- Кто? - У окна знакомо хихикнули. Ладушкин повернул голову и увидел Веню Соркина. - Вы сами сказали, что сидит. - Веня подмигнул Ладушкину.

Встреча была неожиданной - Соркин не верил не только в чудеса, но и в некоторые научные явления. И чего это он забрел сюда? Не удивительно было бы встретить здесь Орехову, помешанную на "летающих тарелках" и шаровых молниях. Соркин был ее жестоким оппонентом, умел искусно развенчивать любое природное волшебство, от которого она приходила в восторг. Уж не намеренно ли пригласили Соркина в эту группу, чтобы отрезвляюще воздействовал на буйное воображение ее энтузиастов? Подобные люди здесь просто необходимы.

- Нет, вы только вдумайтесь в смысл! - пыталась прорваться в души присутствующих девушка. - Человек сидит, смотрит на море и нагоняет волну. Такого экстрасенса нет даже в Киеве, а у нас есть!

- Товарищи, - сказал Арамян, - прошу извинить, но мы отошли от сегодняшней темы. Дубров, слушаем вас.

Из-за стола вылез плотный широкоплечий парень, встал лицом к присутствующим, смущенно переваливаясь с ноги на ногу.

- Включайте, - кивнул Арамян девушке. Та сунула парню в руки микрофон от кассетного магнитофона "Легенда" и нажала клавишу.

- Ну что вам сказать, - замялся парень. Было видно, что он не привык выступать перед аудиторией, да еще у магнитофона. - Так вот, - он кашлянул. - Дело в том, что часы на моей руке не ходят.

- Так заведите, - опять хихикнул Веня.

- Соркин, хотя сомнение и мать познания, все же ведите себя тактично, сказал Арамян, и Ладушкин понял, что Веня здесь не впервые.

- Все равно не ходят, - нахмурился Дубров. - Тут я слышал о женщине, которая останавливает стрелки на башне. У меня же часы останавливаются сами. Особенно когда очень волнуюсь, стрелки начинают прыгать, а потом и вовсе замирают. За год шесть штук испортил. Не идут даже те, что вмонтированы в панель МАЗа.

- И чем вы объясняете это? - поинтересовался Арамян.

- Для того и пришел, чтобы у вас спросить.

Все молчали. Тогда начал излагать свои предположения Ладушкин:

- Возможно, Дубров в минуты волнения излучает сильные электромагнитные волны. А магнит, как известно, действует на часовой механизм. И еще одна версия: всему виной биочасы.

- То есть? Объясните, - не поняли присутствующие.

- Видите ли, есть предположение, что в человеке существует эдакий хроноглаз, своего рода биочасы, которые не только настраивают наш организм на определенный ритм, но и могут предвидеть будущее, заглядывать в прошлое. Ваши биочасы, Дубров, возможно, настолько мощны, что влияют на механизм обычных часов. Мне бы надо пообщаться с вами, Дубров. Я хочу удостовериться в наличии этого хроноглаза.

- Если у меня и есть этот глаз, - сказал Дубров смущенно, - то я не знаю, где он.

- А это и не обязательно знать, - сказал Арамян. - Главное - ваши показания. - Он кивнул на магнитофон: - Следующий.

Встала невысокая черноглазая женщина и вдохновенно, с певучим южным говорком, стала рассказывать:

- Сосед у меня новый появился. По утрам и вечерам ходит в спортивном костюме по кольцу двора, Все бы ничего, пусть себе ходит, у нас все пенсионеры по этому кольцу и ходят, и бегают. Так этот же не просто ходит, а всегда что-то напевает.

- Олигофрен, вероятно, - снова не выдержал Соркин.

- Не скажите! - яростно возразила черноглазая и сделала удивительный вывод: - Олигофрены так о своем здоровье не заботятся. Так вот, я не выдержала, как-то вечером подстерегла его, вышла навстречу, когда он шел и пел про Комарове, и говорю: "Признавайтесь, вы - внеземлянин? Если нужно держать это в тайне, я согласна. Только умоляю - признайтесь!" И знаете, что было дальше? Он посмотрел по сторонам, затем наклонился ко мне и шепотом сказал: "Я самый настоящий землянин, но... - Тут черноглазая выдержала паузу и торжественно закончила: - ...Я жил две тысячи лет назад, душа у меня молодая еще, в то время, как вашей душе семь тысяч лет".

Сообщение произвело некоторое замешательство. Всем сразу стало как-то неловко, будто услышали неприличный анекдот.

- Мы не совсем плодотворно проводим занятия, - заметил человек в вельветовой куртке, похожий длинными до плеч волосами на художника. - Так и не решили, что делать с Леонилой. Она ведь по-прежнему хулиганит на вокзале.

- Что предлагаете лично вы? - скучно спросила девушка, подкатывая глаза под крашенные синим веки.

- Может, это покажется не совсем серьезным, но я предлагаю использовать способности Леониды для Дома быта.

Все опять вопросительно замолчали. Прервал тишину длинноволосый:

- А почему бы Леониле не мыть стекла многоэтажных домов? Эдак вспорхнула бы и тряпочкой, тряпочкой! - Длинноволосый с улыбкой осмотрел собрание.

- Ну и придумали, - фыркнула девушка. - Такую романтическую способность - на мытье окон!

- А что вы предлагаете? - спросил Арамян.

- Пусть летает просто так, на удивленье людям, пусть будит в них мечту о прекрасном.

- Летать просто так - слишком расточительно, - не согласился длинноволосый. - Это должно приносить зримую пользу, а не пробуждать какие-то там мечты, которые уводят от действительности.

Поднялся гвалт, все разделились на два лагеря.

Соркин встал, моргнул Ладушкину и указал глазами на дверь. Но прежде чем уйти, Ладушкин подошел к Дуброву.

- Я очень хотел бы встретиться с вами.

- Можно, - кивнул Дубров. - Но когда приеду из рейса.

- Нам есть о чем поговорить. Я ведь тоже когда-то на МАЗе вкалывал.

Дубров опять кивнул и неожиданно, украдкой оглянувшись, тихо сказал:

- Есть кое-что более любопытное, чем сломанные часы. - И добавил со значением: - Только по секрету.

Ладушкин назвал номер своего телефона и вышел вслед за Соркиным.

- Пошли ко мне в гости, - сказал Соркин, когда они очутились на улице. - Три года вместе работаем, а ни разу у меня не был. И вообще, что мы знаем друг о друге?

Жил Соркин в довоенном двухкомнатном доме с высокими потолками, верандой и хозяйственными постройками во дворе. По комнатам бегал его сын Мишка в пластмассовом шлеме, с саблей наизготовку. Размахивая ею, он подскочил к Ладушкину:

- Ты уже видел нашу времянку?

- Нет. Зато я видел тебя. Эка невидаль, времянка! А вот ты - чудо! Ладушкин подхватил мальчишку под руки и посадил себе на загривок. Мишка восторженно завизжал.

- Знаешь, почему ее зовут времянкой? - спросил он, вволю покатавшись на Ладушкиных плечах. - Потому что там проживает время.

- Ты хочешь сказать, живут временно?

- Да нет же! - воскликнул Мишка. - Непонятливый какой. Там живет время, потому и времянка.

- А ну, брысь отсюда, - цыкнул на него Соркин, и мальчишка исчез в соседней комнате.

- Забавный малыш. - Ладушкин вдруг вспомнил, что обещал Галисветову книгу о Че Геваре.

- Между прочим, этот малыш прав. - Соркин серьезно взглянул на Ладушкина.

- То есть? - не понял он.

- Насчет времянки. - Веня усмехнулся. - Они там, видите ли, волну нагоняют, беспокоятся о часовых механизмах. Зато здесь... - Он снизил голос. - Учти. ГрАНЯ об этом пока не знает... Идем.

Времянка стояла в углу квадратного уютного дворика с раскидистой грушей в центре. Обычный сарай из побеленного ракушечника. Ладушкин уже приготовился к очередной шутке Соркина, когда тот с неожиданно каменным лицом подвел его к времянке, но отворил не дверь, а крохотную деревянную ставенку в стене.

- Смотри!

Ладушкин прильнул к окошку и замер. За спиной его мягко светило осеннее солнце, в то время как перед глазами - и это было невероятно! - стояла бесконечная звездная ночь. Она хлынула на него из крошечного отверстия, притянула, вобрала в себя, впитала, и невозможно было оторваться от этого удивительного зрелища.

- Что за кинематограф! - наконец выдавил он, отваливаясь от окошка.

Веня мрачно смотрел на него.

- Не узнаешь?

- Ночь, звезды... Да что это?

- Звезды... - передразнил Соркин. - Это-же его глаза!

- Чьи?

- Кроноса.

- Я, конечно, отдаю должное твоему юмору и изобретательности, - сказал Ладушкин, слегка запинаясь, - но объясни по-человечески, что здесь происходит?

- А то! - вдруг вскричал Веня, и лицо его покрылось пятнами. - То самое! Когда смотрю в окошко, то есть прямо в глаза-звезды, начинаю думать. О жизни и смерти. О поэзии и любви. Я, инженер, превращаюсь в философа. Тебя устраивает быть прозаико-слесарем? Ну и будь! Но ведь это что-то половинчатое - инженеро-философ!

- Галисветов сказал, что скоро все будут творческими личностями.

- А мне плевать на это, пока там сторожит он, - кивнул Соркин на времянку и вытер пот со лба.

Ладушкин обернулся, будто кто-то позвал его. Деревянная ставенка приковывала взгляд. От волнения пересохло во рту.

- Из меня лезут стихи, - растерянно сказал он и дрогнувшим голосом продекламировал:

В утонченной злобе и коварстве,

Разрушая лица и мосты,

Смотришь, как в твоем мгновенном царстве

Мы растим духовные цветы.

Верим: не усохнут, не завянут,

Под косой твоей не упадут,

Злобный Кронос! Берегись, восстанут

Твои дети - и тебя сожрут!

- По-моему, неплохо, - оценил Веня. - Но концовку измени. Лучше не сожрут, а поймут. "И тебя поймут!"

Он сидел над коленкоровым блокнотом, записывая свои неожиданные стихи, когда раздался телефонный звонок.

- Привет, это я, Галисветов. У тебя есть что-нибудь почитать о кометах?

- Нет, но достану. Как дела?

- По литературе опять схватил "банан". Мама собирается нанять репетитора.

- Спроси у мамы, что она будет делать с тобой после десятого класса, когда тебе исполнится двенадцать.

- Поступлю в университет. Со мной уже беседовал профессор.

- Вот как. Поздравляю. А что Егоров, уже не лупит тебя?

- Нет. Я научился давать сдачи.

- Мда... Твой темный отец в твоем возрасте хорошо гонял мяч. Должен сказать тебе, это прекрасное занятие!

- Юлия Петровна допытывалась, откуда ты знаешь меня.

- И что ты сказал?

- Правду.

- А она?

- Очень удивилась и спросила, в кого я такой уродился.

- А ты?

- Я ответил, что, наверное, в дядю Максима.

- Это как понимать?

- У нас с дядей Максимом одинаковая мечта: поехать в Африку учить безграмотных и кормить голодных. Жаль, что он скоро женится и уезжает.

- Приятное известие. Ну ладно, будь здоров, я тут спешу кое-что доделать.

Он дописал в коленкоровый блокнот стихи и стал приводить в порядок результаты опроса соседей и знакомых по поводу их представлений о времени.

- Год у меня похож на шляпу, - сказала старуха Курилова. - То снимаешь ее, когда жарко, то надеваешь. По-другому объяснить не могу.

Для Галисветова и второклассника Петрухина дни недели представали в образе школьного дневника. У многих людей среднего возраста зима занимала всю левую часть воображаемого круга, а весна, лето и осень размещались справа. Интересное признание сделала второкурсница Олька: волнующие события измерялись ею частотой пульса, то есть биением собственного сердца. А вот Соркин видел время в виде растущего вверх конуса, основание которого - ушедшая в прошлое, но все же сидящая в нас цикличность, а сходящаяся в одной точке надстройка над ним - получаемая информация, которая в сказочном далеке, когда будет возможность приблизиться к истине, сведется на нет. Эта точка на колпачке конуса - вечность, где время останавливается, застывает. Ладушкин выразил беспокойство - уж не конец ли это всему? Но Веня загадочно ответил, что это - существование сразу в трех временах, а следовательно, не смерть, а бессмертие.

- Тогда эта точка должна быть в человеке, - взволнованно сказал Ладушкин. - Может, это и есть орган времени?