— Не грусти-и! — свистел паровоз, приближаясь к Богословску.

О поимке беглецов и отправке их в Богословск было дано сообщение из Верхотурья. Женька обежал весь поселок, передавая новость:

— Наших везут!

На станции собралось немало ребятни, приятелей по школе, пришли и родные. Вот и поезд. На платформу вышли лесничий и трое «американцев». Лица и руки — черны от угольной сажи. Только зубы сверкают. Толя чувствовал себя героем вроде Тома Сойера. Но, подойдя к матери и увидев ее осунувшееся, измученное тревогой лицо, не выдержал, кинулся к ней и, прижавшись к ее груди, разревелся.

Дома его повели умываться. Он съел все, что ему дали к обеду. Отец взял с него клятву, что обо всех своих решениях он будет ставить родителей в известность. Толя дал это слово и тут же умчался на речку. Скоро он уже выводил свой самодельный плот из заводи и, правя шестом, командовал:

— Полный вперед! Так держать! Есть так держать!

Самолет

Это был первый увиденный Анатолием самолет. Конечно, и раньше, бывало, пролетит стальная птица высоко над полем или городом, и глаза мальчишки провожают ее, пока она не скроется вдали. Толе тогда было меньше годков, и «аэроплан» еще не владел его воображением.

Но с некоторых пор мальчик стал интересоваться механизмами, техникой, изобретениями. У отца бережно хранились старые журналы вроде «Нивы» со многими иллюстрациями. В этих журналах он случайно нашел схемы и изображения воздушного шара, фотографии первых русских летчиков, историю гибели Уточкина, прочитал, как в одиннадцатом году разбились два брата Матыевич-Мацыевичи, и стихи, им посвященные:

Нет, вы не умерли, великие борцы, Вы победители, вы воины, вы птицы, Вы дети славы будущей царицы, Вы Авиации великие птенцы!

Журналист того времени писал о погибших летчиках: «Человечество оплакивает тех, чья гибель для него — залог грядущей победы. Слава, слава героям-победителям!».

Толя узнал о русском летчике Петре Нестерове, его бесстрашных полетах, его знаменитой «мертвой петле» и героической гибели в воздушном бою «на театре военных действий» в первую мировую войну в 1916 году. Толя ярко представлял себе австрийский аэроплан, несущий бомбы на русскую землю. И вот «штабс-капитан Нестеров полетел за ним, скоро догнал и ударил неприятельский самолет сверху своим аэропланом. Оба аппарата упали. Летчики разбились насмерть».

Целыми днями Толя ходил под этим впечатлением. Ведь это случилось недавно — пять или шесть лет назад. Им овладела страстная мечта всех мальчишек — летать, летать! Чем рискованнее и опаснее было это дело, тем притягательнее для детского воображения. Он делился с приятелями по школе, рассказывал им истории о летчиках. С особенным увлечением рассказывал он, что жил когда-то стрелец Иван Серов, который смастерил крылья из голубиных перьев. Он погиб, но имя его сохранилось и дошло до нас из далеких времен, и люди вспоминают его теперь, когда ими завоеван воздух.

И вот над Богословском, совсем низко, пролетел старенький «фарман».

Толя забрался на крышу сеновала и не спускал глаз с самолета. Мысленно он был на месте летчика, набирал высоту, снижался, снова тянул вверх — летел все дальше и дальше, а под ним, далеко внизу, хороводом проходили реки и озера, горы и ущелья, рудники и заводы. Летчик делает большие круги, будто фотографируя местность или приветствуя родимый край, кто ж его знает! Какими же маленькими кажутся ему люди внизу и этот дом и сеновал, а его, Тошку, небось и вовсе не видно. Хотя отец говорил, что у летчиков зрение самое сильное и точное. У Тошки тоже зоркие глаза, он не раз это проверил. Эх, научиться бы этому делу. Летать!..

Не пустят еще! Надо доказать им — родным, что он не трус и может стать настоящим пилотом.

На улице собрались кучки людей и ребят: провожают глазами залетевший самолет. Вот он помахал крыльями. Зачем? Что хочет сказать? Люди машут шапками и платками. А он удаляется, уходит из глаз. Людям его уже не видно, он исчез, а Тошка отлично различает его силуэт на синем небе. Вот он скрылся за маленьким облачком. И снова появился, только еще уменьшился. Он как в воду ныряет в синеву, и вот его уж совсем не видно! Люди давно разошлись по домам, а Толя сидит на крыше, устремив жадные глаза вдаль, ждет…

…Он выпросил у матери несколько полос старого полотна, толстую иглу, крепких ниток, приготовил клей, принес из сарая молоток.

— Женька, давай помогай. Держи за тот конец. Разрезал полотно на равные части, сшил их, потом они выстрогали из дранки гибкие длинные палки, сшитые полосы прибили к рамам. Получились широкие белые крылья. Трудились дня два. К рамам Толя приделал скобы, чтобы держаться. На ветру полотнище натягивалось и тащило вперед, точно парус.

— Лезем на крышу. Иди, я тебя подтолкну, а потом передам крылья. Чур я первый лечу.

Забрались на крышу баньки, которая чуть возвышалась над огородными грядками. Все-таки для мальчишки она была достаточно высокой, чтобы почувствовать всю манящую силу просторов. Толя развернул крылья за своей спиной во всю ширину. Он верно рассчитал размах крыльев по размаху своих рук. Крылья тянули и рвали вперед, он как бы оказался в челне и вот сейчас поплывет по воздуху, как по синему морю. Счастье риска охватило его, сердце замерло, зубы сжались в волевом усилии.

Взмахнул крыльями, ринулся вперед…

Произошло что-то ужасное. Он камнем свалился в огород, прямо в капустные грядки. Ошеломленный, сначала не мог пошевелиться. А на крыше Женька разревелся во весь голос и уже звал маму на помощь. Прибежали мать и сестры. Толя поднялся, но боль в ноге заставила его опуститься на землю. Женю сняли с крыши, он, продолжая реветь, подобрал с грядок летательный аппарат.

Долго пролежал Толя с вывихнутой ногой в постели. Женюрка проводил с ним целые часы, слушал про полет русского Икара — стрельца Серова, которого Толя решительно признавал своим предком.

— А летать я все равно научусь, так и знай.

Пока лежал в постели, смастерил большого бумажного змея. Потом, в своих воспоминаниях, он писал, что это был гигантский змей! Когда стало можно ходить и бегать, он вынес змея на улицу и запустил его. Змей взвился очень высоко, мотался по натянутой веревке, тянул и рвался, но «мастера» поднять не смог. Женя сочувственно крутился возле брата и бормотал:

— Ты очень толстый. Дай мне, что ли.

— Лети, ладно.

Однако и Женю змей не поднял с земли.

— Хватит. Пошли плот гонять. Чур, я за капитана.

Отец внушил ему, что летчик должен быть физически развитым, с хорошими мускулами, настоящим спортсменом. Толя и раньше любил гимнастику, но теперь прямо с азартом занимался спортом, как только мог. Плавал, бегал, прыгал с возвышений, зимой сам соорудил себе лыжи: развалил старую бочку, доски, по совету отца, распарил в русской печи, из них наделал лыж себе, Женюрке, товарищам, сколько хватило материала. Короткие и широкие, лыжи все же служили неплохо. Отец обещал:

— Добьешься успехов в школе, куплю тебе лыжи настоящие.

— Добьюсь.

Оба сдержали слово.

Пионер

В Богословской школе первой ступени Толя учился то успешно, с увлечением, то ленился и пропускал занятия. Через некоторое время он налегал на учебу и догонял класс. Учительница считала его способным. Услышав ее похвалу, он так и загорелся весь желанием оправдать высокую оценку и старался изо всех сил. Но потом отвлекался и не замечал, как ребята перегоняли его. Самолюбивый от природы, он быстро снова выходил вперед, отлично сдавал проверочные испытания. К школе, к ребятам, к учительнице он душевно привязался. Толя всегда был привязчивым, отзывался на дружбу всем сердцем.

Как-то раз он заметил, что одна из учениц Люся Грудина, уткнувшись в тетрадку, тихо всхлипывала. Он знал, что у нее плохие отметки. На переменке подошел к ней.

— Оставайся после уроков, мы с тобой живо приготовим все задачи.

Девочка согласилась. На другой день она исправила свою отметку. Учительница похвалила ее и добавила:

— Ты плохо выглядишь. Надо больше бывать на воздухе, Люся.

После занятий Толя догнал ее по дороге домой.

— Иди с нами в снежки играть, Люся.

— В снежки? Когда это? У меня времени нету.

Она и правда торопилась. Толя пошел с ней и узнал, что девочка одна занимается хозяйством. Мать служила в надеждинской больнице и только по выходным могла приезжать домой. Отец Люси был партизаном на Дальнем Востоке и погиб в бою с интервентами.

Толя был потрясен и взбудоражен. Дочка красного партизана и так мучается! На другой день он с целой ватагой явился домой к Люсе. Ребята накололи дров, печь истопили, развлекали малышей, покамест Люся готовила еду. Пришли и на другой день, и на третий. Это стало обычаем. Ребята очень помогли девочке, и у нее оставалось время гулять и «дышать свежим воздухом», как советовала учительница Людмила Ионовна. В плохую погоду собирались у Люси и у камелька читали интересную книжку. Люся увлекалась всеми мальчишескими играми, играла и в разбойников, и в партизан. Вместе дома у Люси готовили уроки. Людмила Ионовна поощряла эту дружбу, и в результате у ребят повысилась успеваемость.

Очень любили ребята ходить в кино. В Богословске был кинотеатр, но не всегда водились деньги. Ребята покупали билет Люсе, а сами засветло пробирались на галерку, спускались по столбам вниз и прятались под скамьями. Как только погасят свет в зрительном зале, они быстренько занимали свободные места.

В кино уже появлялись советские картины, фильмы о гражданской войне. И вот пошел новый, фильм «Красные дьяволята». Не только в маленьком Богословске он произвел впечатление. И в столице и по всей стране он шел долго и пользовался заслуженной любовью зрителей.

Повесть «Красные дьяволята» Павла Бляхина Толя Серов и его друзья уже читали. И не раз перечитывали. Книга дышала искренностью, ее герои ненавидели врагов советского строя и совершали подвиги в борьбе с бандитом Махно. Можно себе представить изумление и радость школьников, когда в Богословске появился одноименный фильм. Кино буквально осаждалось ребятами. Толя с Женей смотрели картину несколько раз.

В старой конюшне, с которой ветер сорвал крышу, ребята устроили свой собственный «театр». В спектакле приняло участие немало школьников. Они не удовлетворялись границами сцены и театральными условностями. По мере надобности действие переносилось на улицу, на лесную опушку, благо теплая веселая весна вступила в свои права. Зрители тоже перебегали из конюшни на улицу, а иногда и сами принимали участие в представлении. Толя играл Мишку-Следопыта, Люся — Дуняшу-Овода.

Но в доме Серовых вскоре радостное весеннее настроение сменилось тревогой. Толя заболел тифом. За ним свалился Женюрка. Заболели младшие сестренки Агния и Надя. Слегла и Любовь Фроловна. Константин Терентьич дольше всех держался на ногах, но тиф одолел и его. Толя уже к тому времени стал поправляться. Он сам отвез отца в больницу, навещал его каждый день, а дома ухаживал за всеми сразу. По ночам он или разговаривал с Женюркой, который плохо спал, или думал — об Оводе. Дело в том, что увлекаясь «Красными дьяволятами», он был исполнителем роли Следопыта, но нравилась ему больше роль Овода, которая предназначалась по повести девочке. Между тем в повести говорилось о том, как Мишка и Дуняша читали «Овода» и были покорены мужеством героя книги. Дуняша дала перед Мишкой клятву быть такой отважной, как Овод, и так же, как он, пострадать, а если придется, то и умереть за свободу. Толе образ Овода больше был по душе: Следопыт только ведет разведку, а Овод нападает на врата, преследует и жалит. Когда имеешь дело с врагами, надо быть Оводом. И вот теперь перед тем, как уснуть, он рассказывал Жене об Оводе, историю которого успел прочитать.

Из-за болезни Анатолий пропустил много дней в школе и сильно отстал. До переходных испытаний оставались считанные недели. Но не оставаться же на второй год в классе даже по такой уважительной причине, как перенесенный тиф. Тем более его взволновала еще одна новость, которая подстегнула решение догонять класс: он узнал, что в Богословске создается пионерский отряд. В него войдут лучшие ученики. Толя с отчаянием в душе прислушивался к оживленным разговорам ребят о пионерском отряде. И тут сказалась сила товарищества. Люся Грудина, а за ней и другие ребята вызвались помогать Анатолию. Он и сам изо всех сил преодолевал свое отставание и сделал порядочные успехи.

На праздник 1 Мая приехали бойцы и командиры из воинской части. Торжественно прошел утренник — состоялся прием в пионеры. Был принят и тринадцатилетний Анатолий Серов, ученик четвертого класса. После торжественной части командиры рассказывали о Чапаевской дивизии — сами еще не так давно воевали в ее рядах. Разучивали со школьниками песню о Чапаеве.

Играя потом в войну и маршируя по улицам поселка, ребята громко распевали:

Гулял по Уралу Чапаев-герой, Он соколом рвался с полками на бой…. Вперед же, товарищи, не смейте отступать, Чапаевцы привыкли смело умирать…. Блеснули штыки, мы грянули «ура!», И, бросив окопы, бежали юнкера.

Рассказы о Чапаеве взволновали Анатолия. Особенно один рассказ, как Чапаев был ранен в голову при взятии Уфы, как ему советовали пойти на перевязку, а он — «как глянет! Уфа, говорит, еще не взята, они там наших людей, может быть, вешают. Вперед! И как, повязав голову куском кумача, взмахнул шашкой: „За мной!“ Сигнал к атаке, мы не отстаем, врываемся в город, как буря! Никакая сила нас уж не удержит… Взяли Уфу и товарищей спасли от казни».

Наступили каникулы. Толя был сначала вожатым звена, потом отряда, и жизнь пионеров была полна интересных выдумок, игр, походов. Ребята с ним не скучали. Но порой он сам нарушал порядок и дисциплину.

Однажды отряд отправился на несколько дней к Воленторскому озеру в тридцати километрах от Богословска. Ребята купались, ловили рыбу, занимались «шагистикой», которая стала им надоедать… Очень хотелось покататься по озеру в лодках или на самодельных плотах. И то и другое педагоги и старшие вожатые строго запрещали, опасаясь несчастного случая.

Анатолий уже не первое лето мастерил плоты и умел управлять ими и счел это запрещение необязательным для себя. Выпросил у сторожа плот и направился на середину озера. Его заметил старший вожатый. Окликнул, приказал подплыть к берегу.

— Кто дал плот?

— Сам нашел.

— Отведи этот плот на место и передай сторожу, что вожатый запрещает выдавать плоты и лодки пионерам.

Серов исполнил все в точности. Только очень обиделся на старшего вожатого, когда тот, одобрительно хлопнув его по плечу, сказал:

— Молодчина, Серов. Выполнил приказ в точности. Ну, да, я же видел, шел за тобой берегом.

— Подсматривал, что ли?

— Проверял, брат.

— А мне не поверил? Я же пионер!

Он ушел, страшно огорченный. Сам он был добр и доверчив, и эти чудесные качества никогда не обманывали его.

Некоторое время он с удивлением посматривал на старшего вожатого. Потом обида забылась, и между ними восстановились добрые отношения. Толя был памятлив на хорошее и забывчив на личные обиды. Это знали за ним товарищи его юных и молодых лет.

Осенью Толя расстался с Богословском: школа второй ступени находилась в Турьинске. Толя поселился там у бабушки Пелагеи Денисовны Платоновой, бывшей работницы кирпичного завода. Домик ее глядел на улицу маленькими окошками, заставленными геранью, как почти все окна в городке. Под окнами цвели палисадники. Перед домиками высоко поднимались тополя. Но в общем царила тишина. Турьинские рудники были затоплены. Жители уезжали на работу в Надеждинск или на угольные и железные рудники. Лишь позднее, в годы великих пятилеток, жизнь здесь возродилась, городок расцвел и разросся, получив новое имя — Краснотурьинск. А тогда, в 1923 году, на нем еще лежала печать разрухи.

На Толю Турьинск произвел плохое впечатление — скучно было здесь после шумного Богословска. Да и школа занимала неопределенное положение между нормальной школой и фабзавучем. Тогда педагоги искали все новых методов обучения, экспериментировали, учителя подчас сами были не уверены в правильности метода, порой полагались на способности учеников, которые действительно при бригадном методе нередко проявляли инициативу и яркие способности. Толя Серов вначале жадно накинулся на учебники, увлекся «бригадным методом», потом остыл, стал пропускать занятия, озорничал, получал взыскания. Пресловутый «дальтон-план» обучения позволял и ему пропускать уроки, «ехать» за счет успевающих. Правда, к концу четверти, по своему обыкновению, Толя нагонял упущенное и на испытаниях шел хорошо.

Тишина Турьинска поражала мальчика. Не взбегала на вышку насыпи вагонетка с породой, не визжали лебедки, не слышались призывные рабочие гудки. Он убегал с товарищами на окраину поселка, взбирался на холмы, откуда открывался вид на реку. Турьинск был расположен у отрогов Уральского хребта.

Бабушку свою Толя очень любил. Была она уже стара и слаба. Заметив, как тяжело она ступает, неся полные ведра, он сам стал ходить по воду. Колол дрова, расчищал снег у порога, нежно заботился о старушке. Особенно привязался к ней за ее рассказы о прежней жизни, предания, переходящие из поколения в поколение — о Пугачеве. Толя читал ей книгу «Спартак», а она вспоминала, как ее деда продавали на завод, как его предки мальчиками бывали отданы на чистку паровых котлов.

— Спартаков? — переспрашивала бабушка. — Видать, наших кровей был, уральских. Орел, самого инператора не побоялся.

— Бабушка, он был из Фракии, грек.

— А-а… Интернационал, значит. Страдалец. Что дедушка мой, что твой дед Терентий Семеныч, что грек этот Спартак — мало ли их, страдальцев, прошло по земле! Этого не забыть, не вытравить из души. А сколько прошло через наши края страдальцев за народ, господи! Взять хотя бы дорогу от Свердловска — прежнего Екатеринбурга, Екатерининский тракт! То и дело шли каторжники, гремя кандалами. Гнали их, гнали… Далеко, до самых страшных морозов, в самые дремучие края сибирские….

— И Ленина тоже, бабушка, сослали в Сибирь — за Красноярск. Он и оттуда писал революционерам, учил их, он все время боролся: что с ним ни делали жандармы, а побороть его не смогли.

— Умница ты у меня, радость. Вот я скоро довяжу тебе новые варежки. Теплые-претеплые. А ты мне про этого грека почитай. Все-таки победили они, гладильщики эти?

— Гладиаторы?.. Не знаю. Наверно, нет, ведь это только в семнадцатом году первый раз наша победа была. Настоящая.

И он принимался за чтение, втайне надеясь, что гладиаторам удастся каким-либо чудом перехитрить историю.

Мороз стоял жестокий. А в комнате у бабушки было так тепло и тихо, так мирно. Переставая читать вслух, Толя различал песенку сверчка за печкой, громкое тиканье ходиков с изображением Льва Толстого за сохой. Читая, наблюдал и за котенком, игравшим у ног бабушки, и за бабушкиными пальцами, ловко и быстро орудующими вязальными спицами. Где-то за этими впечатлениями шла мальчишеская задумка — улучить момент, найти и поймать сверчка. Конечно, тут же его и отпустить, он не вредный!

В один из таких вечеров, когда ребят из-за мороза и в школу не отпустили и они сами готовили уроки вперед, послышался скрип шагов по снежной тропе за окном. Кто-то бросил в окно снежок.

Толя, накинув полушубок на плечи, выбежал на крыльцо.

— Кто это?

— Я.

— Володька? Иди к нам.

— Меня вожатый послал. Народ собирать. Пошли со мной.

— А зачем?

— Не знаешь? Телеграф передал известие.

По голосу Володьки Толя почувствовал что-то важное и очень тяжелое.

Первой мыслью было одно:

— Ленин умер?!

Уже не первый день тревожилась вся советская страна, все ждали, надеялись, что обойдется, отгоняли тяжелую мысль.

— Знаешь, Тошка… Смотреть тяжело. Взрослые плачут, как дети.

— Ленин!..

Бабушка выбежала на крыльцо. Дрожащими руками подала внуку теплую шапку.

— Беги, беги с товарищем. Я тоже пойду. Беги.

Толя топал по снежным улицам то позади приятеля, то обгоняя его и невольно вспоминал, как с самого раннего детства мечтал увидеть Ленина, посоветоваться с ним насчет побега за границу, «чтобы сделать там революцию», услышать его голос, проникнуться его взглядом до самого дна души. А потом вернуться к нему, уже совершив свои подвиги.

Поздно. Ленина уже нет. И не будет никогда. Сердце сжималось.

Мальчику было уже около четырнадцати лет, он умственно был довольно развит, а любовь к Ленину была впитана им чуть ли не с молоком матери. Он думал, что сейчас в поселке, на окраине Богословска, дома отец и мать тоже горюют со всем народом. Надо поехать к ним, хоть пешком добежать.

В школе — траурный митинг. Зал полон рабочих и их семей. Люди тянутся к партии, сливаются вокруг нее, как бы у несокрушимого утеса. Коммунисты и комсомольцы стоят в почетном карауле. Среди них и старые рабочие, беспартийные, они вот тут на месте заявляют, что у рабочих один путь, и просят принять их в партию.