Погодите, как вы сказали?

Третий из моих жизненно важных вопросов привел к рождению моего четвертого (и такого же драгоценного, как трое первых) ребенка, нашей дочки Фиби. Понимаю, что в это верится с трудом, но это правда.

Мы с Кэти с самого начала планировали троих детей, но потом Кэти изменила свое мнение. После рождения третьего сына Бена Кэти вдруг принялась твердить, что наша семья выглядит какой-то неполной. На протяжении целого года всякий раз, когда она заговаривала об этом, я по своей наивности думал, что она шутит. Человека беспристрастного, дай ему понаблюдать за нашими тремя сорванцами, едва ли посетила бы мысль, что нашему семейству недостает полноты.

Итак, Кэти раз за разом возвращалась к этой теме и все твердила, что нашей семье чего-то не хватает. По прошествии года я, наконец, сообразил, что она и не думает шутить. Тогда я поинтересовался: не потому ли это, что у нас одни мальчишки, а она хочет еще и девочку? Как мне помнилось, Кэти всегда лелеяла надежду использовать имя Фиби, переиначенное старинное Феба. Так звали дальнюю родственницу Кэти, которую в далеком прошлом обвинили в ведьмовстве, но позже, во время знаменитого процесса над салемскими ведьмами, оправдали. Дело совсем не в этом, отвечала мне Кэти. Ей вообще все равно, какого пола у нее дети, а в некоторым смысле еще один мальчик даже лучше, потому что от старших у нас осталась куча вещей. Просто она считает, сказала Кэти, что наша семья могла бы «потянуть» еще одного ребенка.

Я все еще думал тогда, что она шутит, в том числе и потому, что Бен, наш третий, дался нам легче всего, и я считал, что мы должны остановиться, учитывая, что мы уже и так «выполнили план». В попытке отложить предметный разговор на эту тему я выдвинул идею хотя бы подождать, пока сущий хаос в нашем бедном доме минует свой апогей. Для убедительности я напоминал Кэти, как выглядит наше обычное субботнее утро, когда часов в семь все трое наших отпрысков уже вовсю бодрствуют, да так, что двое успевают навести кругом адский беспорядок, а младшего вообще невозможно отыскать. К этому я всякий раз добавлял: «И знаешь, дорогая, что бы удачно довершило эту отрадную картинку? Новорожденный!»

Этим приемом мне удалось выиграть еще год. Но Кэти оставалась непреклонна. И становилось все яснее, что мы зашли в тупик, поскольку она уже все для себя решила и не собиралась отступать, как, впрочем, и я. Тогда-то умница Кэти и задала этот блестящий вопрос: «Но можем ли мы хотя бы просто обговорить этот вопрос и обсудить, как еще один ребенок скажется на положении нашей семьи?» И мы заговорили с ней на эту тему, а потом говорили еще и еще. И спустя два года, пролетевшие для меня как-то очень быстро, я наконец созрел. Через девять с небольшим месяцев созрела и Фиби, наша девочка. Кэти была абсолютно права. Теперь наше семейство невозможно представить без Фиби. Без нее нам и вправду чего-то очень не хватало.

Подобно второму из моих жизненно важных вопросов, этот — «Можем ли мы хотя бы…» — не столько конкретный и законченный, сколько основа для вопроса, на которую нанизывается целая их серия. Независимо от разнообразия форм, в которые он может быть облечен, этот вопрос самим своим посылом поможет выйти из тупика. Это хороший способ преодолеть разногласия и отыскать точки соприкосновения с оппонентами: «Можем ли мы хотя бы согласиться, что…» Кроме того, такой вопрос помогает начать что-то новое, когда ты еще не до конца уверен, куда вырулишь: «Можем ли мы хотя бы начать?» Вне зависимости от конкретной формулировки, вопрос, начинающийся со слов «можем ли мы хотя бы» — это способ добиться некоторого прогресса.

Начнем с того, что вопрос «Можем ли мы хотя бы…» удобен тем, что позволяет найти общие позиции. Ведь консенсус играет решающую роль в поддержании здоровых и продуктивных взаимоотношений, будь то политика, бизнес, брак или дружба. Задать вопрос «Можем ли мы хотя бы…» в разгар спора — хороший прием для того, чтобы немного охладить страсти, отступить с «передовой» и поискать какие-нибудь области, где у вас с оппонентами мнения сходятся. После всего этого вам, возможно, всего-то и надо, что сделать два шага вперед, поскольку именно так нередко и движется прогресс: шаг назад, два шага вперед.

Сегодня поиск областей согласия приобретает особенную актуальность. Шквал информации, обрушивающийся на нас из интернета и социальных медиа, теоретически должен облегчать нам контакт и взаимодействие с идеями, фактами и воззрениями, которые ставят под сомнение или опровергают наши собственные, а это, в свою очередь, должно развивать в нас терпимость и широту взглядов. В реальности все обстоит с точностью до наоборот.

Изучение социальных медиа, и, в частности, Facebook, показывает, что мы создаем виртуальные закрытые сооб­щества, где люди со сходными убеждениями всего лишь обмениваются информацией, подтверждающей их воззрения. Наш виртуальный мир так далеко зашел по пути сегментации, что сегодня мы даже можем выбрать разные виды трансляции одного и того же спортивного матча: одну — на канале, сочувствующем домашней команде, другую — на канале, болеющем за гостевую. Чем дальше, тем больше у нас возможностей выбирать те медиа, где говорят и показывают только то, что мы желаем слышать и видеть.

Это очень печально и опасно по причине феномена, который социологи называют групповой поляризацией. Когда люди сходных взглядов собираются на онлайн-площадке или в реальной жизни, они усиливают прочность убеждений друг друга. Мало того, они еще и подталкивают друг друга, намеренно или неосознанно, занять более крайние позиции. Если, например, вам не нравится бейсбольная команда New York Yankees, а вы вращаетесь только в обществе тех, кто придерживается такого же мнения, вы еще больше утвердитесь в том, что Yankees — команда плохая.

Так вот, вопрос «Можем ли мы хотя бы…» даст шанс не скатиться к крайним точкам зрения, поскольку приглашает найти какие-нибудь области согласия. Если отыскать общность взглядов хоть по каким-нибудь пунктам со своими собеседниками, а особенно с теми, чьи позиции не совпадают с вашими, мир, скорее всего, будет видеться вам как место, более богатое оттенками смысла. В любом случае у вас будет меньше желания демонизировать людей, не согласных с вами.

Давайте вернемся к бейсболу. Возьмем две команды, ту же Yankees и Boston Red Sox. Игрок первой Дерек Джитер недавно завершил карьеру. Это был выдающийся талант, поклонники в равной степени восхищались им и любили его и за великолепную игру, и за поступки вне поля. Несколько позже, по окончании сезона 2016 года, спортивную карьеру завершил и Дэвид Отрис из Red Sox. Прозванный Биг Папи, Ортис ни в чем не уступает Джитеру, он такой же выдающийся игрок и так же горячо и заслуженно любим своими фанатами. Если нужно сделать так, чтобы болельщики Yankees и Red Sox нашли общий язык, достаточно просто завести разговор об их кумирах, Джитере и Ортисе, ведь оба противоборствующих лагеря в равной мере восхищаются и тем, и другим. Стоит только завести разговор о Джитере и Биг Папи, как это сразу же понижает градус любого раздора между фанатами Yankees и Red Sox.

Вопрос «Можем ли мы хотя бы…» так же безотказно работает в конституционных спорах, как и в бейсболе, что блестяще показал мой добрый друг Даг Кендалл11, с которым мы делили комнату в кампусе юридического факультета Виргинского университета. Либералы и консерваторы десятилетиями ломали копья в спорах о том, как надо толковать Конституцию. Консерваторы утверждали, что в толковании текста и идей Конституции судьи должны руководствоваться первоначально заложенными в ней намерениями, что бы ни хотели сказать ее создатели сотни лет назад, и что именно так и только так и следует интерпретировать Конституцию в наши дни. Но поскольку такой подход, как представлялось, делал невозможным развитие Конституции, либералы отвергали его и отстаивали идею «живой Конституции», позволяющей судьям приводить исходный текст в соответствие с требованиями современности. Консерваторы оспаривали это, указывая, что такой подход дал бы судьям слишком большую свободу действий, либералы, в свою очередь, утверждали, что идея консерваторов о первоначальных намерениях связывает судей по рукам и ногам, словно смирительными рубашками, сшитыми еще несколько веков назад.

Даг видел очевидные слабости в позициях обеих сторон. И еще он понимал, что патовая ситуация открывает ему возможность продвинуть собственные идеи. Либералов он попытался сдвинуть с места вопросом: «Можем ли мы хотя бы согласиться с тем, что всем нам следует озаботиться фактическим смыслом слов в тексте Конституции?» А консерваторов — вопросами: «Можем ли мы хотя бы согласиться с тем, что многие важные положения в Конституции допускают поправки и устанавливают скорее общие принципы, нежели конкретные и точные правила?» и «Можем ли мы хотя бы согласиться, что применение этих общих принципов со временем могло бы изменяться, как меняются обстоятельства, факты и исповедуемые ценности?» В самом деле, если вы взяли себе за принцип, например, есть только здоровую пищу, то нисколько не изменяете этому принципу, если корректируете свой рацион по мере того, как диетология совершенствуется и устанавливает, что ряд продуктов, прежде считавшихся пригодными в здоровую пищу, однозначно вредит здоровью, и наоборот. Даг утверждал, что так же работает и Конституция и что мы, безусловно, сохраним верность ее принципам, даже если их применение в свете новых фактов изменится.

Для продвижения своих принципов толкования Конституции Даг учредил в Вашингтоне инициативную группу Constitutional Accountability Center (CAC) — Центр ответственности перед Конституцией. CAC принимал участие в рассмотрении дел, составлял доклады по первоначальному значению ключевых положений Конституции, а со временем еще и получил право участвовать в назначении судей. За довольно короткий срок Даг и его коллеги-единомышленники сделали голос CAC одним из ведущих в конституционных дебатах, чем помогли изменить ее дискурс. Адвокаты и судьи либеральных взглядов проявляют значительно больше интереса к первоначальному смысловому содержанию Конституции и влились в здоровые споры по этому поводу со своими коллегами-консерваторами. В целом же пришло понимание, что сам текст Конституции — дополненный поправками за два столетия — эволюционирует во имя того, чтобы наряду с принципами свободы сохранять в неприкосновенности также и принципы равенства. Своими действиями Даг снискал уважение и авторитет у конституционалистов и либерального, и консервативного толка.

Несомненно, предпринятый Дагом ход в определенной мере носил стратегический характер. Он считал, что, если либералы вступят в действительную борьбу с консерваторами в вопросе подлинного смысла языка Конституции, они будут чаще одерживать верх. С этой точки зрения вопросы Дага «Можем ли мы хотя бы…» стоит рассматривать как призыв к противоборствующим сторонам определиться, в чем их позиции совпадают, и одновременно как первый шаг к победе в более крупном и важном сражении по поводу смысла Конституции. В известной степени подход Дага весьма схож с тем, которым руководствовалась Кэти, когда спросила меня, можем ли мы с ней хотя бы обсудить, что означал бы для нашей семьи четвертый ребенок. Даг и Кэти, хотя каждый и в своем контексте, считали, что поиск областей взаимного согласия с оппонентами послужит первым шагом к тому, чтобы склонить тех в пользу своей точки зрения. И надо сказать, и Даг, и Кэти мастерски справились со своей задачей.

Конечно, всех разногласий вопрос «Можем ли мы хотя бы…» не разрешит, однако позволит по крайней мере сузить саму область несогласия сторон. Иными словами, поиск точек соприкосновения помогает выявить истинные противоречия. Особенно полезен этот вопрос тем, что не позволяет сторонам, не согласным по какому-либо конкретному пункту, тратить время на вопросы, ставящие под сомнение движущие мотивы оппонентов, что мы слишком часто наблюдаем в публичных дискуссиях. И здесь споры по вопросам образования, как ни прискорбно, представляют собой главный пример.

Может показаться, что люди, работающие в образовании, должны исходить из той посылки, что все, кто так или иначе причастен к этой области, прежде всего заботятся о благополучии детей. Ничуть не бывало: в дискуссиях об образовании непримиримые оппоненты то и дело ставят под вопрос мотивы друг друга. Например, стало уже общим правилом обвинять сторонников чартерных школ в том, что они желают приватизировать государственное образование и передать его в руки миллиардерам из хедж-фондов12. Точно так же тех, кто поддерживает профсоюзы учителей, стараются очернить на том основании, что они якобы больше заботятся о благополучии учителей, чем детей, которых те учат.

Подобная манера вести дискуссии на темы образования, а она встречается сплошь и рядом, мало того, что отвратительна сама по себе, но еще и непродуктивна. Доказывать, что твои оппоненты непременно преследуют цели сомнительного или безнравственного свойства, по большому счету означает, что настоящей темы для дискуссии у тебя просто нет. Если бы вместо этого стороны начали с честного разговора о целях и ценностях, а потом определились бы, по каким из перечисленных ценностей и целей их позиции совпадают, думаю, дискуссии у нас в образовании наверняка приобрели бы более полезный характер. Еще раз подчеркну, я вовсе не берусь утверждать, будто вопрос «Можем ли мы хотя бы согласиться, что всеми нами движет забота о благополучии детей?» поможет устранить все разногласия между представителями разных лагерей в сфере образования. Зато подобным вопросом можно было бы хоть немного сбить градус язвительности в спорах и перевести их из деструктивного в конструктивное русло.

В дополнение к тому, что вопрос «Можем ли мы хотя бы…» приглашает оппонентов искать точки соприкосновения, он представляет еще огромную ценность тем, что помогает сделать первые шаги в каком-либо деле, даже если ты еще не окончательно определился с планом действий. Как утверждала мудрая Мэри Поппинс, «хорошо начать — уже полдела сделать». (Ей, конечно, легко говорить, она волшебница и умеет передвигать вещи, не прикасаясь к ним, но это нисколько не умаляет ценности самого совета.) Это частый случай, когда мы — в силу пагубной склонности к прокрастинации, из боязни или стремления добиться невиданного совершенства — не решаемся взяться за какое-нибудь домашнее или профессиональное дело, если не до конца понимаем, чем оно закончится или насколько растянется.

И все же порой самое важное решение, которое вы можете принять, — это решение начать. Приведу одну из своих любимейших цитат, которую часто приписывают Гёте: «Любое дело, которое тебе по силам или о котором ты мечтаешь, начни прямо сейчас! Смелость заключает в себе гениальность, силу и волшебство». В мудрости этого высказывания я не единожды убеждался и в личной, и в профессио­нальной жизни.

Мы с Кэти всегда мечтали, что вывезем наших детей на год пожить за границей. Мы считали, что им будут очень полезны смена обстановки и новые впечатления, к тому же жизнь в чужой стране сделает нас еще ближе друг другу и сплотит нашу семью. Однако судьба внезапно вмешалась в наши планы и несколько лет назад поставила нас перед дилеммой: мы исполняем наше намерение в ближайшее время или вообще отказываемся от него. Мы с Кэти сообразили, что на целый год уехать за границу не сможем, и уже собрались было совсем попрощаться с нашей идеей. Но потом подумали, что могли бы провести за границей «хотя бы» один семестр из моего академического отпуска и решились. Наш выбор пал на Новую Зеландию. И тут все пошло как по маслу. Я получил назначение на должность приглашенного профессора в Оклендском университете. Мы нашли для детей замечательную государственную школу. Потом для нас отыскались вполне приличный дом и автомобиль. В итоге наше пребывание в Новой Зеландии, пускай и не такое длительное, как мы изначально планировали, обернулось пятью месяцами самых чудесных впечатлений, открытий и радостей, какие только выпадали нашей семье. А все потому, что мы не стали с ходу отказываться от наших планов, увидев, что они неосуществимы, а вместо этого задали себе вопрос «Можем ли мы хотя бы…».

В пользе этого вопроса я убеждался и в ситуациях, когда надо было помочь детям преодолеть страх перед чем-то новым для них. Лучший пример тому — горные лыжи. Сам я большой поклонник этого зимнего вида спорта и, признаться, из эгоистических соображений решил и детей поставить на лыжи: я надеялся, что они тоже заразятся моей страстью, и тогда я получу стопроцентную гарантию на осуществление любимых горнолыжных вояжей. Однако я не учел, что детям будут внове и само хитроумное горнолыжное снаряжение, и вся обстановка — горы и морозный воздух, на котором им придется долго находиться. У начинающего горнолыжника — какого бы возраста он ни был — все это вместе взятое может отбить энтузиазм. Еще раньше я обнаружил, что когда надо подзадорить детей попробовать что-то новенькое, очень помогает вопрос «Можем ли мы хотя бы…». И потому, когда моих маленьких лыжников поначалу немного напугал кресельный подъемник, я снова обратился к испытанному средству и предложил: «Можем ли мы хотя бы подойти поближе и рассмотреть, как он устроен?» А когда они пугались спуска с какой-нибудь горки, я предлагал: «Можем ли мы хотя бы подняться на эту горку и поглядеть, такая ли она высокая, какой кажется снизу?»

Можете быть уверены, срабатывал этот трюк не всегда. Будем учитывать, что вопрос «Можем ли мы хотя бы…» при всей своей ценности и пользе все же не панацея. Но, как я заметил, часто моим детям просто надо было услышать его из моих уст, чтобы решиться на следующий шаг. Бывает, что полезнее подойти и рассмотреть поближе нечто, что внушает тебе страх, чем пугаться этого в своем воображении. Задавая вопрос «Можем ли мы хотя бы…», вы сумеете подбодрить себя и других предпринять этот «отчаянный» шаг.

На профессиональном фронте в должности декана я ни разу не пожалел, что задавал вопрос «Можем ли мы хотя бы начать?», чего бы это ни касалось: нового проекта или инициативы. Совершенно в духе моего любимого высказывания, приписываемого Гёте, я обнаружил, что если твердо решил сделать что-то, все необходимое для этого с какого-то момента само поплывет к тебе в руки — ресурсы, идеи, помощь, — включая и то, на что ты даже не смел рассчитывать.

Кажется, лучшее подтверждение тому я получил два года назад, когда мы с коллегами по педагогической школе решили начать общефакультетский разговор на тему «Как обеспечить обещанное многообразие». На то у нас были две важные причины.

Во-первых, в наших тринадцати магистерских программах не предусматривалось ни одного общего курса, что я считал прискорбным для такой профессиональной школы, как наша. Студентов разных программ ни разу не собирали, чтобы сфокусировать их внимание на определенном своде знаний, круге вопросов, представляющих общий интерес, или кластере конкретных навыков. Но как новоиспеченному декану мне не стоило с ходу менять устоявшиеся порядки. Зато я был глубоко уверен, что мы могли хотя бы поговорить на близкую всем тему многообразия, поскольку она так или иначе отражается в лекционных курсах, панельных дискуссиях, студенческих проектах и наших факультет­ских практикумах.

Во-вторых, тема представлялась нам актуальной, поскольку мир образования — как и мир вообще — приобретает все большее многообразие, и мы считали, что важно подготовить студентов, чтобы, выйдя из наших стен, они могли продуктивно работать и успешно руководить на местах. Многообразие способно еще больше укрепить институты и организации, но в такой же мере оно может разделять и возводить барьеры. И потому целью задуманного нами разговора было обсудить и понять, как обернуть нарастающее многообразие в источник силы, а не разделения. Это подготовило бы почву для более непринужденного обсуждения трудных вопросов, касающихся расовой принадлежности, идентичности и равенства. Разговоры на подобные темы крайне необходимы, хотя их слишком часто оставляют на потом.

Кроме того, мое желание поговорить с нашими студентами о нарастающем многообразии мира было отчасти продиктовано личными мотивами, поскольку еще со времен учебы в Виргинском университете я накопил знания по этому вопросу. Мой хороший друг Тед Смолл, с которого я и по сей день беру пример, однажды обратил внимание, что у нас белые студенты-юристы и афроамериканцы добровольно изолировались друг от друга, образовав два сообщества, и каждое предпочитало жить обособленно от другого. Тед, сам афроамериканец, столкнулся с подобными вещами, еще когда учился на первых курсах в Гарварде, но у нас в Виргинском университете эта добровольная сегрегация зашла намного дальше. Тед предложил нам организовать межрасовую группу из десяти наших однокашников-юристов и собираться примерно раз в месяц, чтобы за обедом обсуждать вопросы, касающиеся расовой темы.

Свою группу мы назвали Students United to Promote Racial Awareness («Студенческое объединение за содействие расовому просвещению»), сокращенно SUPRA. А поскольку в латыни, языке юристов, есть приставка supra, аббревиатура воспринималась еще и как шутка юристов-ботаников. Организуя группу, Тед мало представлял, как будут проходить дискуссии или к чему мы придем, но он был уверен — и я полностью согласен с ним, — что в той ситуации важно было начать делать хоть что-то. По существу, Тед задался вопросом, «можем ли мы хотя бы» собрать группу из десяти студентов и просто поговорить на эту важную тему. Вдруг окажется, что студенты-юристы разной расовой принадлежности вполне могут вместе обсуждать трудные вопросы? И как знать, вдруг эти дискуссии помогут им по-настоящему подружиться? К моменту выпуска наша группа провела огромное количество совместных обедов и столько же общих разговоров: одни давались нам тяжело, другие заставляли критически осмыслять наши воззрения, но случалось, что весь обед мы просто дурачились и подшучивали друг над дружкой. Все это связало нас узами крепкой дружбы, а однокашники, глядя на SUPRA, заразились нашим примером, и на факультете образовалось немало подобных групп. Правда, тогда я еще не был готов до конца оценить всю значимость своего участия в SUPRA, но теперь могу утверждать, что она сыграла огромную роль в становлении меня как личности и обогатила ценнейшим жизненным опытом, который до сих пор служит мне ориентиром, в том числе и в нашем общефакультетском разговоре здесь, в Гарварде.

Наши общие дискуссии в педагогической школе дали смешанный результат. К положительным относится тот факт, что они привлекли огромный интерес к теме многообразия мира как у студентов, так и у преподавателей и сотрудников. Минусом стало то, что за год регулярного проведения подобных диалогов четко выявились организационные недочеты, поскольку мы не учли всех требований, какие предъявляет общая дискуссия на подобную тему. Некоторые студенты не без основания жаловались, что им нелегко уяснить, к каким выводам подводит разговор, и что самим обсуждениям не хватало упорядоченности. А еще они справедливо полагали, что этих дискуссий недостаточно.

В общем, мы решили продолжить подобные дискуссии и в следующем году. Мы придали обсуждениям больше последовательности, увеличили число приглашенных докладчиков, составили список рекомендованной тематической литературы, ввели в нашу программу более дюжины курсов на темы расовой принадлежности, многообразия и равенства. Общий разговор на тему многообразия привел к практическому результату в виде наших удвоившихся усилий внести больше многообразия в профессорско-преподавательский состав и штат нашей школы. Благодаря этому преподаватели и сотрудники школы приложили усилия, чтобы на занятиях создавать для студентов строго инклюзивные условия обучения. Кроме того, дискуссии помогли нам задействовать прежде скрытые от нас таланты аспирантов, которые ведут у нас семинары и дискуссионные группы, а также факультетские практикумы.

За два года эта инициатива, начинавшаяся как несколько стихийный и неорганизованный разговор на выбранную тему, стала важным элементом облика нашей школы, причем как в плане образовательного процесса и привлечения педагогических кадров, так и в плане общей атмосферы, в которой работает наш коллектив. Разговор наш не окончен, и впереди еще много интересной работы. И как видите, наша решимость начать этот разговор позволила привести в действие силы, которые, и в этом я уверен, сделают нашу школу еще сильнее и помогут лучше готовить студентов к роли лидеров в учебных заведениях, где царят многообразие и равенство.

Я уделил столько внимания этому примеру, не собираясь убеждать вас, что нам в педагогической школе всегда удается все, за что мы беремся. Далеко не всё и не всегда. Но смею заверить, что даже откровенные неудачи и разочаровывающие результаты несут в себе что-то, что полезно усвоить. Приступить к делу еще не означает, что успех у вас в кармане. Однако положенное начало гарантирует, что вы не будете мучиться сожалениями, что не воспользовались шансом попробовать, о чем мы поговорим в конце главы.

Задавая вопрос «Можем ли мы хотя бы…», вы фактически предлагаете собеседникам общими силами сделать что-то конкретное, будь то шаги для решения проблемы или какое-то новое дело. Не задаваясь этим вопросом, вы уменьшаете свои шансы решиться на попытку сделать что-либо, а в будущем это несделанное может стать источником едва ли не самых горьких ваших сожалений — и, безусловно, именно поэтому я выбрал грех недеяния темой своей выпуск­ной речи на второй год деканства в Гарварде. И, как я глубоко уверен, именно что-то когда-то нами не сделанное чаще заставляет нас терзаться и грызть себя, чем сделанное.

Разумеется, я далеко не первый и не единственный, кто это осознаёт. Бонни Уэйр, сестра-сиделка, которая долгое время ухаживала за умирающими пациентами, выпустила книгу, где рассказала, о чем чаще всего сожалеют, по их словам, ее подопечные. Оказывается, о том, что не сделали того, о чем мечтали, — не решились осуществить свою мечту или хотя бы сделать первый шаг к ней.

Для меня источником горьких сожалений служит не несбывшаяся мечта, а обстоятельства кончины моей матери. В августе 2009 года мама упала и сломала шейку бедра. Вообще, для своего возраста, а ей был 71 год, мама выглядела очень молодо, но поскольку раньше она перенесла несколько серьезных заболеваний, ее здоровье было подорвано. За мучительные пять недель со дня падения маму одно за другим преследовали различные осложнения. И меня не раз посещала мысль, что, возможно, она не получает должного лечения. Однако по ряду причин я не решался давить на ее врачей, чтобы они предприняли еще какие-то меры, и не рассматривал возможность сменить их или перевести ее в другую клинику. За пять недель она пережила несколько инсультов и угасла на руках у нас с сестрой.

Все вокруг уверяли, что врачи сделали для мамы всё, что только было возможно, и что я тоже не смог бы сделать для нее что-то еще. Но мне в это не верилось. Врачей я не винил, я винил себя — за то, что не настоял, чтобы они попробовали еще какие-то средства, и за то, что сам сделал меньше, чем мог бы. По большому счету, я грызу себя за то, что не задался вопросом: «Можем ли мы хотя бы получить мнение второго специалиста?»

Возможно, результат был бы точно таким же, но в том-то и дело, что нам не дано этого знать, и эта неизвестность тяжким грузом давит на сердце. В этом и видится мне главное зло отказа от попыток сделать что-то еще: ты никогда не узнаешь, каким бы мог быть исход. Даже если думаешь, что новая попытка ничего не даст, как и предыдущая, это все равно не слишком большое утешение. А когда речь идет о помощи родным или близким друзьям, больше всего тебе хочется верить, что ты испробовал все, что только было в твоих силах, чтобы им помочь.

Понимаю, моя история печальна, но она заставила меня еще больше утвердиться во мнении, что сама по себе попытка часто куда важнее, чем ее результат. Знаю по собственному опыту, что всякий раз, когда предпринимаешь попытку действовать — протянуть руку помощи, загладить вину или высказать наболевшее, — сразу становится легче: тогда окружающий мир и ты сам предстают перед тобой уже не в таком мрачном свете. Предпринимая действия, ты можешь совершить ошибку; разговаривая с кем-нибудь, сказать что-нибудь неподобающее. Но намного лучше, повторил бы я за Теодором Рузвельтом, терпеть неудачи, когда ты осмелился на великие дела, чем прозябать в серых сумерках, где нет ни побед, ни поражений. Если тебя постигла неудача, то часто худший исход — это что у тебя появилась забавная история, которой можно поделиться на досуге. Но что-то мне не приходилось слышать ни одной забавной истории о нежелании попытаться что-то сделать.

Вопрос «Можем ли мы хотя бы…» дает импульс движению вперед, поскольку помогает выйти из тупика или сдвинуться с мертвой точки, появились ли они из-за несогласия, боязни, апатии или привычки вечно все откладывать на потом, порождено ли это препятствиями внешнего или внутреннего порядка. Это также вопрос, который открыто признаёт, что вы в начале долгого пути, и куда он приведет, пока неясно, что проблемы не решаются вот так сразу и что даже самые добросовестные и честные усилия не всегда могут увенчаться успехом. Но одновременно этот вопрос не оставляет сомнений, что все равно с чего-то надо начать. Этот вопрос поможет вам и тем, к кому вы его обращаете, набраться мужества и выйти на старт. И еще этот вопрос, о чем уже говорилось в начале главы, лежит в основе любого прогресса, и по этой причине — что могут подтвердить маленькая Фиби и вся наша теперь уже полноценная семья — задавать его жизненно важно и абсолютно необходимо.

Глава 4

Чем я могу помочь?

К счастью для нас для всех, многие люди готовы и жаждут помогать другим, а некоторые посвящают этому карьеру и саму жизнь. Конечно, далеко не каждый горит таким желанием, и у большинства людей хотя бы время от времени бывают периоды, когда их занимают исключительно их собст­венные дела и ничьи другие. Биолог-эволюционист или психолог могли бы заметить, что эгоистические интересы движут нами всегда и что наши старания помогать кому-то продиктованы желанием поднять себя в собственных глазах. Однако, независимо от мотивов, огромное количество окружающих нас людей по первому зову бросается помогать коллегам, родным, друзьям, а то и вовсе незнакомым людям.

Желание помогать ближним достойно восхищения, но оно сопряжено с риском, что за ним могут стоять чисто эгоистические побуждения. Дело в том, что человек рискует стать жертвой психологического феномена, иногда называемого «комплекс спасителя» — и название это в точности соответствует смыслу. Иными словами, это такая внутренняя установка или взгляд на мир, когда ты всегда готов ринуться на помощь другим людям. Я назвал бы такое отношение к помощи ближним однобоким, поскольку «спаситель» свято верит, что ему одному известны ответы на все вопросы, он лучше других знает, что надо делать, и попавшие в беду или нужду только и дожидаются, когда же он придет их спасти.

Нельзя позволять, чтобы это душило в нас, наверное, один из самых человечных инстинктов, какие заложила в нас природа, — помогать ближнему. Вся штука в том, чтобы, помогая другим, не заблуждаться на собственный счет, будто ты их спаситель и лучше них знаешь, как им помочь.

Все это подводит нас к мысли, что характер помощи имеет такое же важное значение, как и сам ее факт, и по­этому, когда хочешь помочь ближнему, очень важно первым делом спросить: «Чем я могу помочь?» Это означает, что прежде чем что-то сделать, ты просишь нуждающегося в помощи подсказать, какая именно поддержка нужна ему больше всего. Этим ты признаёшь, что он и сам знает, как ему будет лучше, и что ты предоставляешь ему возможность самому решать и отвечать за свою жизнь, даже если ты и помогаешь ему в чем-то.

Недавно в радиошоу The Moth13 я услышал замечательную историю, которая особенно ярко показывает, как это важно — спрашивать, чем вы можете помочь. В радиошоу The Moth, а к нему есть и подкасты, реальные люди со всего мира рассказывают истории из своей жизни. Их рассказы захватывающе интересны и часто трогательны. Как, например, история, которой в одном из недавних выпусков поделилась восьмидесятилетняя жительница Нью-Йорка. Она рассказывала, что всегда дорожила своей самостоятельностью. Особую радость ей доставляло сознание, что она всю жизнь умела сама о себе позаботиться и что даже в свои 80 лет она была в состоянии себя обслуживать. А потом у нее случился инсульт.

Пока она лежала в больнице, соседи по многоквартирному дому, где она живет, на свой страх и риск сделали некоторые приспособления в ее квартире, чтобы ей легче было передвигаться с ходунками, а после перенесенного инсульта, сказали врачи, ей без них не обойтись. Поначалу инициатива соседей ее неприятно поразила и даже смутила, поскольку, хотя она и держалась с ними любезно, ни о какой близкой дружбе речи не шло. Но позже под впечатлением этого доброго жеста соседей она поняла, что некоторая зависимость от других могла бы добавить новых красок в ее жизнь, особенно если она в ответ тоже сделает для своих соседей что-то доброе. И тогда женщина повесила на свою дверь объявление, что с удовольствием примет каждого, кому хочется поболтать. И теперь она по радио взахлеб рассказывала, как часто к ней заглядывают соседи, и с особенной признательностью говорила, что они всегда спрашивают ее, чем могли бы помочь ей. Этим, объяснила она, они уже помогают ей сохранять самостоятельность и достоинство.

А помимо того, что вопросом «Чем я могу помочь?» вы проявляете уважение к тому, кого хотите поддержать, вы еще и — что вполне объяснимо — делаете свою помощь более действенной и полезной. Моя Кэти всегда задает этот вопрос и внимательно выслушивает ответ, впрочем, так поступают все, кого я знаю. Я мог бы привести массу примеров, но, пожалуй, ограничусь всего двумя.

В 1996 году мы с Кэти отправились в длительный велопоход из столицы Кении Найроби к водопаду Виктория, это в Зимбабве. Наше путешествие длиной более чем в тысячу миль заняло примерно полтора месяца, и, поскольку все шло гладко, от начала до конца доставляло нам сплошное удовольствие. Конечно, мы путешествовали не в одиночку, а с группой, которая организовалась в Найроби, и нашими попутчиками оказались люди случайные, в большинстве своем британцы. В числе прочих там был один немного странный англичанин в возрасте за 60: долговязый и сухощавый, с необычайно бледной кожей и чудаковатыми манерами. Давайте назовем его Нельсоном. Его вид и манера держаться сразу подсказывали, что перед вами классический тип английского библиотекаря — собственно, он им и был. Когда мы достигли конечной точки нашего похода и разместились в отеле в окрестностях водопада Виктория, то решили в честь успешного окончания нашего приключения устроить праздничный обед. И вот мы заходим за Нельсоном, чтобы вместе спуститься в ресторан. Едва он появился на пороге номера, мы все сразу поняли, что он немного не в себе: Нельсон пошатывался и лепетал что-то невнятное, попросту говоря, бредил.

Наверное, решили мы, он уже начал праздновать и немного перебрал, и потому мы оставили его в номере — пускай проспится. Мы отправились в ресторан, но весь обед Кэти не переставала беспокоиться о Нельсоне и, толкая меня в бок, все твердила, что с ним явно что-то не так. И потому после обеда мы с Кэти решили проведать, как там Нельсон. Он открыл дверь, и Кэти сразу спросила: «Чем мы можем вам помочь? Похоже, вы чувствуете себя неважно». По той околесице, что мы услышали в ответ, сразу стало понятно, что что-то не так. То была мешанина из каких-то обрывков фраз и чисел, словно он играл в бинго14 или расставлял по полкам библиотечные книги. Но вот разум на миг вернулся к нему, и Нельсон произнес: «Мне плохо, все кружится, в голове пульсирует боль».

Кэти тут же потащила его в местную больницу и добилась, чтобы его без промедления осмотрел врач, что, учитывая местные порядки, само по себе тоже немалый подвиг. Выяснилось, что у Нельсона церебральная малярия, и это заболевание смертельно, если его вовремя не начать лечить. Доктор сказал Кэти, причем на полном серьезе, что она спасла Нельсону жизнь, вовремя доставив его в больницу, что еще чуть-чуть, и все кончилось бы очень плохо. Нельсона на вертолете отправили в Хараре в больницу, где ему была предоставлена вся нужная медицинская помощь. А ведь не спроси Кэти Нельсона, чем мы можем ему помочь, реши она вслед за нами, остальными, что причина его состояния и так понятна, и бедный Нельсон тихо умер бы в своем гостиничном номере.

Вторая история несколько менее драматична. Она произошла совсем недавно на работе у Кэти, и она и ее коллеги приняли в ней самое живое участие. Кэти работает специальным поверенным по вопросам образования на юридическом факультете Гарвардского университета. Вместе с коллегами и студентами-юристами Кэти защищает интересы плохо успевающих детей, которые имеют право на специальное образование, но не получают того, на что могут претендовать по федеральному законодательству и законам штата. И слишком часто бывает, что в подобных случаях врачи, представители школьной администрации или поверенные указывают детям и их родителям, в какой помощи те нуждаются. А вот Кэти с коллегами всегда дают себе труд уточнить, чего действительно хотят и в чем нуждаются дети и их родители, спрашивая: «Чем мы можем вам помочь?»

Один из их подопечных, назову его Робертом, обратился к Кэти, когда ему было 18 лет. Роберт вот уже два года не посещал занятия, и у него была лишь малая часть необходимых зачетов, чтобы окончить среднюю школу, но при этом он был одаренным учеником с очень высоким IQ.

Как выяснилось, Роберт страдал серьезной (хотя и не диагностированной) формой тревожности, и иногда страхи овладевали им до такой степени, что парализовывали волю. Когда Роберт был младше, ему часто приходилось пропускать занятия, а позже он вообще перестал ходить в школу, когда у его отца обнаружили прогрессирующую опухоль мозга. А поскольку мать Роберта работала с утра до вечера, все заботы о больном отце легли на плечи Роберта.

Школьная администрация сочла, что Роберт сознательно прогуливает занятия и просто не хочет учиться, а потому и посещать школу ему нет смысла. Представители администрации, считая, что помогают Роберту, посоветовали ему отчислиться и экстерном сдать тесты за среднюю школу. А поскольку для Роберта с его мозгами это не было бы трудно и его потом могли бы принять в муниципальный колледж15, это решение выглядело вполне очевидным благом.

Однако сам Роберт хотел вовсе не этого, что и выяснили Кэти с коллегами, внимательно слушая, что говорит парень. Сданные тесты за курс средней школы никак не помогли бы ему справиться с тревожностью. А кроме того, у Роберта были далеко идущие жизненные планы. Он хотел окончить среднюю школу с нормальным аттестатом и поступить не в двухгодичный муниципальный колледж, а в четырехгодичный, который дает полноценное образование. Он прекрасно понимал, что для него посещение школы станет трудным испытанием, поскольку он в свои 18 будет белой вороной среди гораздо более младших одноклассников. Однако Роберт был настроен крайне решительно.

Кэти и ее коллеги взялись за дело. Разобравшись, в чем камень преткновения, они убедили администрацию школы, что его пропуски занятий вызваны тревожным неврозом — заболеванием, которое необходимо лечить. В итоге Роберта зачислили в небольшую государственную школу, специально предназначенную для детей с эмоциональными отклонениями, и первый же учебный год он окончил на одни пятерки. И сегодня он уверенно идет к тому, чтобы с отличием завершить весь курс обучения. И все потому, что Кэти и ее коллеги спросили Роберта: «Чем мы можем тебе помочь?», — и не только спросили, но и внимательно выслушали его ответ и с уважением отнеслись к желаниям самого Роберта.

Если Кэти — натура чуткая, и природное чутье побуждает ее всегда спросить: «Чем я могу помочь?», то мне пришлось учиться постигать всю важность этого вопроса. Этот урок преподал мне один мой клиент, назовем его Патрик, камерунский журналист. Я работал юристом в Ньюарке в фирме Crummy, Del Deo.

Фирма учредила стипендии для студентов-юристов, специализирующихся на делах, представляющих общественный интерес, и стипендиатам, а я был одним из них, позволялось самостоятельно работать по делам такого рода на общественных началах. Для меня это было просто находкой, поскольку я был вправе сам выбирать, за какие дела мне браться. А дело Патрика по-настоящему увлекло меня.

Патрик добивался политического убежища в США. У себя на родине он однажды вел на государственном телеканале прямой репортаж о только что состоявшихся выборах и не побоялся сделать в эфире ряд смелых и довольно рискованных заявлений: ни много ни мало о том, что правительство позволило себе самые бессовестные подтасовки на выборах. Когда он добрался в студию, его уже поджидала полиция. Патрика арестовали и бросили в тюрьму, где многие месяцы подвергали жестоким пыткам. Несколько раз Патрик оказывался на грани смерти. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы мать Патрика каким-то чудом не ухитрилась подкупить одного из тюремщиков, и тот позволил арестанту сбежать. А дальше началась одиссея по странам и континентам, и после долгих мытарств он по поддельному паспорту въехал на территорию США. На пункте паспортного контроля документ Патрика вызвал подозрения, и ему пришлось признать, что паспорт фальшивый. Как ни пытался бедный Патрик объяснить, что он покинул родину из-за преследований и ищет политического убежища, его арестовали и отправили в центр содержания под стражей задержанных правонарушителей, расположенный в Ньюарке, где находились все нелегальные иммигранты, пойманные на границе США.

Одна правозащитная группа узнала о деле Патрика и взяла его под крыло, предоставив ему адвоката. Им, как вы догадываетесь, стал я. Я знал, что по закону претендент на статус беженца должен представить свидетельства своих «обоснованных опасений стать жертвой преследований». Я начал спрашивать Патрика, чтобы собрать факты и помочь ему выиграть дело. Работа шла медленно, да и сам процесс предоставления статуса беженца двигался черепашьими темпами. Процесс то и дело спотыкался о разные препятствия, и чем дольше он тянулся, тем больше Патрик впадал в уныние. Я-то считал, что мы, хоть и медленно, но идем к цели, а для бедняги Патрика это была бесконечная череда беспросветно тягостных дней.

Во время одной из встреч с ним я заметил, что, отвечая на мои вопросы, Патрик отделывается всего парой слов. Тогда я прервал беседу и участливо заметил Патрику, что сегодня он выглядит особенно подавленным. А потом (наконец-то) я спросил его, могу ли сделать что-нибудь, чтобы помочь. Он сказал: «Мне надо во что бы то ни стало вырваться отсюда. Меня убивает мысль, что я проделал такой долгий и трудный путь только для того, чтобы снова оказаться за решеткой». Конечно, я понимал, что арестантская доля не самый предпочтительный вариант для Патрика, да и кто же в здравом уме захочет подобного? Но со своей колокольни я рассуждал, что это не такая уж высокая плата за желанный статус беженца. Однако слова Патрика всколыхнули меня, я вдруг понял, что он чувствует все это время. Я принялся наводить справки, и выяснилось, что претенденту на статус беженца не обязательно дожидаться рассмотрения своего дела в центре временного содержания, если найдется семья, готовая принять его. Мы с Кэти при всем желании не могли взять Патрика к себе, поскольку сами жили тогда с новорожденным сыном в крохотной квартирке, и еще один человек просто физически не поместился бы у нас. Зато моя коллега и ее семья вызвались дать Патрику кров, а я на время отложил работу по делу о статусе беженца и начал хлопотать об освобождении его из центра временного содержания.

За какие-то две недели прошение Патрика об освобождении было удовлетворено, и он оказался на свободе в принимающей семье. Он прожил там несколько месяцев в ожидании, когда его дело будет наконец рассмотрено, а я тем временем пришел к верной мысли, что слушания в комиссии могут стать для Патрика — именно для него, а не для меня! — прекрасным шансом изложить свою историю. И с помощью коллеги мы стали готовить Патрика к тому, чтобы он убедительно рассказал ее.

В итоге Патрик получил статус беженца. Он нашел себе хорошую работу в Нью-Джерси и зажил новой жизнью. Спустя несколько лет Патрик пригласил меня стать шафером у него на свадьбе. Я спросил Патрика, почему он выбрал именно меня, и он ответил: «Потому что здесь ты стал моим первым другом. Ты выслушал меня».

Вопрос «Чем я могу помочь?» полезен еще и тем, что приглашает других осмыслить и высказать все, что волнует их, взглянуть в глаза своим проблемам. Иногда это мучительно трудно; вспомним, как трогательно все это описал Атул Гаванде16 в своей книге Being Mortal («Что такое быть смертным»). Он рассказал, какой трудный выбор встает перед больными с последней стадией рака, когда они должны сами решать, как проведут остаток жизни. Человеку неописуемо тяжело принять мысль, что он скоро умрет, а поскольку естественное призвание врача — спасать жизни, врачу и умирающему пациенту невероятно тяжело обсуждать, искренне и открыто, как последний хотел бы окончить свои дни. Но, как верно отмечает Гаванде, именно онкологические больные и их семьи больше всего нуждаются в ком-то, кто сочувственно и в то же время объективно направлял бы их, помогая пройти через предстоящее испытание. Когда я читал эту книгу, подумал: а что если в подобных обстоятельствах врач, прежде чем информировать пациента, какое еще лечение можно провести, задал бы вопросы, ответить на которые может только сам пациент: «Что вы сами хотели бы делать? Как хотели бы провести эти месяцы, возможно, последние в вашей жизни? Как вам удобнее всего принять такое решение — например, какие сведения помогли бы вам, кто еще мог бы участвовать в разговоре?»

Вопрос, чем вы можете помочь, так же хорошо срабатывает и в менее удручающих обстоятельствах, хотя и по тем же причинам. Спрашивая близких, чем вы можете им помочь, вы приглашаете их взять на себя часть ответственности за их проблемы. Именно поэтому такой вопрос полезно задавать друзьям, родным и коллегам. А особенную пользу приносит он, когда его задают детям и молодым людям, едва достигшим совершеннолетия, — в этом я убедился на собственном опыте.

Еще до учебы в школе права я одну зиму проработал в детской горнолыжной школе в Колорадо. А поскольку инструкторской подготовки я не имел, большую часть времени моей основной обязанностью было помогать ребятам с бытовыми вопросами и снаряжением. На уличные занятия в качестве инструктора для новичков меня выпустили, только когда большинство штатных инструкторов разъехались по домам на праздники. Я помогал персоналу готовить и подавать обеды, детям — надевать и снимать лыжные костюмы, вытирал носы, искал куда-то запропастившиеся перчатки и успокаивал родителей и детей. И еще чуть ли не бадьями готовил горячий шоколад. Наши ученики были совсем еще дети, и некоторые с трудом справлялись с новым и трудным для себя занятием, избытком новых необычных впечатлений и ощущений — совсем как мои собственные отпрыски, когда я начал обучать их горнолыжной науке. Мы, персонал школы, как могли старались помогать нашим ученикам, и часто это означало, что мы на все лады расспрашивали детей и строили разные предположения, что бы такого они хотели и могли сделать, чтобы почувствовать себя увереннее.

По большей части наши предложения принимались, хотя бывало, что подопечные, вместо того чтобы успокоиться, еще больше нервничали. Словно очевидная тщетность наших предложений заставляла их еще больше увериться в своей беспомощности и неуклюжести.

Вспоминается один особенно неподдающийся семилетний мальчуган, который страшно заупрямился и никак не желал после обеда идти на очередной лыжный урок. Я был заботлив, как наседка, в надежде сладить с его глупым капризом, я так и этак пытался убедить его одеться и отправиться на улицу: давай ты завяжешь ботинки, давай я помогу тебе натянуть рукавички, ну-ка, а где твои очки, и давай-ка обмотай шею шарфиком. Все было напрасно. С каждым новым моим предложением он артачился все больше и больше. Наконец, я совсем выбился из сил и устало сказал: «Ладно, будем считать, что тебе все это не подходит. Тогда, может быть, ты сам скажешь, чем мне тебе помочь?»

К моему удивлению, вопрос заставил мальчишку задуматься. Он растерянно посмотрел по сторонам и еле слышно вымолвил: «Я не наелся». Тогда я соорудил ему еще один сэндвич с арахисовым маслом и джемом и сидел рядом, пока он его уплетал. Оказывается, он действительно был голоден, этот мальчик, но я также подумал, что нужно было переключить его внимание. Сам того не ожидая, я своим вопросом, чем ему помочь, переложил груз ответственности на мальчишку: пускай сам определится, что ему не так и как устранить источник его беспокойства.

Я обнаружил, что это очень действенный вопрос, когда общаешься с детьми и когда работаешь с отстающими или неблагополучными студентами. В роли родителей (и педагогов) мы стараемся помогать нашим подопечным решать проблемы, малые и большие. И очень часто мы уверены, что лучше знаем, как нужно поступить, и предлагаем свой выход из положения, а то и целый букет разнообразных выходов и решений проблемы. Тем не менее бывают случаи, когда предложенные нами решения лишь усиливают беспокойство или неуступчивость со стороны ребенка или учащегося, точно так же, как было с тем мальчиком в горнолыжной школе. А попробуйте вместо этого терпеливо и не перебивая выслушать рассказ самого ребенка (учащегося) о том, что его беспокоит или огорчает, а затем спросите, чем ему помочь, и вы увидите, что разговор сразу повернет в другое русло. Во всяком случае, мои дети от такого вопроса обычно замолкают: они переключаются на размышления, могу ли я и вправду помочь им, и если да, то чем. Правда, в большинстве случаев они приходят к выводу, что ничего реального я сделать для них не в силах. Однако сам их ответ указывает, что они уже начали самостоятельно искать решение проблемы. Ведь они больше всего нуждались в том, чтобы дать выход своим чувствам, увидеть, что вы им сопереживаете, и самостоятельно придумать, как выйти из положения.

Не только дети нуждаются в том, чтобы излить душу. Например, моя кузина Трэйси, забавная и при этом по-житейски мудрая, однажды поделилась со мной, что как-то раз вернулась домой с работы после особенно трудного и нескладного дня и начала жаловаться своему бойфренду. А тот, не потрудившись до конца выслушать ее, полез с советами, что она должна сделать, чтобы решить свои проблемы. По словам Трэйси, это ее сильно взбесило. «Вот уж чего мне хотелось в последнюю очередь, — объяснила она, — так это чтобы он решал мои проблемы. Я всего-то и хотела от него, чтобы он выслушал меня и посочувствовал, что у меня выдался такой паршивый денек».

Когда спрашиваешь друга, близкого человека или коллегу, чем ему помочь, то тем самым показываешь ему, что не пытаешься за него решить его проблему и не выдвигаешь предложений, как это сделать. Напротив, этот вопрос подтверждает, что у него действительно возникла проблема, и дает понять, что, если понадобится, вы готовы прийти на помощь. Это одновременно проявление и дружеского участия, и сопереживания, а порой только это человеку и нужно. Проще говоря, в некоторых случаях вы помогаете уже только тем, что спрашиваете, чем помочь.

И, наконец, спрашивая коллегу, друга или близкого человека, чем конкретно мы можем ему помочь, мы показываем, что находимся с ним в равном положении и в данном разговоре, и в отношениях вообще. Это настраивает нас на открытость, как и должно быть, а также на готовность признать, что у человека, которому вы предлагаете помощь, есть представление, как это сделать. По большому счету, вы просите его поделиться проблемами в той мере, в какой это нужно, чтобы вы могли оказать ему дейст­венную помощь. В этом смысле вопрос «Чем я могу помочь?» — это своего рода приглашение завязать настоящие искренние взаимоотношения, которые строятся на равенстве и взаимности.

Сам я в полной мере оценил это свойство вопроса «Чем я могу помочь?», когда на несколько месяцев отправился волонтером в сельскую глубинку штата Кентукки как раз после работы в горнолыжной школе в Колорадо и перед поступлением на юридический факультет. Я записался в католическую волонтерскую организацию, воображая, как буду обходить дома в аппалачских деревушках и предлагать жителям свою посильную помощь. Сейчас уже не вспомню точно, что побудило меня податься в волонтеры, но уверен, что в определенной мере мной двигал тот самый комплекс спасителя. Стыдно признаться, но в то время я, видимо, искренне думал, что в свои 19 лет, не имея никакого опыта в этом деле, смогу чем-то помочь сельским беднякам Аппалачей.

К моему удивлению, меня не послали ходить по домам с предложением помощи, а определили на работу в маленький приют для детей-инвалидов. Большинство из них были еще совсем малыши и из-за серьезных недугов не могли жить нормальной жизнью. Похоже, мало кому из них суждено было дожить до подросткового возраста. Тем разительнее выделялась на общем фоне энергичная и жизнерадостная девочка-подросток с синдромом Дауна, назовем ее Синди.

Как только я переступил порог приюта, опрятного, светлого и уютного одноэтажного строения вроде ранчо, девочка Синди подбежала ко мне и схватила за руку. «Ты хорошенький», — сказала она мне. Я не нашелся, что ответить, и, пока стоял столбом, Синди сама продолжила разговор: «Знаешь, Джим, ты такой смешной». С тех пор каждое утро, когда я приходил в приют, Синди подбегала ко мне, хватала за руку и выдавала ту или иную разновидность своей исходной оценки моей персоны: «Джим, ты хорошенький. И ужасно смешной».

Большую часть дня я занимался тем, что помогал ухаживать за малышами: купать, одевать, кормить и занимать. Малочисленный штат приюта с благодарностью принимал мою помощь, меня терпеливо обучали всему, что мне следовало знать и уметь. В целом малышам требовался довольно простой и несложный уход, если не считать одного мальчика, которого кормили через трубочку, и эту трубочку — зонд для искусственного кормления — надо было регулярно промывать. Одна из нянечек показала мне, как это делается, но в первый раз, когда мне пришлось самостоятельно заняться этим, я сильно нервничал, боясь, как бы не поранить малыша. Синди заметила мою беспомощность, подошла и принялась сама промывать трубочку. Я в удивлении оглянулся на находившуюся тут же нянечку, взглядом спрашивая, можно ли это, и она, улыбнувшись, утвердительно кивнула в ответ. А Синди в это время уверенно проделывала все нужные манипуляции и попутно объясняла мне, что это совсем не трудно.

Это тогда я вдруг обратил внимание, что Синди прекрасно знает, не хуже, чем приютский персонал, как и чем помогать каждому из малышей. Она знала, какую еду они любят, как удобнее всего для них поднимать их из инвалидных кресел, чтобы помыть или переодеть, как не сделать им больно, расчесывая волосы, какие песенки они любят слушать… Синди стала мне наставником и толково направляла мои действия. Малыши не умели или не могли говорить, и потому я не мог спросить у них самих, чем мне помочь им. Зато я всегда мог спросить об этом у Синди или просто следовать ее примеру.

Одна девчушка в приюте особенно тронула мое сердце, назовем ее Сьюзи. Совсем еще кроха (ей не исполнилось и двух лет), Сьюзи была чудо как хороша. Изумительные широко распахнутые синие глаза, милые ямочки на щеках, вьющиеся светлые локоны и приветливая улыбка каждому, кто посмотрит на нее. Из-за травмы спинного мозга Сьюзи не могла сидеть. Вдобавок она страдала глухотой. Вообще же Сьюзи была очень тихой малышкой. Но стоило вам посмотреть на нее, как она сейчас же обращала на вас свой пытливый взгляд, словно желала как можно лучше изучить ваше лицо. Я не слишком хорошо понимал, чем развлечь или порадовать девочку. Однажды утром Синди заметила, что я стою возле кроватки Сьюзи, подошла, взяла мою руку и вложила в маленькие пальчики Сьюзи. Та схватила мою руку и принялась гладить ею свою щечку, радостно улыбаясь. «Ей это нравится», — пояснила тоже радостно улыбающаяся Синди.

Сказать, что в приюте я большему учился сам, чем приносил пользу своей помощью, означало бы сильно недооценить первое и несправедливо преувеличить второе. И хотя я пошел в волонтеры не за опытом, именно его я в результате и приобрел. В этом приюте я крепко усвоил, что нельзя недооценивать тех, у кого есть особенности развития, как у Синди. Эти особенности не помешали ей рассказать мне о малышах, которым я старался помочь, и она не только с готовностью взяла на себя роль моей наставницы, но и стала мне другом. Это воспитанники приюта и ухаживающие за ними сестры показали мне, что даже в обстоятельствах глубоко трагических всегда найдется место для хоть и маленьких, но радостей. За каждым приютским малышом стояла своя разрывающая сердце история, и тем не менее приют не производил впечатление места мрачного и унылого. Напротив, казалось, вся его атмосфера проникнута любовью и искренней заботой.

Пожалуй, главное, что открыла мне работа в приюте, — это что такое принятие и смирение. В моих силах было всего лишь развлекать и занимать малышей, помогать кормить и обихаживать их. Но сделать для них что-то большее было не в моих возможностях. Я понимал, что мне не дано кардинально изменить их судьбы, как это не дано никому на свете. И потому я просто следовал примеру Синди и сосредоточивался на одном дне, нынешнем моменте и том маленьком воспитаннике, которому в данный момент старался помочь. Я старался чем мог облегчить им жизнь, и если удавалось, то скрасить ее маленькими радостями.

Этот урок дался мне мучительно, но в то же время раскрыл глаза на многое, о чем я раньше не имел представления; став частью меня, он с тех пор не отпускает меня. Не отпускает до такой степени, что я даже попросил своего друга Роджера, вместе со мной побывавшего волонтером в Кентукки, чтобы он на нашей с Кэти свадьбе прочитал стихотворение Роберта Фроста17 «Весенняя молитва» — там, в Кентукки, это стихотворение впервые попалось мне, и в нем Фрост, на мой взгляд, очень точно передает все то, чему научили меня добрая Синди и другие маленькие обитатели приюта.

Вот первая строфа:

Дай радость нам цветения садов,

Не дай нам тяготиться тем, каков

Созреет урожай, и сохрани

Весны недолгой беззаботной дни18.

В следующих двух строфах поэт призывает читателя впустить в сердце прелесть цветущего сада и бесхитростные приметы весеннего дня, когда радостно гудящие пчелы собирают с цветков нектар, а быстрый стриж «что, выйдя из лихого виража, просыплет цвет, прорвет пчелиный рой и вновь замрет меж небом и землей»19.

Четвертая, заключительная, строфа звучит так: