Луна доктора Фауста

- Что за диковина? Не навели ли на нее порчу? Четыре года замужем, сменила двоих мужей - и до сих пор не понесла? Воля твоя, тут дело нечисто.

Гольденфинген раздумчиво почесал в затылке.

- Не вы первый, сударь, задаете мне этот вопрос. В точности о том же самом спрашивал меня рыцарь фон Шпайер в бытность свою в Ульме. Фон Шпайер собаку съел на богословии и чертологии и ведьм преследует безжалостно.

Последний раз, когда мы с ним повстречались на Аугсбургской дороге было это месяца два назад,- он расследовал дело некой колдуньи, пролетевшей тридцать пять миль на помеле... Неужто моя бедная Берта стала жертвой волшбы?

- Весьма возможно, судя по тому, что ты мне поведал. Насылать бесплодие - это обычные ведовские козни.

В продолжение десяти дней скользил парусник по глади реки. Когда же до Вены осталось три мили, на правом берегу показались солдаты - они кричали и размахивали руками, предупреждая, что противоположный берег уже занят турками.

Гуттен проник в город потайным ходом, проделанным неподалеку от наглухо закрытых восточных ворот, охранявшихся сотнями солдат, которые, как муравьи, облепили крепостные стены, и прямиком направился во дворец. Было 20 сентября 1529 года.

- Добро пожаловать, любезный мой Филипп,- обнял его эрцгерцог Фердинанд.- Поздравляю тебя с прибытием в нашу преисподнюю. Погляди-ка, видишь множество шатров и палаток? Турецкое войско стало лагерем у стен Вены. А погляди-ка вон на ту каланчу, что высится, словно минарет. Так это и есть минарет! А вон тот хрустальный дворец, до которого не долетают наши ядра,- это обиталище самого Сулеймана, победоносного султана, Великого Турка, того, кто погубил моего шурина, короля Венгрии. А вон там строится пехота, видишь? Это янычары, отборное войско Великолепного, как называет себя этот прохвост. Видишь, как проворно они стягиваются к воротам? А-а, остановились! Стали на колени! Весь лагерь затих. Настал час побеседовать с аллахом! Ах, какое зрелище: двести пятьдесят тысяч, повинуясь крику муэдзина, уткнулись лбами в землю и оттопырили зады... Вот бы сейчас напасть на них!.. Но нет: мои солдаты робеют. Признаться, я тоже... Мы несем огромные потери. Турок уже проглотил четверть Европы и теперь готовится сожрать нашу Вену. Кто бы мог подумать четыре года назад - ты был тогда еще отроком,- какие испытания будут нам грозить?! Помнишь Павию?1 (1 В битве при Павии в феврале 1524 года войска Карла Пятого разбили армию Франциска Первого и взяли самого короля в плен.- Здесь и далее прим, перев.). Мой великий брат одолел французского короля... Какая была блистательная эпоха!.. А что теперь осталось от нее, кроме Блистательной Оттоманской Порты, извини за дурной каламбур? Боюсь, что меня ждут те же беды, что выпали на долю моей матушки, королевы Иоанны. Известно ли тебе о ней? Она все еще пребывает в Тордесильясе? О, мой бедный брат! Он носит венец германских императоров, а испанцы, невзирая на все его старания, не признают его своим государем, ибо ненавидят чужестранцев. Доколе жива моя мать, она по воле кортесов будет править Кастилией, как бы ни бесилась и ни злобствовала Жермена де Фуа, любовница моего отца и распутная жена моего деда. С испанцами ладить трудно, но с немцами еще трудней. Из-за всех этих недоразумений Карл должен оставаться в Испании, а я - здесь, давая отпор Сулейману, который, по слухам, считает за бесчестье для себя мериться силами с каким-то эрцгерцогом... Слышишь, муэдзин замолчал. Десять тысяч всадников разом вскочили на коней. Ударили литавры. Гляди, как блещут на солнце клинки их ятаганов. Они идут на приступ! А вон тот всадник - весь в черном, точно неутешная вдовица,- и есть сам Сулейман. Что ж, надо отдать ему должное: держится он весьма величественно. Как по-твоему? Отважный военачальник, мудрый правитель, вполне терпимый к иноверцам, за что они его неустанно превозносят. Я не раз советовал моему венценосному брату брать с него пример. Да разве ему втолкуешь, что Лютер - всего лишь громогласный и твердолобый поп и к тому же развратник. Знаешь ли ты, что он женился на монашке? Он мигом перестанет буянить, если слегка уступить его требованиям. Не так ли было и с твоим двоюродным братом Ульрихом фон Гуттеном? Да и чего уж такого особенного он хочет? Отделаться от римского папы, которого сам же Карл терпеть не может... Но Карл упрям как черт. И вот теперь мы оказались между мятежными немцами и ненадежными испанцами. Да, кстати, что ответил граф Циммер? Он славный малый и преданный нашему дому человек, хотя меры в пиве не знает. Что это? Эй, берегись! Уйдем отсюда! Начинается штурм! Уже палят мортиры и кулеврины!

Защитники Вены выдержали натиск турок, хотя иногда войскам султана удавалось ворваться в город и завязать бой на улицах. Когда же пошли осенние дожди, Сулейман снял осаду и ушел в Венгрию, уведомив противника, что "хотел лишь встретиться в честном поединке с эрцгерцогом, а не штурмовать его столицу".

- Так я тебе и поверил! - гремел на крепостной стене Фердинанд.- Ты убираешься восвояси, ибо не сумел совладать с нами и к тому же прознал, что император высадился в Генуе. Уноси ноги, дурак!

Гуттен с отрядом конницы выехал за городские ворота преследовать уходящего врага. Под началом у него были необстрелянные новобранцы не старше двадцати лет, отважные на турнирах, а не в бою, разившие до сих пор не живых турок, а грубо сколоченные чучела (за неточный удар юнцов наказывали розгами). Гуттен достиг высокого совершенства в этих забавах, хоть в битве при Павии выполнял обязанности не оруженосца, а пажа, почему и "глядел на быка из-за барьера", как говаривал эрцгерцог, вспоминая испанскую поговорку. Филипп наравне с другими знатными людьми владел кастильским наречием, звучавшим в его германских устах чересчур гортанно. Испания пришлась ему по сердцу: восьмилетним мальчиком он впервые побывал там в свите юноши-короля. Испанцы привлекали его живым нравом; залитые ярким солнечным светом поля радовали глаз, ибо Филипп вдосталь натерпелся во Фландрии от промозглой сырости и туманов. Там он был не то пажом обоих принцев, не то их слугой, не то другом. Император особенно благоволил к нему. "Мне довольно того, что ты носишь имя моего отца",- не раз милостиво говаривал он. Филипп питал к Карлу Пятому почтительную любовь и преклонялся перед эрцгерцогом. Благодаря своей близости к императорской фамилии он и стал личным гонцом государя и сломя голову скакал с его посланиями из Толедо в Вену, из Брюсселя в Севилью.

Андалусия пленила его памятниками мавританского владычества и апельсиновыми рощами; этот край казался ему прекраснейшим на земле, а апельсины - плодами райских кущ. Когда их присылали ко двору, он всеми правдами и неправдами ухитрялся выпросить мешок апельсинов и, наслаждаясь, поедал их чуть ли не вместе с кожурой. Однажды в Малаге он вместе с другими молодыми придворными забрел в некое подозрительное заведение, и хозяин со всеми ужимками и поклонами, присущими своднику, спросил, что доставит ему наибольшее удовольствие. "Полдюжины апельсинов,- ответствовал Филипп, причем глаза его загорелись,- полдюжины апельсинов побольше и послаще". Хозяин, решив, что угадал его сокровенное желание, вышел и через минуту вернулся, ведя за собой шесть пышнотелых белокурых красоток, но Гуттен в смущении и гневе выбежал вон. Он считал себя рыцарем Святого Грааля, вторым Парсифалем, могучим и целомудренным.

Если ему и не суждено затвориться в монашеской обители, он взойдет на брачное ложе незапятнанным. Из уст самого государя он слышал, что неумеренность страстей есть первопричина всех зол, хотя злые языки поговаривали, что в Брюсселе живет побочная дочь императора по имени Маргарита. Гуттен знал, что король французский потерпел поражение в битве при Павии из-за своей чрезмерной склонности к плотским радостям. Всему свету известная доблесть, воинское искусство и верность долгу янычар которые детьми были когда-то похищены у родителей и воспитаны в магометанском законе - зиждутся на том, что они целомудренны, как пустынники.

Отряд Гуттена преследовал врага. Над полем недавней битвы звучали стоны раненых, воздух был пропитан смрадом от сотен разлагавшихся лошадиных туш; пороховой дым перемешивался с туманной дымкой, но кони бежали резво и бодро.

Всадник в доспехах с серебряной насечкой тревожно крикнул:

- Янычары!

И вправду: притаившаяся за холмом сотня янычар, ощетинившихся ятаганами, ринулась на кавалеристов...

Гуттен пришел в себя глубокой ночью оттого, что кто-то обшаривал его платье. Он застонал. Склонившийся над ним янычар произнес по-испански:

- Разрази меня гром! Так ты еще жив?! Ну ничего, это ненадолго. Молись Христу или Магомету, молокосос, пришел твой смертный час.

Гуттен сумел приподняться и отвечал по-испански же:

- Пощади. Тебе дадут за меня изрядный выкуп. Я приближенный эрцгерцога Фердинанда.

- Разрази меня гром! - повторил тот.- Подумать только: этот козлик умеет блеять на кастильский манер! Не позволено ли будет мне осведомиться,продолжал он хрипло и пьяно, снимая тем временем шлем с головы Филиппа,откуда это узнал язык Марии Сладчайшей такой голубоглазый и белобрысый сосунок?

- Ты испанец? - с надеждой спросил Гуттен.

- Ну разумеется! В какой еще стране умеют так затейливо сплетать слова?

- Как же ты попал к язычникам и почему на тебе одежда янычара?

- Ветер судьбы занесет иной раз и к дьяволу в пасть,- не без грусти отвечал тот.- Мне было всего восемь лет...

- В восемь лет и я впервые побывал в Кастилии. Янычар задумчиво продолжал:

- Я играл на берегу моря с двумя другими мальчишками... Это было там, в Малаге.

- Прекрасный город! Знал бы ты, какое забавное происшествие вышло у меня в квартале Лос-Перчелес...

- Ты бывал в Лос-Перчелес? - радостно воскликнул янычар.- Я жил там с матерью, потаскухой по ремеслу и призванию... Не смей перебивать меня, не то я живо превращу петушка в каплуна! Дай-ка я сниму с тебя твои латы, а наперед знай, что это никудышная защита от нашего оружия.

- А где мои товарищи?

- Половина перебита, другую взяли в плен. Султан потребует с них выкуп, если, конечно, у них найдется золото. Ты богат?

- Ни гроша за душой.

- Тогда прощайся с жизнью.

- Повремени немного, приятель, я думаю, мы с тобой сговоримся.

- Куда ты клонишь?

- Я мог бы помочь тебе вернуться к прежней жизни... Янычар презрительно хмыкнул.

- Думаешь, мне плохо живется в Турции? Если бы тебе пришлось побывать в Стамбуле, ты мигом бы понял, что Толедо рядом с ним - настоящая дыра. Да и Вена не лучше. Конечно, все кругом чужое... Я ведь начал тебе рассказывать: в восемь лет берберийские пираты похитили меня и продали на невольничьем рынке в Константинополе. Я был паренек смышленый, веселого нрава, крепкий - начнем, бывало, бороться, я всех клал на лопатки,- и выучился лопотать на разных языках не хуже иного купца. По всему по этому мой первый хозяин, смотритель гарема, Великий Евнух и решил отдать меня в янычары. Старый лис не ошибся: в очень краткий срок я сумел превзойти всех своих товарищей. Мне и двадцати лет не исполнилось, а я уже замечен султаном, стал его личным телохранителем...

- И ты чист до сих пор? - с изумлением спросил Гуттен.

- Чист? - с не меньшим изумлением воззрился на него янычар.- За кого ты меня принимаешь? Где ты видел чистокровного андалусийца, который бы еще в детстве не лазил под юбки девчонкам?

- Извини, просто я думал...

- Как раз из-за того, что я был вечно обуян бесом любострастия, и случилась со мной беда. Я силком овладел одной рабыней-черкешенкой, предназначенной в наложницы самому Великому визирю, и потому лишился милости Сулеймана. Он пригрозил, что если меня еще раз застигнут за "богомерзким грехом", то немедля оскопят. Сам понимаешь, мне не больно-то улыбалось увидеть природные свои подвески продетыми на веревочку! Я ведь несдержанней жеребца! Однажды я так распалился, что спознался с ослицей...

- С ослицей?

- Да! А что тут такого? Иногда так засвербит, что рад будешь даже африканской верблюдице, а ведь она не только смердит как сто чертей, но еще и лягается, и зубами тебя норовит схватить... Вот я и стал подумывать, не возвратиться ли мне в истинную веру - уж очень неохота стать евнухом.

- Так в чем же дело? Пойдем со мной! До Вены рукой подать - всего мили две с половиной. Я замолвлю за тебя словечко перед эрцгерцогом и добьюсь для тебя милости и прощения. Ты сможешь занять в нашем войске подобающее место.

- Мысль не плоха. Да вот беда: эти мерзавцы евнухи, которые всем заправляют в нашем государстве, держат двоих моих земляков как заложников. Оба, конечно, ни на что не годны, но на этом свете они - моя единственная родня. Если я не вернусь живым, если меня не найдут среди убитых, обоих андалусийцев удавят в Константинополе на рыночной площади.

- Жаль... Я от души сочувствую тебе. Что же мне для тебя сделать?

- Оставь свое жеманство для придворных олухов и знай, что не стал кастратом оттого лишь, что в былые времена бывал в развеселом квартале Лос-Перчелес в Малаге, а все его бордели и притоны приводят мне на память мое беспечальное детство. Слушай же! Я посажу тебя на этого одра и доведу до самых крепостных ворот, и пусть пророк Магомет поможет мне в один прекрасный день избавиться от негодяев, замысливших совершить надо мной такое надругательство. Рано или поздно я все равно сбегу, рано или поздно мы еще встретимся с тобой, не будь я Франсиско Герреро, уроженец Баэсы, на девятом году жизни попавший в рабство к туркам. Поднимайся, сосунок! В путь!

3. КОРОНАЦИЯ В РИМЕ

Вскоре после ухода Сулеймана улицы имперской столицы засыпал первый снег. Настроение у Гуттена было самое рождественское, хотя полуразрушенный город на каждом шагу напоминал о недавнем кровопролитии и повсюду виднелись унылые согбенные фигуры, заплаканные лица. Повсюду, кроме королевского дворца, где придворные по-прежнему кутались в куний мех и поражали глаз яркостью причудливых одеяний.

Когда колокола собора Святого Стефана зазвонили к рождественской мессе и обильный ужин с молочными поросятами, каплунами и прочими яствами остался позади, эрцгерцог Фердинанд горделиво сказал Гуттену:

- К концу месяца мы должны прибыть в Рим. Его святейшество возложит на голову Карла венец императора Священной Римской империи. Прежние распри с Ватиканом, к неудовольствию наших недругов, забыты. Этого мало: Карл, чтобы подчинить всю Германию династии Габсбургов, провозгласит меня королем.

"Значит, снова в седло",- не без грусти подумал Филипп, но, увидев, какой радостью сияет лицо эрцгерцога, опустился перед ним на одно колено и поцеловал у него руку:

- Благослови вас бог, ваше королевское величество!

Шествие верхом на горячих скакунах открывали испанские гранды в парадном платье, сплошь затканном золотом. Граф Нассау, ехавший во главе знатнейших вельмож империи, также был в златотканом плаще поверх доспехов. За ним на рыжих лошадях под голубыми вальтрапами следовали двадцать пять пажей в костюмах апельсинового бархата. За ними - шестьсот алебардщиков в колетах цвета резеды. Сам император ехал на великолепном венгерском коне его удила, мундштук и поводья были отлиты из чистого золота. Золотом был богато изукрашен и балдахин, который несли над головой Карла четверо знатных дворян. Перед ним ехал его гофмаршал Адриан фон Крой с обнаженным мечом на плече, а в нескольких шагах позади - эрцгерцог Фердинанд в окружении дворян своей свиты, соперничавших друг с другом изысканностью и пышностью нарядов. Но Филиппа фон Гуттена среди них не было: праздничное платье стоило никак не меньше трехсот флоринов, что составило бы его двухгодовое жалованье, и потому королевский гонец, одетый не в шелк и бархат, а в тяжелый боевой панцирь, ехал в самом хвосте кортежа. Когда процессия приблизилась к собору Святого Петра, его святейшество выслал навстречу Карлу двух кардиналов - Комо и Фарнезио. Четыре тысячи рыцарей и дворян взметнули ввысь знамена и штандарты Верховного Понтифика, а он, папа Климент Седьмой, сопровождаемый двадцатью четырьмя кардиналами в пурпурных одеждах, тронул своего турецкого жеребца навстречу императору. Герольды из Франции, Савойи и других краев в мантиях, расшитых гербами своих государей, выкрикивая: "Щедрость и великодушие!", двинулись следом за церемониймейстером, который швырял в восторженно ревевшую толпу пригоршни золотых и серебряных монет.

В тот миг, когда папа возложил венец на голову Карла, небо над Римом содрогнулось от грома тысячествольного салюта.

Вечером в самом обширном из покоев дворца, устланном драгоценными коврами, начался пир, на который созвали тысячу гостей. На скатертях венецианской работы сверкал золотом и серебром знаменитый императорский сервиз. Четыре часа не смолкали трубы, фанфары, гобои, арфы и скрипки. Гуттен довольствовался ролью зрителя.

- Я рад и тому, что мне пришлось увидеть все это,- сказал он одному из приятелей.- Пока жив, не забуду.

- А вон ту девушку ты видел? - насмешливо спросил тот.- Четвертая слева от императора.

Гуттен бросил внимательный взгляд на юную красавицу, платье которой блистало самоцветными каменьями. Она держалась с приличествующей случаю важностью, но, судя по тому, как покатывался со смеху ее венценосный сосед, была остра на язык.

- Кто это? - в восторге воскликнул Гуттен.

- Дочь герцога Медина-Сидонии,- ответили ему.- Он испанский гранд, некоронованный король Андалусии.

- Клянусь небом, само совершенство!

Девушка, словно услышав его слова, лукаво поглядела на него.

- Ну, Филипп, ты счастливчик! - поздравил его приятель.

До самого окончания пиршества Гуттен не мог отвести глаз от испанки, а когда под руку с отцом и в сопровождении восьми пажей в бархатных камзолах она направилась к дверям, то вдруг обернулась и, встретившись с пристальным взглядом юноши, послала ему улыбку. Чей-то властный голос вывел его из счастливого остолбенения:

- Поторапливайтесь, мессиры! Займите свои места в процессии. Император возвращается домой.

Все с той же торжественной величавостью пышный кортеж под рукоплескания и приветственные клики толпы двинулся в обратный путь. Карл Пятый ехал стремя в стремя с эрцгерцогом, и под копытами могучих коней настил ветхого моста ходил ходуном. В вечернем воздухе особенно отчетливо звенели подковы, а потом раздался страшный грохот и дружный вопль толпы: едва император со свитой перебрался на другой берег, как срединный пролет моста надломился и рухнул.

- Внемлите, вы, собравшиеся здесь! - взлетел над толпой чей-то пронзительный голос.- Это знамение! Карл Габсбург будет последним императором, коронованным папой! Это говорю вам я, звездочет Иоганн Фауст!

Угрожающе наставив копья, его окружила стража, но, повинуясь знаку Карла, тотчас разомкнула кольцо.

- Что хочешь ты сказать мне, прорицатель? - натянув поводья, спросил император.

- Я принес тебе добрую весть, государь! - выкрикнул Фауст.- Ты станешь властителем всей Италии! Так решили мы - я и мой свояк...

Празднества продолжались девять дней, но Гуттену не довелось больше увидеть ни императора, ни юной герцогини - их постоянно окружала, заслоняя от него, стена придворных.

- Не тешь себя зряшными мечтаньями, Филипп,- говорил ему приятель.Ты, конечно, отпрыск древнего и славного рода, но в кармане у тебя ни гроша, и вряд ли ты под стать дочери испанского гранда.

...В то утро он нес караул у ворот дворца, куда удалились император и эрцгерцог Фердинанд. И в тот миг, когда Гуттен мог меньше всего ожидать этого, перед ним оказалась герцогиня об руку с отцом. Филипп с трепетом устремил на нее взор, но грянувший рядом голос герольда заставил его выпрямиться в седле:

- Его величество император!

Крепко стиснув рукоять меча, смотрел Гуттен, как под звуки двадцати фанфар ступил на верхнюю ступень лестницы владыка мира, как шел он, приветственно помахивая рукой, между шпалерами придворных - кавалеры преклоняли колено, дамы низко приседали. Стоять продолжали только герцог и его дочь. Когда император поравнялся с ними, гранд, не обнажив голову, слегка поклонился.

"Кажется, я и впрямь витаю в облаках,- с восхищением, к которому примешивалась тревога, подумал Филипп.- Должно быть, велика власть этого человека".

Громкий голос эрцгерцога Фердинанда привлек внимание Филиппа:

- Государь! Вы спрашивали о Филиппе фон Гуттене - вот он!

- А-а, Филипп! Подойди ко мне! - позвал император. Завистливый шепот, поползший по рядам придворных, сменился дружным вздохом удивления, когда император, протянув Гуттену руку для поцелуя, ласково обнял его и приветливо спросил:

- Как поживаешь, дружок? Я осведомлялся о тебе. Скажи-ка ему,- при этих словах он указал на эрцгерцога,- чтобы поскорей послал тебя в Толедо. Я хочу, чтобы ты был при мне.

Гуттен, чуть не плача от восторга, отсалютовал мечом. Царственные братья направились дальше. На шаг отставая от них, шел герцог Медина-Сидония с дочерью.

И вновь несколько дней подряд не встречал ее Гуттен. Перед самым своим возвращением в Вену эрцгерцог сообщил ему, что он должен отправиться в Андалусию и вновь увидеть этот блаженный край, это солнце, эти апельсиновые рощи...

С той поры минуло два года. "Как недавно это было и как давно!" подумал юноша.

- Филипп! - окликнул его эрцгерцог, сидевший за своим письменным столом.- Собирайся! Поедешь в Аугсбург, договоришься с Вельзерами о новом займе. Передашь этим кровососам письма.

- Будет исполнено, ваша светлость... ах, виноват, ваше величество!

- Вечно ты забываешь о моей коронации, голова дырявая! Ровно два года назад, пятого января 1531 года, я был провозглашен римским королем.

- Прошу прощения, ваше величество.

В сопровождении охраны Гуттен отправился в Аугсбург, "оплот и твердыню банкиров", как говорил эрцгерцог.

4. ПАРСИФАЛЬ

Гуттен прибыл в гавань вовремя: Андреас Гольденфинген уже отдал приказ сниматься с якоря.

- Мне доставляет особливую радость снова принять вас на борт,приветствовал его веснушчатый моряк.- Теперь пойдем помедленней - против течения и ветер в лоб. Но не тревожьтесь, ребята у меня крепкие, приналягут на весла и доставят вас к сроку всенепременно. Вам надобно в Аугсбург, я слышал? Я высажу вас там, где Лерх впадает в Дунай. Через три часа доберетесь до постоялого двора "Три подковы", а там и переночуете.- Он помолчал и спросил: - Вы бывали в Аугсбурге?

- Не доводилось,- отвечал Гуттен, засмотревшись на дружную, в лад, работу гребцов.

- Прекрасный, богатейший город, он как бельмо на глазу владетельных князей: в свое время император Максимилиан даровал ему вольности. Все, кто проживает в черте его стен, освобождены от всякого рода податей.

Но Гуттен слушал его вполуха, наслаждаясь столько раз виденным, но так и не приевшимся пейзажем, любуясь осмысленной суетой матросов - как на подбор ражих, белобрысых, улыбчивых молодцов. Вдруг он заметил на берегу густой столб дыма и скопище людей. Моряки оборвали песню и тоже уставились на медленно проплывающий мимо берег.

- Это ведьму сжигают,- растолковал ему Гольденфинген.- Желаете, ваша милость, причалим? Поглядите, а?

- Нет-нет, ни за что! - поспешил отказаться Филипп, а про себя подумал: "Что-то больно много развелось в последнее время ведьм. И в Австрии, и в Швейцарии, и на юге Германии. В Комо отправляют на костер чуть не сотню в год. Я боюсь их,- тут он осенил себя крестным знамением,- они могут обернуться кошкой, они наводят порчу, летают на помеле, совращают детей..."

Невидящим взглядом серо-свинцовых глаз окидывает Гуттен гладь реки. Дунай несет его к Арштейнскому лесу - рядом с ним высится родовой замок фон Гуттенов, а до церкви Пречистой Девы Зодденхеймской и вовсе рукой подать. Филипп не достиг еще поры отрочества. То лето - первое после трехлетнего пребывания при дворе - он проводил вместе с родителями на лоне природы, в наследственном гнезде, где самый воздух был напоен ароматом сосен и героических преданий.

Филипп был рослее своих сверстников и так крепко сколочен, что отец его не сомневался: мальчик вырастет доблестным рыцарем - таким же, каков был в юности и сам Бернард фон Гуттен.