ученикам:

— Наш завод дает государству чугун, сталь, рельсы. Пока мы работаем на старом оборудовании, но в будущем превратим мастерские: прокатную среднесортную и мелкосортную — в большие цехи, где работать будут по последнему слову техники. Может, как раз вам и придется решать эту задачу.

Сухоруков водил учеников по заводу, показывал им, какой это силач и красавец, как слаженно работают его просторные цехи. Он приучал ребят к технике, постоянно будил у них интерес к ней, к будущему завода.

В классах говорили о добыче руды. А здесь Толя видел, как эта темная руда превращалась в раскаленную добела огненную реку. В мартеновском цехе для него самым волнующим моментом был выпуск стали. Внезапно, но минута в минуту, когда наступал срок, пробивалось отверстие в печи, весь цех озарялся огненным светом, жидкая, сверкающая лава лилась в изложницы, выбрасывая тысячи искр. Лица людей казались пламенно-красными, их фигуры чернели на фоне мартена. Все вокруг становилось в глазах подростка особенно значительным, тут совершалось таинственное дело — превращение огня и чугуна во что-то новое, сильное, нужное всем людям.

Толя желал овладеть мастерством сталевара, желал вместе с другими молодыми уральцами делать новое, чудесное, удивительное дело преобразования жизни. И вместе с отцом. Константин Терентьевич словно помолодел. Округ, которому он отдал всю свою молодость, жил заново, «по-комсомольски», и это увлекало всех — и пожилых людей, и зеленую молодежь.

— Молодеет наш «седой Урал», — смеясь, говорил отец.

Толя гордился тем, что отец говорит с ним, как с равным. Но, как ни был увлечен учебой в ФЗУ, едва выпал снег и от города к рудникам пролегли гладкие снежные дороги — зимники, интересы Анатолия заметно раздвоились. Каждый вечер он забирал лыжи и мчался по зимнику. Всякий раз прибавлял себе по одному, по два километра, пока не стал добираться до Ауэрбаховского рудника — за тридцать километров от Надеждинска. Этот маршрут он установил для себя обязательным — шестьдесят километров в два конца.

С товарищами по фабзавучу он, как всегда по своей общительности, быстро сдружился. Часто по вечерам он ходил с целой ватагой, затевал песни и озорные забавы, игру в снежки, борьбу, когда противники валились в сугробы под общий хохот. Случались и ссоры с дракой. Ему стало не хватать времени для сна, он приходил в ФЗУ вялый, сонливый, а раз как-то улегся в пустой камере, газогенераторной коробке, а приятели прикрыли его дровами. Он уснул, а когда проснулся, увидел стоящего возле него инструктора. Сухоруков только сказал:

— Вылезай, брат.