Уж кому-кому, но только не ему оценивать глубину ее чувств.

В этот момент появился бесшумный, как призрак, официант и поставил перед ними напитки. Даниэл тут же протянул руку и взял свой стакан.

Продолжая прятать лицо за меню, Памела с тревогой ощущала, что его пронзительный взгляд способен видеть даже сквозь преграду. Этот человек и сквозь бумагу и даже, наверное, сквозь стену сможет читать все ее мысли и чувствовать все, что происходит в ее душе.

— И что заставило тебя сделать такой вывод? — спросила она неуверенно.

— «Эта женщина для меня все. Не могу дождаться нашей свадьбы», — процитировал он Эрика.

Она прокашлялась, пытаясь прочистить горло, а затем хрипло проговорила, только чтобы перевести разговор на другую тему:

— Пожалуй, я закажу холодный суп и лосося.

По крайней мере, супом она не подавится и, возможно, к тому времени, как подадут лосося, сможет хоть немного расслабиться и спокойно поесть.

— Хороший выбор, — одобрил Даниэл. — По правде говоря, я тоже собирался заказать эти блюда. По-моему, это лучшая еда для теплого летнего вечера…

Памела осторожно опустила меню, посмотрела на него и тут же поняла, что лучше было не делать этого. Насмешливый, плутовской блеск в его глазах ясно говорил о том, что он хорошо знает, что она, как ребенок, прячет за меню лицо.

Но ей от него не спрятаться. Он ни за что не даст ей сорваться с крючка. Он намерен безжалостно наслаждаться, наблюдая, как она корчится.

— Значит, тебе это больше не нужно. — Он протянул руку и грубо выхватил у нее меню.

Это произошло так быстро, что она едва успела сообразить, чего ей в последние несколько секунд так отчаянно хотелось.

Но, слава богу, она не успела это осуществить. Представить только, что это была бы за сцена: она набрасывается на него и на виду у всего почтенного общества их славного городка бьет по лицу картой блюд!

С невероятным усилием она заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла фальшивой, как привидение, и ужасно неубедительной. Но стоило Даниэлу открыть рот, как это зыбкое впечатление улыбки упорхнуло с ее натянутого лица.

— Ну вот, теперь мы, кажется, можем поговорить как следует.

Памела насторожилась. Интересно, что он подразумевает под словами «как следует»? Опять он пытается увлечь ее на опасную тропу. Опять собирается мучить допросами. Может, снова попробовать отвлечь его?

— Ты меня удивляешь, Даниэл, — с неестественной легкостью сказала она. — Почему ты так мало ешь? Ты ведь давно не тренируешься!

— Старые привычки умирают медленно. Каждый раз, когда я чрезмерно предаюсь плотским наслаждениям, я впоследствии горько сожалею об этом.

Похоже, он имеет в виду не только еду. Может, он причисляет к этому и их прошлую связь? Может, он хочет сказать, что когда-то, «чрезмерно предаваясь плотским наслаждениям» с ней, он впоследствии жалел об этом? У Памелы от обиды сжалось сердце.

— Какая завидная способность к самоконтролю!

Не в силах посмотреть ему в глаза, она сделала вид, что внимательно и увлеченно разглядывает интерьер ресторана, и в особенности роскошную хрустальную люстру, сияющую на потолке в центре зала.

— Мне показалось, что ты ценишь это качество в мужчине.

Черт, он опять уцепился за Эрика. Похоже, ее отвлекающие маневры не сработали.

— Почему мы все время должны говорить об Эрике? — запротестовала она. — Ты же не хочешь, чтобы…

Появление официанта, который подошел к их столику, чтобы принять заказ, заставило ее прервать фразу, и, когда он ушел, ей ужасно не хотелось возвращаться к прежней теме. Но Даниэл был настроен иначе.

— А почему ты так упорно пытаешься избежать разговоров о нем? — Он снова потянулся за стаканом. — Это выглядит очень странно. Обычно невесты только то и делают, что без умолку щебечут о своих будущих мужьях. Ты же, наоборот, предпочитаешь молчать об этом.

— Я предпочитаю держать свои чувства при себе. Я не испытываю нужды быть такой, как все, — выставлять напоказ свою душу и сердце всем, кому попало.

— Правда?

Его бровь вопросительно подскочила. Губы искривились в циничной усмешке. Уж больно горячо она пытается отстоять себя.

Не зная, куда деваться от его дерзкого, сверлящего взгляда, Памела принялась нервно передвигать столовые приборы, расставленные перед ней.

— Ты раньше не была такой, Памела. Насколько я помню, ты всегда была рада поделиться своими чувствами. Насколько я помню, ты призналась мне в любви уже через неделю после нашего первого свидания.

Стрела снова попала в цель и жестоко пронзила ее несчастное, измученное сердце. Она застыла с ножом в руке и так крепко сжала ручку, что ее кулак побелел. Потом опустила глаза и уставилась на льняную скатерть, пытаясь спрятать под длинными ресницами затопившие ее глаза слезы.

— Я была молодой и глупой, — с трудом выговорила она. — И главная моя ошибка была в том, что я приняла мимолетные, неглубокие и несерьезные отношения за прочные и реальные. Но это было от того, что я просто не знала ничего лучшего. Это было любовное увлечение школьницы.

— Я бы сказал, любовное увлечение с последствиями, — добавил он. — К тому же тебе было двадцать два, и ты давно вышла из школьного возраста.

К счастью, очередное появление официанта с их первыми блюдами избавило ее от необходимости искать ответ на его слова. Она видела, как перед ней появилась тарелка с дымящимся супом, и безразлично уставилась на нее, не в силах даже прикоснуться к ложке.

— Не бойся, суп не отравлен, — мягко пошутил Даниэл. — Должен заметить, он даже довольно вкусный. Искренне советую попробовать.

Она нехотя взяла в руку ложку и лениво поводила ею по тарелке. Несмотря на то, что суп источал аппетитный аромат, у нее не было ни малейшего желания даже попробовать его.

— Он знает о нас с тобой?

Его резкий голос заставил ее вздрогнуть. Она выронила ложку, и светло-зеленая жижа выплеснулась на белоснежную скатерть. Застывшим взглядом Памела уставилась на растекающееся пятно.

— Памела?! — В одном этом слове слышались и упрек, и порицание, и побуждение. Даниэл хорошо знал, что она его слышала, и не собирался позволить ей уйти от ответа.

Она медленно подняла на него глаза.

— Он? — уклончиво спросила она. — Кто он?

— Прошу тебя, не устраивай спектакль, — сказал он, пытаясь сдержать раздражение. — Ты хорошо знаешь, о ком я говорю. О твоем расчудесном Эрике. Он знает о том, что когда-то было между нами?

— Нет, — почти беззвучно проговорила она и громче добавила: — Я ни о чем ему не рассказывала.

Глаза Даниэла были похожи на чистые горные озера, в которых отражались мерцающие огоньки свеч, стоящих на середине стола. Он внезапно замер, и его лицо словно окаменело, лишенное эмоций. Напряженное молчание, казалось, распространилось и окутало ее, не давая ей пошевельнуться. Они продолжали упрямо смотреть друг другу в глаза.

Последовали долгие секунды молчания. Казалось, будто над столом повисло грозовое облако, насыщенное электричеством. Наконец Даниэл резко протянул руку и взял стакан с вином. Памела перевела дыхание, чувствуя, как опали ее плечи, которые до этого были скованы напряжением.

— Мне кажется, что он должен об этом узнать, — грубым, осипшим голосом сказал он. — Почему бы тебе не рассказать ему.

— Не думаю, что в этом есть необходимость. — Памела изо всех сил пыталась говорить равнодушно. — Мы не интересуемся тем, что было у каждого из нас в прошлом. Важно только настоящее: здесь и сейчас.

— Какая завидная уверенность! — По его тону было ясно, что это не был комплимент. — Но скажи, неужели тебя не волнует, какой будет реакция Эрика, когда в один прекрасный день из гардероба начнут вываливаться скелеты?

— Эрик никогда не станет упрекать меня в том, что было в моей жизни до него.

Мысль о том, что к «скелетам» он причисляет их нерожденного ребенка — тайну, которую она предпочитает скрывать, — заставила ее содрогнуться. Боль и гнев подступили к горлу, мешая ей дышать.

— Значит, он редкий мужчина. Я бы не смог…

— Я бы не смог, — с горькой насмешкой повторила она. — Что ты не смог бы? Забыть? Простить? Почему тебя вдруг так сильно стало заботить прошлое? Удивляюсь, как такого, как ты…

— Что такого, как я?

— А то…

Тут ее посетила мысль, от которой ее язык онемел.

— Памела! Что? Говори же! — продолжал грубо допытываться он, но она только молча уставилась на него.

А что, если он не знает? Что, если он действительно не знает, что произошло тогда? Нет, не о том, что она была беременна. Об этом она сама сказала ему. А потом швырнула в лицо пламенную, необдуманную тираду, после которой он резко побледнел и… и ушел. Ушел и не вернулся даже тогда, когда она позвала его.

Но знает ли он о финальной трагедии? Знает ли, что случилось в ту ветреную, грозовую ночь, когда она ждала его? Она так отчаянно нуждалась в нем, что не прислушалась даже к тому, о чем пыталось предупредить ее тело…

— Памела! — Его голос ворвался в ее мысли и вытащил из ужасного прошлого в неопределенное настоящее.

— Ты знаешь? — У нее не было времени выбирать слова, и она просто сказала то, что вертелось у нее на языке. — Ты знаешь, что случилось тогда? Что случилось с ребенком?

Если бы она влепила ему пощечину, эффект был бы не более драматичным. Его точеное лицо сделалось непроницаемым и жестким, словно было высечено из мрамора, и только глаза сверкали подобно голубым огонькам и были единственным признаком жизни на его лице.

— О да, я знаю, — сказал он, и его слова как удары хлыста полоснули по ее незащищенной душе. — Я знаю все. Большой Брат взял на себя заботу тщательно осведомить меня об этом. Или, может, тебе известно что-то, чего он мог не договорить? Если так, то будь добра…

— Нет!

Она вдруг вспомнила, что они не одни в ресторане, и любая сцена между ними в один миг станет самой популярной местной сплетней и облетит жадный до сенсаций и скандалов Гринфорд.

Ей нестерпимо хотелось встать и выбежать из ресторана. Но, увы, это неизбежно станет причиной для нежелательной сцены. Даниэл бросится за ней и на виду у всего честного собрания начнет выяснять с ней отношения. Нет, этого она не допустит. Несмотря на то, что каждая клетка и каждый нерв ее существа панически требовали побега, она осталась сидеть за столиком, продолжая цепенеть и холодеть.

— Я не хочу больше говорить об этом! — отчаянно заявила она. — Ни слова больше, слышишь?

Ей не верилось, что можно ненавидеть Даниэла больше, чем ненавидела она в эту минуту. Ей не верилось, что ее чувства могут настолько обостриться и накалиться. Но это произошло, и на это была своя причина: совершенно новая и шокирующая.

Она ненавидела его за то, что, зная о случившемся с ней, не пришел на помощь. Она ненавидела его за равнодушие и беззаботность, с которой он только что заявил, что ему известно все, а также за то, что в его голосе не было ни тени сочувствия или раскаяния.

Но больше всего она ненавидела его за то, что своим признанием он лишил ее последней зыбкой надежды и позволил провалиться в бездонный колодец отчаяния, из которого она вряд ли когда-либо выберется.

Только теперь, когда все окончательно рухнуло, она осознала, как ее глупое, слабое, обманутое сердце пыталось уцепиться за последнюю слепую надежду: а может, он не знает всей правды? Эта безнадежная иллюзия все еще теплилась глубоко в ее сердце. Пусть он отвернулся от нее, когда она была беременна, но, может, он просто не знал всего?

Может, он пришел бы к ней после того, как узнал? Может, его совесть подтолкнула бы его проявить хоть немного чуткости и сострадания? Пришел бы он, чтобы утешить ее, даже если было слишком поздно? Теперь она никогда не узнает об этом, потому что ее последняя надежда умерла, а вместе с ней умерло и ее сердце.

— Значит, ты не хочешь говорить об этом? — Даниэл бешено сверкнул глазами. — А что, если я хочу?

Памеле пришлось мобилизовать все свои силы, чтобы отразить нападение.

— Ты пригласил меня на ужин, и поэтому я здесь. Если ты не хочешь, чтобы я ушла, оставь эту тему там, где ей положено быть. В прошлом. И больше ни слова об этом.

— А тебе легко это сделать? Легко отбросить, оставить в прошлом и забыть?

— Я не сказала, что легко, и поэтому хочу, чтобы ты был добр и заткнулся. — Памела чувствовала, что борется за жизнь, и поэтому слов не выбирала. — Или ты заткнешься, или через несколько секунд я уйду.

— Но…

— Я не шучу.

Чтобы доказать это, она отодвинула стул и приготовилась встать.

Даниэл некоторое время молчал. Его голубые глаза, потемневшие как небо перед грозой, смотрели на нее с той же жестокостью и упрямством. Потом он вздохнул и пожал плечами.

— Хорошо, — плоско проговорил он, видя, что она застыла на краю стула, готовая в любой момент вскочить. — Можешь расслабиться. Сегодня вечером играем по твоим правилам. Я хочу, чтобы ты осталась.

По крайней мере, он согласился уступить ей. Чего еще ей нужно от него? Она придвинула стул к столику и уселась поудобнее, позволив себе немного расслабиться и в то же время не сводя с него настороженного взгляда.

Его глаза были мертвы, на лице — ни одной эмоции. Все чувства и мысли снова попрятались за неподвижной маской.

— Выпей немного вина, — сказал он довольно тепло, хотя на его безжизненном лице не дрогнула ни одна жилка. — Твой вид говорит о том, что тебе это сейчас не помешает. — Она продолжала с недоверием смотреть на него. — Ну же, Памела, очнись! Ты тоже должна сделать шаг навстречу! Запретив некую тему, ты не можешь отказаться от ее замены. Или же мы оба можем просто уйти.

Он прав, рассуждала про себя Памела. Если она не хочет, чтобы вечер на этом закончился, она должна пойти ему навстречу. И хотя больше всего на свете ей хотелось теперь уйти отсюда, побежать домой, закрыться в спальне и хорошенько выплакаться, она понимала, что этого делать нельзя. Будь она проклята, если позволит ему увидеть, как больно он ранил ее.

Она еще некоторое время боролась с побуждением встать и уйти, но разум твердил, что если она сделает это, то совершит грубую ошибку. Так Даниэл узнает, что сумел затронуть ее душу, задеть за живое, и тогда ничто не сможет помешать ему безжалостно воспользоваться этим.

Она должна остаться и сыграть в беззаботность. Пусть видит, что не смог ее достать.

Она глубоко вздохнула, стараясь избавиться от дрожи в руках, взяла в руку бокал с вином, подняла его над столом. И даже умудрилась улыбнуться.

— Ты прав. Будет неразумно отказаться от превосходной еды, к которой мы едва прикоснулись. И, конечно, я не откажусь от глотка вина. Спасибо.

— Насколько я помню, в разговоре с Эриком ты упомянула, что тебе нужно завтра съездить в Лондон. — Даниэл откинулся на спинку стула с кофейной чашкой в руке. — Проблемы на работе?

Они давно уже поели и теперь не спеша попивали кофе. Памела была потрясена, когда вдруг осознала, что они сидят вот так уже очень долго, беседуя и наслаждаясь необычным покоем в обществе друг друга.

— Так, нужно подписать пару бумаг и отчислить деньги на новые проекты. Элисон и Натали вполне управляются сами, но все же есть дела, которые требуют моего присутствия.

— И как ты собираешься ехать?

— Поездом, конечно. У меня в данный момент своей машины нет. Я одалживаю иногда у матери. Вообще, живя в Лондоне, я почти не пользуюсь машиной. Чего стоит одна парковка! Поэтому я всегда путешествую в Гринфорд и обратно поездом. Чтобы за день смотаться в оба конца, мне приходится в семь утра уже выйти из дому.

Она бегло глянула на часы и скроила недовольную гримасу, обнаружив, что уже довольно поздно.

— Может, поездка на машине облегчит эту ситуацию?

Невозможно выразить безразличие лучше, чем это сделал сейчас Даниэл. Он был просто эталоном безразличия. Скажет она «да» или «нет», ему абсолютно все равно.

Она понимала, что не следует на это соглашаться.