- Вы не тратьте деньги зря. Я за себя заплачу. Заплачу. Мы с Ёко-сан каждая за себя платим, когда ходим в кино.

- У тебя при себе много денег?

- Четыреста иен.

Четыреста иен... В два раза больше, чем у меня. Я взял сто иен у Нагасимы, и сто было у меня, но тратить их не хотелось.

- Хотя ты и девчонка, но денежки у тебя водятся. Сколько получаешь в месяц?

Ее месячный оклад около трех тысяч иен, похвасталась Мицу, но иногда получается больше, так как, если не хватает рабочих рук, она помогает фасовщикам и за это получает отдельно. Живет она в одной комнате с Ёко.

- А родом ты откуда?

- Кавакоси. Слыхали?

- Нет. Домой часто ездишь?

Скорчив печальную гримаску, Мицу отрицательно покачала головой. Наверное, дома у нее что-то неладно.

В те годы мы часто ходили в кабачок «Поющие голоса». Сейчас он начал хиреть, а тогда был ничего. Днем он казался невзрачным, но вечером, когда в зале зажигались свечи и светильники, на длинных шнурах свисающие с потолка, а на стенах плясали неясные тени, жизнь в нем бурлила. Отделанный снаружи деревом, кабачок напоминал горную хижину. Мужчина в русской рубахе, обслуживающий клиентов, в свободные минуты пел русские песни, аккомпанируя себе на гармони. Этот кабачок, а также «На дне» в Синдзуку и «Подземные обитатели» у Сибуя были излюбленными местами студентов.

Очевидно, Мицу впервые попала даже в такое отнюдь не шикарное заведение, если, едва ступив на порог, попятилась назад, как ассенизатор, оказавшийся в императорском дворце.

- Здесь, наверное, очень дорого, - Она подергала меня за плащ.

- Гм... Конечно! Но ведь у тебя четыреста иен!

- Этого хватит? Тогда оставьте только на электричку.

Я знал, что и ста иен будет достаточно, но промолчал.

- Это всё студенты?

Она застенчиво смотрела на молодых людей в черных блузах и девушек в беретах, с сигаретами в зубах. Это была литературная и театральная молодежь, любящая пофилософствовать. Я их терпеть не мог. Они без конца разглагольствовали о высоких материях, экзистенциализме и нигилизме, и у всех у них под модными блузами было грязное белье, а на ногах - вонючие дырявые носки.

- Они все тоже студенты? Да?

«Ох и дура же набитая», - подумал я.

Один из этих мерзавцев уселся на деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, и заиграл на гармони. Кто-то запел, другие подхватили. Каждый старался выглядеть бесшабашным гулякой; всем своим видом студенты словно хотели доказать, что имеют право веселиться, как им нравится, и что это и есть настоящая жизнь. И все же что-то равнодушное таилось в их лицах.

- Знаешь эту песню?

- Нет.

- Это «Тройка». Русская песня.

- Никогда не слыхала, - виновато покачала головой Мицу, - я ведь окончила только гимназию...

- А-а. Ну тогда попроси, чтобы тебе сыграли «Зеленые горы», - съязвил я.

Мицу опустила глаза и сморщилась:

- Что с тобой?

- М... м... м... Здесь есть уборная?

- Туалет?

- Да, - С глубоким вздохом Мицу вытащила из кармана кофточки туалетную бумагу.

Свидание наше началось около уборной, и теперь, не успели мы сесть за стол, она напомнила об этом. «Вонючая парочка», - промелькнуло у меня в голове.

Мицу ушла. Я вытащил сигареты и закурил. И тут почувствовал, что кто-то похлопывает меня по плечу. Я обернулся и увидел парня в кепке, измазанной вазелином, как это было принято у снобов.

Это был Идогава, студент нашего университета. Бледный, в очках без оправы, он принадлежал к людям, которые всегда находятся в приятном расположении духа.

- Попался, приятель.

- В чем дело?

- Знаю, ты с ней того... - он погрозил пальцем.

- Что за глупые шутки! Буду я возиться с такой, - ответил я, пожав плечами.

- А зачем возиться? - Идогава говорил в нос. - Предложи ей стаканчик коктейля, и дело в шляпе.

В этом кабачке за восемьдесят иен в бутылке из-под лимонада подавали коктейль из водки и газированной воды. Он легко пился, и неопытные девицы попадались на эту удочку: выпив стакан, они быстро пьянели и теряли над собой контроль.

- Я закажу, - подмигнул Идогава и, щелкнув пальцами, подозвал официанта.

Когда Мицу вернулась, на столе уже стояли два стакана с прозрачной жидкостью. Сейчас я понимаю, что должен был сказать ей: «Не пей», но Идогава посматривал в нашу сторону и посмеивался, а я боялся этого циника. Он решит, что я даже перед такой девушкой робею, и растреплется об этом всему свету. Признаться, где-то глубоко во мне раздался слабый голос совести, но его заглушил другой: «Да что ты в самом деле? Не детей же тебе с ней крестить! Один раз можно побаловаться».

- Что это? - доверчиво улыбаясь, спросила Мицу. Я молча наблюдал, как она пьет коктейль. Она выпила его, будто стакан чаю.

- Никогда не пробовала такого вина! Это импортное? Наверное, дорого стоит?

- Конечно, дорого, но ты не беспокойся.

Она покраснела, и толстые губы ее глупо приоткрылись.

- Здесь очень приятно. Если бы и Ёко-сан была с нами, она бы пришла в восторг.

Мицу уже едва ворочала языком. Из своего угла Идогава снова подмигнул мне. Заиграли на гармони. Пожилой усатый мужчина в берете с поклонами ходил от стола к столу.

- Хорошо бы исполнили «Зеленые горы».

- Еще что! - буркнул я.

Мужчина подошел к нашему столу и, взяв Мицу за руку, что-то шепнул ей.

- Оставьте ее в покое, - крикнул я. - Вас только тут не хватало!

- Пусть говорит! Пожалуйста, дедушка, я заплачу.

Этот тип занимался гаданием, преимущественно хиромантией, в кабачках Сибуя и «Поющих голосах». Он говорил все, что ему приходило в голову, но одно из его предсказаний я запомнил хорошо. Он сказал, что Мицу будет несчастной оттого, что жалеет других.

- Ты слишком добра, девочка, слишком добра. А за это всегда приходится платить. Будь осторожна, иначе мужчины используют твою доброту тебе во вред.

- Какая чепуха! - засмеялся я. И Мицу тоже громко захохотала.

- Через несколько лет тебя постигнет несчастье, которое сейчас ты даже не можешь себе вообразить.

Но что это будет, старик так и не сказал. Получив двадцатииенную бумажку из красного кошелька Мицу, он, поклонившись, отошел.

Мицу едва держалась на ногах. По-идиотски полуоткрыв рот и опираясь на мое плечо, она кое-как спустилась по лестнице.

Внизу стоял Идогава.

- Приятной ночи!

- Пошел к черту!

Но я уже наметил, куда ее вести.

Когда-то я здесь подрабатывал и знал, что недалеко отсюда, на склоне горы, возле депо метропоездов, есть гостиница, в которой можно, если верить рекламе, висящей над входом, переночевать за сто иен.

Кончали торговать магазины. Продавец с напомаженными волосами, насвистывая, закрывал ставни. В плохо освещенном углу улицы еще продавались книги и журналы. На обложке одного из журналов была изображена молодая обнаженная женщина, закинувшая руки за голову. Несколько мужчин с лихорадочным блеском в глазах просматривали журналы.

Впереди нас стоял человек с рекламными щитами на спине и груди. Реклама призывала посещать бар, в который мужчин и женщин пускали только парочками. Человек-реклама улыбнулся нам и, когда мы проходили мимо, что-то пробормотал.

С грохотом проехал фургон, торгующий сладким картофелем, который жарили тут же, на глазах покупателя. «Энокен...»

Я вдруг с тоской вспомнил, как расклеивал афиши Кима-сан. Кажется, меня возмутила наглая подделка, но ведь я же раздавал эту афишку крестьянам. Там не испугались вместо «Энокен» написать «Энокеи», а я боюсь обмануть эту девчонку. Показался далекий, тусклый свет Сибуя... «В конце концов, - думал я, - все обманывают друг друга и даже не желают разобраться, где истина, а где ложь».

- Ты мне нравишься, - пристально глядя на огоньки Сибуя, сказал я так, словно произнес хорошо заученную математическую формулу.

Мы приблизились к маленькой гостинице, обнесенной бамбуковым забором.

- Куда мы пришли? - сказала Мицу, словно не слышала моих слов. - Это вокзал Сибуя?

- Нет, но нам нужно сюда зайти.

- Мне пора домой, хозяйка не пустит меня так поздно.

- О чем ты беспокоишься? Еще совсем рано.

- Вы за меня платили в кабачке, а я здесь заплачу половину. Ведь...

- Что ведь?..

- Ведь вы так много истратили. Может быть, у вас не осталось на завтра.

Она сунула руку в карман и молча подала мне потрепанную стойенную бумажку.

- Не надо.

- Нет, нет. Возьмите. У меня есть деньги. Я могу еще заработать. Останусь дежурить на ночь, помогу фасовщикам - вот и получу за пять дней пятьсот иен. Не беспокойтесь, я...

В ее голосе звучала едва ли не материнская забота. Так в детстве разговаривала со мной мать.

Во время войны - я тогда ходил в гимназию - было трудно с едой, и за обедом мать, отрывая от себя последнее, перекладывала в наши чашки свою долю. Когда я отказывался, мать ласково уговаривала меня, и иногда ее настойчивость становилась неприятной.

Но и вспомнив это, я не постеснялся положить в карман деньги Мицу.

Железнодорожник с синим фонарем в руках переходил линию. Порывистый ветер доносил пьяную ругань из китайского ресторанчика под горой.

На улице Ямата - улице гостиниц и отелей - царила тишина. Немного позже здесь появятся пьяные и подвыпившие мужчины и женщины, но сейчас здесь почти никого не было.

Я комкал в руке стоиенную бумажку, которой, я знал, хватит, чтобы получить часа на два комнатушку в гостинице.

- Зайдем?

Во дворике перед гостиницей росло несколько бамбуков, кое-где в зеленой траве лежали валуны. Через приоткрытую дверь было видно, что в прихожей парами стоит мужская и женская обувь.

- О-о-о! - Удивленная Мицу сделала шаг назад.

- Ты что? - Я взял Мицу за руку и притянул к себе, - Я люблю тебя.

- Нет... нет... Я боюсь...

- Чего? Я же сказал, что люблю тебя. Ты мне нравишься. Поэтому я и в кабачок с тобой ходил и сейчас не смогу от тебя уйти, пока...

- Мне, страшно.

Я попытался обнять Мицу и коснулся ее маленьких грудей. Девушка неожиданно сильно оттолкнула меня. Но я снова прижал ее к себе, так что уткнулся лицом в ее волосы, и торопливо зашептал слова, которые скопились во мне, как рудничный газ в забое. Чужие слова, грязные и похотливые.

- Ты мне нравишься. Я тебя люблю... Я хочу любить тебя всю... Все твое тело... Ничего страшного... Ничего страшного не будет. Ты мне веришь? Нет? Почему же тогда ты пришла на свидание? Почему? Может быть, я вызываю у тебя отвращение? Тебе не нравится, что я тебя обнимаю? - Я говорил все, что говорят мужчины, обольщая женщину, которую не любят. - Ну!.. Значит, я тебе противен?

- Нет... Вы мне нравитесь... Я...

- А чем ты это докажешь? Нам, студентам, слов недостаточно, мы и так слышим их без конца. А любовь? Один философ, например, говорит, что только эгоист не отдается любви без остатка.

Последнее я придумал экспромтом. Если б этот философ мог услышать мою болтовню!

- Во-первых, боязнь потерять девственность объясняется устаревшими взглядами на жизнь. Сегодня студентки добровольно идут на это. А остальные женщины от них отстали, потому что не могут освободиться от косных предрассудков. Неужели вам в гимназии ничего не говорили об этом?

- Нет. Это так трудно понять.