— Я за три дня глаз не сомкнул, — возразил Обмылок. — Как я мог выспаться? Где я тебе возьму такого коня?

Джарвин попятился к двери.

— Здесь неподалеку есть конь, который смог бы вынести тебя, — сказал он, — но только покупаю я его совсем для другого парня.

— Не для меня? — уточнил Обмылок, одной рукой хватая массивный стул и поднимая его с такой легкостью, как будто это была пушинка.

Джарвин выскочил за дверь, но Обмылок, очевидно передумав, лишь грустно вздохнул и поставил стул на место.

— Ну, ладно, — сказал он. — Хоть на обратно пути прокачусь на нем. Куда ехать?

— Это гнедой жеребец по кличке Лэрриби, хозяина зовут Уизнер. До его ранчо часа два езды отсюда.

— Ну вот, — разочарованно протянул Обмылок. — Тащиться в такую даль. А что я с этого поимею?

— Вот здесь две тысячи. Приведешь жеребца, а сдачу можешь оставить себе!

Оставив на столе пачку банкнот, Джарвин быстро развернулся и вышел в ночь. Но затем все же позвал:

— Обмылок!

— Угу? — хмыкнул тот в ответ.

— Как на твой взгляд, этого достаточно, чтобы смыться с деньгами?

— Пяти сотен не хватает, — ответил Обмылок.

Он вышел из хижины, протирая кулаками заспанные глаза. Убогие хижины располагались по кругу, и все они были как две капли воды похожи между собой. Шахтеры жили у самого рудника. Хижина Джарвина почти ничем не выделялась на фоне остальных, но она была выстроена на самом выгодном месте на краю долины. Если верить рабочим, то оттуда открывался великолепный обзор окрестностей, так что, пожалуй, даже сам черт не смог бы проскользнуть мимо, не будучи прежде замеченным Джарвиным.

Они говорили об этом с большой долей иронии, так как творимые Джарвином гнусности были слишком ужасны и велики по своему размаху, чтобы обнаруживать перед ним свое подлинное отношение. Человеку приходилось либо относиться ко всему скептически, или же просто улыбаться. Так что шахтеры предпочитали улыбаться — разумеется, за исключением тех случаев, когда, действуя в одиночку или находя себе сообщников, они поднимали бунт и пытались убить его.

За хижинами находились конюшни — там Майк Джарвин держал мулов и ослов, использовавшихся в качестве тягловой силы на рудниках, затраты на содержание которых были сведены к минимуму. Было здесь также и несколько лошадей. Обмылок вывел из конюшни одного из мулов. Вот уже не один раз он безуспешно пробовал водрузить свои двести с половиной фунтов живого весу на спины разных лошадей, и каждый раз результат оказывался неизменно неутешительным, в то время как вот этот мул мышино-серой масти с крепкими ногами мог несколько часов кряду рысью мчать его на себе.

Обмылок уезжал в ночь. Он был так сосредоточен и погружен в собственные мысли, что даже не обернулся, чтобы достойно ответить на оброненное ему вслед замечание, сказанное вполголоса и донесшееся со стороны собравшейся поодаль группки слонявшихся без дела рабочих:

— А вон и ручная горилла Джарвина!

Обмылок все слышал. И даже постарался запомнить голос, сказавший это. Но в данный момент он не мог отвлекаться на мелочи, решив оставить удовольствие проучить нахала на потом. Сейчас же ему не терпелось поскорее увидеть собственными глазами коня, который смог бы выдержать его — хотя бы даже зная, что предназначен этот конь был не ему, а совсем другому человеку.

Он проехал по долине, ориентируясь в непроглядной темноте по отблеску воды небольшого ручейка, сбегавшего между камней. Для мула и Обмылка этого было вполне достаточно. Они спустились на простиравшуюся внизу равнину, и не прошло и двух часов, как его кулак уже колотил в дверь дома, в котором жил мистер Уизнер.

Когда Уизнер вышел к нему на веранду, чтобы узнать о цели столь позднего визита, Обмылок сказал:

— Я слышал, что у вас тут есть конь, за которого не жалко отдать пять тысяч.

— Такой конь у меня есть, — согласился ранчеро. — И что с того?

— Я мог бы купить его, — сказал Обмылок.

— Серьезно? — переспросил хозяин, разглядывая лицо и несуразную фигуру возникшего на пороге его дома гротескового персонажа.

— Ну да, — подтвердил Обмылок. — Есть у меня один парнишка, который просто-таки души не чает в хороших лошадях. Покажите мне его, хорошо?

Мистер Уизнер проводил странного визитера к небольшому загону и в ответ на его тихий свист из темноты возник силуэт огромного коня. Он стоял по другую сторону забора и доверчиво потянулся мордой к руке хозяина.

— Почти шесть футов в холке, — с гордостью объявил Уизнер. — Погодите, сейчас зажгу фонарь.

В фонаре засветился мерцающий огонек; Лэрриби тряхнул гривой, но остался стоять на месте.

— Ну чем не красавец, а? — восхитился Обмылок.

— Красавец. Пяти лет. Сильный; железные мускулы. Ну и что вы теперь скажете?

— Для поездок в горы как будто великоват, — сказал Обмылок, с сомнением качая головой.

— На нем выезжали в горы каждый день, — ответил ранчеро. — Он ловок, словно горная рысь. Идет уверенной поступью, с мулом не сравнить. Поэтому, согласитесь, пять тысяч за такого коня — не слишком высокая цена. Он того стоит.

— У меня с собой тысяча наличными, плачу сразу, — сказал Обмылок. — Ну, что скажете? Так что, бери или отвали.

— Я-то отвалю, а ты… — начал было Уизнер гневную тираду, но вовремя прикусил язык.

Еще одного случайного взгляда в гротесковое лицо мулата было достаточно, чтобы он испуганно запнулся, умеряя свой пыл, а потом снова нарушил молчание:

— Тысячу вот за это чудо?

— Он что, может брать призы на скачках? — прорычал мулат. — Или, может быть, умеет выделывать разные штуки, как в цирке? Или послушен и привычен к работе на пастбище? Что в нем такого особенного? Какой от него прок?

— Может целый день носить на себе седока в две сотни фунтов весом — запросто, и с горы, и на гору. Еще он хорош тем, что никогда не выбросит тебя из седла. Добрый, как ягненок. Но ничего не боится. А вы хотите, чтобы я уступил его за какую-то тысячу долларов!

— Но ведь это все равно больше, чем кто-либо давал вам за него до меня, — высказал предположение Обмылок, — я имею в виду, такую уйму наличных!

— А вот и нет! — с жаром возразил ранчеро. — Этот толстяк, Джарвин, тут на днях предложил мне тысячу двести. Я же лишь посмеялся над ним. Так же, как смеюсь сейчас над вами. Дешевле, чем за пять тысяч я Лэрриби не уступлю!

— Уму непостижимо, — пробормотал Обмылок. — Но я не собираюсь мелочиться. Если кто-то пообещал вам двенадцать сотен, то я предлагаю те же двенадцать сотен и сверху ещё пятьдесят долларов. Это моя окончательная цена. Думаю, вам лучше сходить в дом и посоветоваться с женой. Больше все равно не получите. Да и кто станет платить такие деньжищи?

Мистер Уизнер мысленно чертыхнулся. Но в дом все-таки вошел и возвратился оттуда примерно через четверть часа.

— Мы с женой все обговорили, — объявил он. — Две тысячи и ни цента меньше.

— Две тысячи! — присвистнул Обмылок. — Я вам что, миллионер, что ли?

— И торг здесь неуместен.

— Так уж и быть, пойду вам навстречу, — сказал мулат. — Полторы тысячи. Это мое окончательное предложение.

— Слишком мало!

— Что ж, счастливо оставаться, — сказал Обмылок, резко разворачивая своего мула и направляясь обратно в сторону дороги.

Но ехал он все же не слишком быстро. Достаточно медленно для того, чтобы мгновением позже, услышав окрик в темноте у себя за спиной, повернуть обратно, тоже прокричав что-то ответ. И он уже знал, что Лэрриби был у него в кармане.

Глава 18. НЕЗНАКОМЕЦ

В конце концов, пятьсот долларов — навар неплохой, и поэтому, седлая огромного жеребца, Обмылок пребывал в прекрасном расположении духа. Холка огромного коня находилась гораздо выше уровня его голова. Да уж, пожалуй, в нем и правда будет все шесть футов, никак не меньше. Конь встряхивал гривой и в темноте ночи его можно было принять за монстра исполинских размеров.

Утверждения Уизнера о кротости скакуна по большей части тоже оказались правдой. Конь шел по дороге легким, стремительным галопом, и не поспевавший за ним и шедший в поводу мул все чаще отставал, туго натягивая веревку, которой был привязан. Откуда-то издалека, с той стороны, где остался дом ранчеро, слышался громкий плач ребенка.

Возможно, этот жеребец и был любимцем в фермерском хозяйстве, но только сейчас ему предстояло начать совершенно новую жизнь, в которой не было места любимчикам. В этом Обмылок был уверен, так как прекрасно изучил нрав Джарвина, а также был знаком с теми, кто ходил в приятелях у толстяка. Единственное, в чем он не был уверен, так это каким таким другом Джарвин дорожил настолько, чтобы преподнести ему в подарок коня стоимостью в две тысячи долларов.

Вскоре после полуночи он уже снова был на руднике, где отвел коня в стойло, после чего возвратился к себе в хижину, растянулся на койке и тут же заснул, так и не вспомнив о пропущенном ужине. Обмылок имел особый дар, позволявший ему удовлетворять навязываемые природой потребности сразу и основательно, вместо того, чтобы делать это понемногу и время от времени. Он мог позволить себе наслаждаться бездельем дни, а иногда и недели напролет. Но все это время он просто собирался с силами, накапливая в себе огромнейший заряд энергии, чтобы затем при случае им воспользоваться. Возможно, столь могучая сила сможет найти себе применение при выполнении какого-нибудь сверхтрудного поручения, а затем он снова будет готов для отдыха.

Были известны случаи, когда Обмылку доводилось проводить в пути целых пять дней без сна — если, конечно, не считать того непродолжительного забытья, когда в жаркий полдень он закрыл глаза и на ходу клевал носом, покачиваясь из староны в сторону и рискуя вывалиться из седла. Но даже и то утомительное пятидневное путешествие не выбило мулата из колеи настолько, чтобы того можно было назвать совершенно обессилевшим и ни на что не способным. Тогда он преследовал двух своих врагов, изъездив три сотни миль, выслеживая их среди гор, а накануне пятого дня все же настиг и прикончил обоих, после чего сутки проспал на земле рядом с трупами — а потом заехал подальше в горы и там снова улегся спать.

Широко известен и тот факт, что во время того пятидневного путешествия у него при себе так мало еды, что иному человеку, пожалуй, с трудом хватило бы и на день. Однако по окончании своего грандиозного переезда мулат вовсе не выглядел ослабшим или истощенным. Он просто стал немного худее: в ход пошли слои жира, обычно покрывавшие его тело, и выполнявшие роль своего рода топлива, помогая поддерживать организм в стрессовых ситуациях, подобной этой.

Однако, когда очередь дошла до еды, то ел Обмылок за троих, поглощая пищу в неимоверных количествах. Он набросился на еду, как голодный волк, после чего отправился спать, а по пробуждении был готов снова взяться за ложку. Его тело вновь заплывало жиром с той же быстротой, с какой во время большого испытания оно было способно расстаться с ним.

Завалившись спать, Обмылок проснулся лишь когда в небе забрезжил рассвет. Поднявшись, он отправился прямиком в кухню. Все остальные были лишены подобной привилегии. Но Обмылок находился на особом положении. Джарвин знал, что изо всех достоинств данного рудника лишь одна имела особую притягательную силу для странного мулата и удерживала его здесь. Это была данная ему привилегия появляться в кухне в любое время и поглощать еду в любых количествах, достаточных для полного утоления его зверского голода.

Поначалу подобная затея имела для кухни самые плачевные последствия. На глазах доведенного до отчаяния повара два или три обеда исчезли в утробе ненасытного монстра, после чего орава голодных рудокопов подняла шум, пригрозив забастовкой и требуя лучшей кормежки. После того случая повар уже не был столь опрометчив. Теперь на плите или же в печи он постоянно держал вместительный железный котел с вареными бобами, в которые бросал несколько больших ломтей жирной свинины — чем жирнее, тем лучше. Все это месиво обычно щедро сдабривалось и подслащивалось квартой наидешевейшей черной патоки. Именно этому блюду Обмылок отдавал предпочтение перед всей остальной пищей.

Тем утром Обмылок как обычно появился в кухне и сцапал со стола первый попавшийся ему на глаза съестной кусок, которым, по несчастливому стечению обстоятельств, оказался огромный яблочный пирог, по первоначальному замыслу предназначенный стать приятным сюрпризом для дюжины человек. Лакомое блюдо оказалось в лапах Обмылка прежде, чем замешкавшийся повар успел припрятать его в надежное место.

Но к тому времени, как от пирога остались одни воспоминания, у повара было уже решительно все готово. Он не стал попусту терять времени, и вместо тарелки с вилкой и ножом водрузил на стол огромный котелок, в который воткнул внушительных размеров железную ложку, чей авторитетный вес более чем однажды становился решающим аргументом в кухонных потасовках, время от времени неизбежно разгорающихся за столом.

С вожделением вздохнув, Обмылок пристроился над разверзшимися перед ним недрами котелка и принялся с завидной скоростью поглощать его содержимое. По ходу еды ему приходилось дважды ослаблять пояс, поначалу туго затянутый на животе. Но он с азартом продолжал обжираться, и, казалось, все ещё не был сыт. Первую паузу в еде Обмылок сделал лишь только когда ложка заскребла по дну котла, и увидев это, повар испустил вздох облегчения и довольно потирая руки, улыбнулся раннему гостю.

— Хочешь добавки? — вкрадчиво поинтересовался он.

Обмылок задумчиво оглядел кухню, но взгляд его уже был лишен прежнего хищнического интереса.

— Слушай, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — в следующий раз, когда станешь стряпать, будь другом, брось в харч побольше свиного жиру, ладно? А то бобы получаются немного жестковатыми, понимаешь?

Жир был дешев. Во всяком случае, обходился он гораздо дешевле яблочных пирогов — и по деньгам, и по трудам, затрачиваемым на их готовку, так что повар с готовностью кивнул.

— Ну, Обмылок, какие новости? — спросил он.

Великан протянул свою широченную ручищу.

— Дай закурить!

Повар покорно достал кисет с табаком. Обмылок принял его из рук владельца, быстро соорудил самокрутку, а кисет с остатками табака сунул себе в карман, к чему, впрочем, сам повар отнесся вполне спокойно. В конце концов, ради того, чтобы быть в курсе происходящего, жертва не слишком большая.

После двух или трех затяжек самокрутка оказалась выкуренной до основания. Горячий пепел стряхивался на пол, и мулат растирал его подошвой башмака. Затем он свернул себе новую папиросу, и оставшись вполне доволен начавшимся процессом пищеварения, счел, наконец, возможным начать разговор.

— Босс начал окучивать какого-то очень выгодного простофилю, — сказал Обмылок.

— Выгодного? — вежливо переспросил повар, мысленно принимая к сведению только что услышанное.

— Даже весьма, — подтвердил Обмылок. — Пожалуй, тысяч сорок или пятьдесят из него вытряхнуть можно будет.

— И каким же образом? — спросил повар.

— А я почем знаю? — огрызнулся в ответ мулат. — Может быть устроит какой-нибудь номер с фальшивым рудником. Это его коронный трюк. А может, просто затеет игру в покер. В последнее время он усиленно тренируется подтасовывать колоду. Руку набивает, так сказать. А, может быть, огреет того придурка чем-нибудь тяжелым по башке, да и дело с концом!

— Да уж, — поддакнул повар, — и такое тоже возможно! А кто бы это мог быть?

— Понятия не имею, — пожал плечами Обмылок, — но он как будто сегодня должен показаться у нас. Босс погнал меня вчера на ночь глядя покупать коня за две тысячи долларов, чтобы, значит, он мог сделать другу подарок.

— Две тысячи монет! — простонал повар. — Спустить такие деньжищи за какого-то коня!

— Сходи на конюшню, и увидишь, что он того стоит. Вот уж конь, так конь. Рядом с ним все остальные кажутся просто клячами, жалкими подделками под настоящую вещь. Ну ладно, счастливо оставаться! — с этими словами он с трудом встал из-за стола.

На подоконнике лежал, остывая, только что вынутый из печки большой имбирный пирог. Поднимаясь со стула, мулат подхватил его своей огромной пятерней, и добрая половина пирога исчезла в его пасти прежде, чем он дошел до порога.

Рудник жил ожиданием, и атмосфера накалялась все больше и больше. Все работники были в большей или меньшей степени осведомлены о неблаговидных делишках своего босса. Все знали, что жадность его не знала предела, так же как всем было известно и то, что он никогда не упустит собственной выгода, какой бы ничтожной она ни казалась. У него полно врагов, однако сам факт использования хозяином двухтысячедолларовой наживки интриговал, и всем просто-таки не терпелось увидеть, для какой такой рыбы приготовлена столь щедрая приманка.

Позже, когда утро было уже в самом разгаре, на склоне был замечен всадник, направлявшийся в сторону рудника. Обмылок возлежал на своей койке, сонно попыхивая закопченной трубкой, набитой отсыревшей смесью обычного табака с черным табаком из Луизианы, когда ему поспешно доложили об этом.

— И каков он из себя? — поинтересовался Обмылок.

— Я разглядывал его в бинокль. Большой. И с виду тяжелый.

— Это он, — со знающим видом заключил Обмылок.

Он поднялся с койки. Сонное состояние улетучилось само собой. И вот он, в компании ещё дюжины любопытствующих, уже наблюдал за тем, как незнакомец подъезжает к хижинам.

— Что это у него на ногах? — послышался в толпе приглушенный шепот.

— Привет, — выкрикнул незнакомец, — где тут дом Майка Джарвина?

Обмылок молча указал большим пальцем себе через плечо, обозначая нужное направление. Затем они стали свидетелями того, как незнакомец довольно неуклюже слез с коня. Похоже, от ног ему было мало проку. Прислонившись к коню, он отвязал пару длинных, крепких костылей; затем, опираясь на них, пошел через двор в указанном направлении, передвигаясь с неподражаемой ловкостью.

— Бог ты мой, калека! — прошептал Обмылок. — Босс извел две тысячи на какого-то калеку, и будь я проклят, если это не так. Ребята, все это видели? Так кто же он все-таки такой?

— Да, подозрительно как-то, — согласился повар. — У меня такое странное предчувствие, что очень скоро нас ждет какой-то сюрприз! Кстати, а где Баттрики?

Глава 19. СТРАННЫЕ ВЕЩИ

Разыскать Баттриков оказалось совсем несложно. Они сами подошли к толпе зевак как раз вовремя, чтобы выслушать последние сплетни, но уже слишком поздно, чтобы стать свидетелями того, как незнакомец скрылся за дверью хижины самого Джарвина. Но наводящие вопросы они задавали, и было подмечено, что, прослышав о внушительном виде и ширине плеч чужака, оба изменились в лице. Но самый сильное и необъяснимое впечатление на них произвело упоминание о костылях.

Братья быстро ретировались в свою хижину, находившуюся рядом с домом Майка Джарвина, и оставались там, хотя кто-то, кому удалось мельком заглянуть к ним в окно, утверждал, что они чистили ружья с таким видом, как будто собирались воспользоваться ими в самое ближайшее время.

— Они знают его, — авторитетно утверждал мулат. — Но почему же тогда больше никто здесь о нем не слышал? Он не из тех, кого, однажды узнав, можно позабыть!

В разговор вмешался повар:

— А что мы вообще знаем, кроме рудника и делишек этого старого сквалыги Джарвина? Что, я вас спрашиваю? Мы все время торчим возле рудника. На те жалкие гроши, которые он нам платит, особенно не разъездишься, и вот почему каждый из нас знает его гораздо лучше, чем кто бы то ни было на свете. Если бы они только знали то, что знаем мы, то разве Конгресс не принял бы закон или ещё что-нибудь в этом роде, чтобы его, наконец, упекли бы за решетку или же приговорили бы пожизненно подвешивать его за руки, за ноги хотя бы на один час в день? Кто бы сомневался!