Погодите, как вы сказали?

Впервые в жизни вопрос «Погодите, как вы сказали?» вырвался у меня за несколько мгновений до того, как появился на свет мой сын Уилл.

Мы с Кэти, хотя и ждали нашего первого ребенка, пребывали в уверенности, что вдоль и поперек изучили процесс родов и во всех мелочах представляем себе, что такое схватки и потуги. Мы исправно ходили на курсы для будущих родителей, тренировали правильное дыхание, смотрели все положенные видеоролики. И когда 25 февраля 1996 года настал момент икс и у Кэти отошли воды, мы считали себя полностью готовыми к предстоящему.

Мы прибыли в нью-йоркскую больницу Ленокс Хилл, и нас проводили в родзал, обставленный и убранный не хуже, чем номер в Marriot. У Кэти это была первая беременность, и потому она не могла наверняка сказать, начался ли уже активный родовой процесс или нет. Да, она ощущала кое-какие умеренные боли, но опытные медсестры посчитали, что у нас еще много времени. Мы бродили по больничным коридорам в надежде ускорить процесс, Кэти улыбалась и лишь иногда легонько морщилась от боли. В какой-то момент к нам подошла пожилая медсестра и с чисто нью-йоркской фамильярностью сказала Кэти: «Знаешь, дорогуша, чего тебе не хватает? Настоящих схваток!»

Они начались спустя примерно десять часов. И их уж было ни с чем не спутать. Однако проблема заключалась в том, что дальше схваток дело никак не шло, и через какое-то время для Кэти и нашего сына Уилла начались настоящие мучения. Но вот вошел доктор и невозмутимо сообщил, что нас пора переводить в другое помещение. Такого наш первоначальный план не предполагал, однако мы отправились за ним без единого вопроса, что само по себе, учитывая тему этой книги, не лишено некоторой иронии.

Другое помещение представляло собой операционную: из наших уютных апартаментов а-ля гранд-отель мы угодили в залитую ярким светом стерильную и холодную камеру с кафельными стенами. Здесь нас уже поджидала бригада фельдшеров и медсестер. Я остался стоять у кровати, на которую положили Кэти, а тем временем доктор очень спокойно объяснял ей, что младенца фактически «заклинило на выходе», вероятно, из-за того, что у него очень большая голова, и что они намерены помочь ему. Затем доктор спросил, какой вариант родовспоможения мы выбираем, наложение щипцов или вакуум? Кэти закричала: «Что угодно, но пусть это прекратится!» Ее слова не содержали прямого ответа на вопрос, однако я решил не заострять на этом внимания. А вместо этого сказал, что доктору, должно быть, виднее, что выбрать, учитывая, что мы с Кэти в этом деле абсолютные новички. Доктор сделал выбор в пользу вакуума.

Не успел я оглянуться, как возле меня вырос какой-то человек, представившийся врачом. Он принялся объяснять совершенно спокойным тоном, что собирается надавить всей рукой, от локтя до запястья, на живот Кэти и фактически выдавить младенца, «примерно как косточку из оливки». Отчетливо помню, что когда он положил свою руку поперек живота Кэти и для упора крепко ухватился пальцами за противоположный рельс кровати, я подумал, что на курсах для беременных ни разу даже не упоминали о такой процедуре и мы ни разу не видели ни в одном из всех многочисленных роликов ничего похожего на «выдавливание косточки из оливки».

Но все, на что я оказался способен в тот критический момент, это произнести: «Погодите, как вы сказали?»

Вместо ответа доктор принялся давить всей рукой на живот Кэти. Она вежливо отметила, что это причиняет ей легкое неудобство, а если точнее, заорала: «Отвали от меня, не то убью!» И почти тотчас же Уилл повел себя в точности как оливковая косточка — выскочил наружу.

Вообще-то я услышал вопрос «Погодите, как вы сказали?» задолго до того, как сам произнес его в операционной. Один из моих однокашников и соседей по комнате в кампусе Кит Флэвелл задавал этот вопрос всегда и всем. Славный и дружелюбный канадец Кит временами с трудом понимал, что говорят однокурсники, в том числе и я. И у него выработалась почти рефлекторная привычка реагировать этим своим «Погоди-ка, как ты сказал?» на любые наши разговоры, чаще всего содержавшие утверждения в диапазоне от слегка неправдоподобных до откровенно бредовых. К тому же, насколько я помню, так спрашивал только Кит и никто другой, это был его коронный вопрос.

Потом мне кто-то говорил, что у канадцев это очень распространенный вопрос, но у меня никак не получалось выяснить, был ли он таким же распространенным в середине 1980-х годов, когда учились мы с Китом. Так что по большому счету я не могу точно указать, где или когда этот вопрос прозвучал в первый раз. Кто его знает, может, это наш Кит положил начало международному тренду?

После выпуска наши с Китом пути разошлись, и его коронный вопрос на некоторое время исчез из моей жизни. Правда, Кэти нет-нет да и задавала его, переняв в свое время от Кита, но я ни разу не слышал этого вопроса ни от кого другого. Затем, лет десять назад, наш сын Уилл тоже начал задавать этот вопрос, что, впрочем, закономерно, учитывая его корни. Замечал я это и за его друзьями. А потом буквально в одночасье что-то произошло, и я стал слышать этот вопрос повсюду: куда бы я ни пришел, кто-нибудь обязательно да задавал его. На сегодняшний день он служит своего рода связкой в повседневных разговорах, особенно среди молодежи до тридцати, хотя определенно он в ходу не только у миллениалов.

Сторонники традиционной грамматики могут сетовать на распространенность этого вопроса, особенно возражая против чрезмерного злоупотребления сорным словечком «погодите». Другие могли бы пойти еще дальше и выставить этот незамысловатый вопрос очередным свидетельством деградации языка и упадка цивилизации. Впрочем, критики всегда найдут, что покритиковать, а вот скептики в данном случае ошибаются, поскольку «Погодите, как вы сказали?» — вопрос поистине замечательный. Этот обманчиво простенький вопрос имеет принципиальное, если не сказать основополагающее значение, в чем вы немедленно убедитесь, стоит вам в полной мере оценить возможности его применения.

Вопрос «Погодите, как вы сказали?» отличается необычайной гибкостью применения, чем, по-видимому, отчасти и объясняется его популярность. Ему можно придать разный смысл и интонирование в зависимости от потребностей конкретной ситуации. Например, заданный спокойным тоном, вопрос «Погодите, как вы сказали?» можно использовать всего лишь как просьбу к собеседнику повторить только что сказанное, а вам это даст время собраться с мыслями, поскольку его утверждение или предложение удивило вас и вам трудно сразу поверить в него. Другой пример: растянутое «погоди-и-и-те», сопровождаемое отрывистым «как», — это хороший способ выразить неподдельное недоверие к словам собеседника. Это примерно то же самое, что корректное «Вы действительно сказали, что…» или «Вы меня разыгрываете?». Обратный вариант, когда за коротким «погодите» следует протяжное «ка-а-а-к», можно применить в ответ на просьбу сделать что-либо, на ваш взгляд, совершенно неприемлемое, и это позволит ясно выразить свои подозрения и скепсис насчет мотивов собеседника или категорическое несогласие с его просьбой.

Именно с вышеописанной интонацией этот вопрос чаще всего пускают в ход мои дети в наших с ними разговорах. Обычно они задают его, когда разговор достигает того пункта, где я предлагаю им выполнить одну-две из их домашних обязанностей. В их восприятии мои речи звучат примерно как «бла-бла-бла, а сейчас я прошу тебя прибрать у себя в комнате». И ровно в этот миг я неизменно слышу: «Погоди, ка-а-ак ты сказал? Ты сказал прибрать? У меня в комнате?»

Вопрос «Погодите, как вы сказали?» числится первым номером в моем списке жизненно важных, поскольку это действенный метод призвать собеседника внести ясность в то, что он сказал. А ясность — это первый шаг к истинному пониманию чего угодно, будь то идея, мнение, убеждение или деловое предложение. (Только имейте в виду, что задать этот вопрос в ответ на предложение руки и сердца не самая лучшая идея.)

Это «погодите», предшествующее вопросительному «как», может показаться всего лишь бесполезным словом-паразитом. Но я придаю ему решающее значение, поскольку оно служит напоминанием вам (и вашим собеседникам тоже), что полезно приостановить беседу и убедиться, что вы правильно понимаете то, что было сказано. А то мы слишком часто не даем себе труда взять паузу и прояснить смысл услышанного, считая, будто уже все понятно, хотя на деле это не так. Тем самым мы упускаем возможность постичь значение идеи, утверждения или события во всей полноте. Вопрос «Погодите, как вы сказали?» — отличный способ выявлять такие возможности и пользоваться ими.

Расскажу одну историю, она произошла много лет назад, когда мы с Кэти и пара наших друзей отправились отдохнуть в Норвегию: нашей целью были турпоходы и каякинг. Там мы повстречали старого приятеля: он работал на турбазе пилотом легкомоторного самолета, проводил для туристов обзорные полеты по окрестностям и доставлял их на отдаленные туристические стоянки. Услышав, что мы собираемся в поход к одному из фьордов, он спросил, можем ли мы прихватить с собой одного из его клиентов, девятнадцатилетнего японца, желавшего увидеть именно этот конкретный фьорд. Мы согласились, и на следующий день парень отправился в поход вместе с нами.

Его английский оставлял желать лучшего, а наш япон­ский, понятное дело, вообще был на нуле, так что по дороге к фьорду мы почти не разговаривали. Когда мы подъехали к месту, наш новый товарищ резво выскочил из машины и вытащил из рюкзака обложку музыкального альбома. Затем он принялся перебегать с места на место, причем всякий раз проделывал одно и то же: то попеременно оглядывал открывавшийся вид на фьорд и высокую гору, что виднелась в отдалении, то внимательно смотрел на обложку альбома, словно сравнивал их. Потом перебегал на другое место, и все повторялось. Мы наблюдали за ним в немом удивлении, время от времени недоуменно переглядываясь, и вскоре начали опасаться, что с ним творится что-то неладное.

Когда он наконец прекратил беготню и мы смогли подойти к нему, то увидели, что на обложке, которую он так внимательно рассматривал, изображен пейзаж, очень похожий на окружающий: фьорд и высокая гора в отдалении. А обложка была от диска с записью симфонии норвежского композитора Эдварда Грига. И тут до нас дошло, что на обложке помещено фото именно того места, где мы находились, а наш спутник пытался найти точку, с которой когда-то была сделана фотография. Он объяснил, что это была мечта всей его жизни — оказаться в этом самом месте, и он потратил все свои сбережения, чтобы поехать в Норвегию.

Тогда-то Кэти и задала ему сакраментальный вопрос: «Погодите, как вы сказали?» Из объяснений парня мы узнали, что он вырос в крохотной квартирке в Токио и его детство было тяжелым и безрадостным. Единственной отдушиной была симфония Грига: под эту музыку он отрешался от житейских горестей и мечтал, что когда-нибудь обязательно посетит чудесное место, изображенное на обложке его любимого альбома. Для него это было самое прекрасное место в мире. Конечно, мы далеко не сразу уловили суть его рассказа, но Кэти своим вопросом «Погодите, как вы сказали?» дала ему понять, что он интересен нам как личность, и вызвала в нем желание поделиться своей историей. А ведь она и впрямь оказалась интересной и трогательной.

Обратиться к собеседнику с вопросом «Погодите, как вы сказали?» — это еще и хороший способ избежать скоропалительных суждений. Слишком часто мы раньше времени соглашаемся или не соглашаемся с собеседником или идеей, не предприняв должных усилий, чтобы до конца уяснить себе точку зрения или вникнуть в выдвинутую теорию. Наши публичные разговоры, и особенно общение в социальных медиа, нередко выглядят как игры, где нужно выбрать ту или иную сторону или группу единомышленников. Мы читаем или слушаем какую-то информацию, одним махом составляем суждение, а тех, у кого другое мнение, игнорируем, решив, что они ничего не понимают или вредничают. Дай мы себе больше времени осмыслить идеи или точки зрения, особенно новые и очень смелые, мы проявляли бы меньше пренебрежения к ним, а вот любопытства — гораздо больше.

Даже если вы, глубоко вникнув в идею или точку зрения, все равно остаетесь при своем мнении, то, скорее всего, отнесетесь с большим уважением к тому, кто их высказал, чем если бы не потрудились разобраться.

В любом случае, если вы правильно поняли суть идеи или довода, это как минимум поможет вам составить обосно­ванное суждение о них. Я постиг эту истину, наблюдая, как разбирает дела судья Верховного суда США Джон Пол Стивенс, один из величайших виртуозов допроса среди всех, с кем я сталкивался на профессиональном поприще. Счаст­ливая возможность видеть в деле судью Стивенса выпала мне, когда я работал под началом главного судьи Верховного суда США Уильяма Ренквиста7. Такое место — хрустальная мечта любого начинающего юриста, особенно если он одержим страстью задавать вопросы, главным образом потому, что нам разрешалось присутствовать на заседаниях во время прений сторон. На рассмотрение каждого аргумента выделяется один час — по 30 минут для каждой из сторон. Если не брать в расчет судью Томаса, а он прославился тем, что почти никогда ни о чем не спрашивал, судьи Верховного суда обычно так и засыпали адвокатов вопросами. Нередко бывало, что судьи раскрывали суть своих доводов, формально обращая их к адвокатам, но фактически больше адресуя своим коллегам по судейской скамье, нежели представителям сторон, которые в данный момент выступали перед судом.

Но не таков был стиль Стивенса. Хотя я ни разу не слышал, чтобы он дословно произносил «Погодите, как вы сказали?», в сущности, именно этот вопрос он методично, раз за разом обращал к адвокатам. Задавая один и тот же вопрос в разных формулировках, судья Стивенс добивался от адвоката полной ясности в ключевом пункте, на котором держалась выстроенная тем позиция по делу. Судья Стивенс проделывал все это с чрезвычайной учтивостью, почти нежно. Его манере изъясняться были одинаково чужды и пафос, и намеренная язвительность, которые были свойст­венны некоторым из его коллег, в частности судье Скалиа. Напротив, беря слово, Стивенс неизменно начинал с учтивого: «Адвокат, прошу извинить, что прервал вас, но можно ли попросить вас прояснить один пункт?»

И можно было не сомневаться, что последовавший за этим вступлением вопрос ударит по самому слабому месту в аргументации адвоката, — здесь у судьи Стивенса практически не бывало осечек. Обращаясь к адвокату с просьбой взять паузу в изложении позиции и разъяснить ее ключевой пункт — это мог быть определенный факт или положение в статье закона, — судья Стивенс обычно четко показывал, что в аргументации адвоката есть проблема, иногда достаточно крупная. Судья Стивенс имел обыкновение вмешиваться в ход рассмотрения дела чаще, чем его коллеги. Он задавал вопрос, центральный для позиции адвоката, и он был таков, что только удовлетворительный ответ мог дать шанс на благоприятный исход дела. Если адвокат затруднялся вразумительно ответить, судья Стивенс объяснял, почему с такой аргументацией тот обречен проиграть дело. И поскольку Стивенс всегда начинал с того, что просил разъяснений, это давало ему возможность впоследствии веско и аргументированно выносить то решение, которого, как он считал, требует рассматриваемое дело.

Пример судьи Стивенса и его подход к постановке вопросов иллюстрируют ту непреложную истину, что почти во всех случаях полезнее сначала задать вопросы, чтобы прояснить позицию, а уж потом выдвигать свои доводы. Прежде чем бросаться на защиту чьей-либо позиции, потрудитесь задать вопрос «Погодите, как вы сказали?». Иными словами, дознание всегда должно предшествовать защите.

Не спорю, все это намного проще говорить, чем делать. В прошлом году мне и моим коллегам посчастливилось побывать на мастер-классе, который провел у нас Ракеш Хурана, профессор Гарвардской школы бизнеса, а сейчас декан Гарвард-колледжа. У нас с коллегами заведено ежегодно приглашать лучших преподавателей Гарварда для проведения у нас в высшей педагогической школе мастер-классов: так мы заостряем внимание на необходимости высококачест­венного преподавания в масштабах всего университета. Приглашенные преподаватели дают уроки, а затем рассказывают, какие ставили перед собой цели и почему. Проведенное Ракешем занятие показало нам, как блестяще он владеет методом кейсов — обучения на примере анализа конкретных случаев из практики, — который обычно используется в школах бизнеса.

На своем мастер-классе Ракеш Хурана представил нам кейс, основанный на реальном случае из бизнес-практики. Главными действующими лицами были некие Дженни, Ли и Пит. Молодая привлекательная Дженни, компаньон небольшой фирмы по связям с общественностью, принадлежащей Ли, старается заключить сделку с потенциальным клиентом, голландцем по имени Пит. На ответственный обед с Питом Дженни приглашает Ли, и это будет первый раз, когда Ли встретится с Питом. Во время обеда Пит несколько раз упоминает, как это замечательно, что ему довелось работать с Дженни, и всякий раз выражает восхищение привлекательностью и обаянием Дженни. Ли ни словом не реагирует на комплименты Пита в адрес Дженни, а та тоже делает вид, что не замечает их. Все, что делают Ли и Дженни, это просто стараются не дать разговору выйти за пределы обсуждаемых деловых вопросов. Пит спрашивает, можно ли надеяться, что Дженни будет лично участвовать в намечающемся проекте, и Ли заверяет его, что да, Дженни обязательно будет работать на проекте вместе с другими сотрудниками фирмы. Но вот обед подходит к концу, и Пит, делая жест в сторону Дженни, сообщает Ли, что получил огромное удовольствие от обеда, поскольку никогда не упускает случая пообедать с такой красоткой.

После того как Ракеш изложил этот кейс, дискуссия на нашем мастер-классе поначалу вращалась вокруг Дженни, вставшей перед ней дилеммой и тем, как ей следовало ее разрешить. Возможно, Дженни должна была прямо сказать Питу, что его высказывания в ее адрес носят сексистский характер, несмотря на риск оттолкнуть клиента и провалить сделку? Или она должна была в интересах бизнеса не подавать виду, что слова Пита задевают ее? В нашем обсуждении мы также уделили много внимания поведению Ли и той роли, которую Ли следовало сыграть в этой ситуации. Ауди­тория — а я полагаю, что на данный момент и вы тоже — имела много чего сказать про Ли, и притом плохого больше, чем хорошего. Многие утверждали, что он должен был заступиться за свою юную протеже Дженни, а не оставлять ее без поддержки перед слишком увлекшимся клиентом.

В этот момент в нашу дискуссию вмешался Ракеш, притворившись, будто только что вспомнил одну важную деталь, которую «совершенно случайно» забыл упомянуть ранее: «Ах, простите, ради бога! Как-то вылетело из головы сказать вам, что Ли — это женщина». Тут он сделал паузу, чтобы до нас хорошенько дошел этот существенный факт, который никто из нас не удосужился прояснить, когда Ракеш излагал суть кейса. Все, кто был на мастер-классе, включая и вашего покорного слугу, дружно разинули рты, а потом в один голос воскликнули: «Погодите, как вы сказали?!» Затем по аудитории прокатились робкие смешки: это мы сообразили, что как дураки кинулись судить о поведении Ли, исходя из общего убеждения (заблуждения), что Ли — мужчина. Кто же еще? Хотя нам и в голову не пришло сначала уточнить пол этого самого Ли.

Именно эту мысль и старался донести до нас умница Ракеш. Мы предположили, что есть все основания осудить поведение Ли. Однако Ракеш научил нас не поддаваться излишней уверенности и показал, как пристрастны мы были в наших доводах и суждениях, в основе которых лежали ложные допущения. Возможно, вы по-прежнему осуждаете поведение Ли, но очевидно, что куда лучше судить кого-либо, располагая всей полнотой фактов. Такой урок я запомню надолго и уверен, что он того заслуживает.

Помнить о нем особенно полезно в сложных ситуациях, возникли они у вас дома или на работе. В тяжелом разговоре или в ситуации, когда страсти накалены, очень сложно вынырнуть из волны захлестывающих эмоций и выяснить, всеми ли фактами вы располагаете, чтобы сделать справедливые выводы. Ведь это просто — слишком просто — давать волю чувствам и реагировать, руководствуясь больше своими представлениями о ситуации, чем фактами. Напоминайте себе, что должны задать вопрос «Погодите, как вы сказали?». Он, словно страховочный барьер, не позволит вам сделать скоропалительные выводы.

Вопросом «Погодите, как вы сказали?» вы помогаете внести ясность в мысли не только себе, но и собеседникам. Когда ты родитель, очень полезно в разговоре со своими отпрысками перехватывать инициативу и спрашивать: «Погоди-ка, как ты сказал?» Читатели, у которых есть дети, по опыту знают, что те порой грешат тем, что мы, чтобы не быть к ним чрезмерно строгими, назовем ошибочными суждениями. Дети могут недооценить опасности и цену приключений, которые затевают с друзьями вдали от ваших глаз. Они могут ошибиться, оценивая, сколько времени уйдет на выполнение какого-нибудь дела. Но что гораздо серьезнее, они могут в силу своей неуверенности или уязвимости неправильно оценить собственное место в жизни, не разглядеть и не осознать свои сильные стороны или привлекательность для других людей.

Впрочем, взрослые тоже нередко склонны совершать такие ошибки. Например, люди, неуверенные в себе, привычно и повседневно строят неверные предположения и далекие от истины умозаключения, убеждая себя, будто им не хватает компетентности, обаяния или способностей, чтобы успешно строить профессиональную карьеру или отношения. Если вы видите, что ваш ребенок, друг или кто-то из родных явно недооценивает себя, соответствующая разновидность вопроса «Погоди, как ты сказал?» поможет выявить эти его ошибочные представления и выводы о самом себе, и тогда вы сможете напрямую сосредоточить на них разговор. Более того, используйте в подобном диалоге подходящую разновидность второго насущного вопроса — «Хотелось бы знать, с чего ты решил, что ты такой?» — и этим вы побудите близкого человека пересмотреть его представления. Не сказать, что такого рода разговоры всегда легко даются, но они так же жизненно важны, как и вопросы, которые побуждают начать их.

Еще хотел бы сказать пару слов о важном умении внимательно слушать собеседников. Когда выступаешь в роли слушателя, нужно быть очень внимательным, чтобы не пропускать вопросы, по смыслу означающие «Погодите, как вы сказали?». В процессе общения с друзьями, родными или коллегами какие-то наши реплики неизбежно вызывают у них возражения или критику, и в ответ на их негативную реакцию очень легко немедленно завести спор, чтобы защитить свою точку зрения. И хорошо бы в такие моменты помнить, что человеку, который возразил тебе или принял твои слова в штыки, может быть, всего-то и нужно, что лучше понять, почему ты сказал то, что сказал, и что тебя к этому побудило.

Такой подход к вопросам — это, по существу, та же манера сначала расспросить собеседника, а уж потом вступать с ним в полемику. Главное — не позволять себе ввязаться в спор, скорее всего, бесплодный, пока ты полностью не изложил свои суждения. И потому в следующий раз, когда в ответ на свой совет или предложение вы услышите «Это какая-то нелепость» или «Трудно придумать более глупую идею», напомните себе, что, может быть, это и есть разновидность вопроса «Погодите, как вы сказали?» и вас всего лишь просят подробнее объяснить вашу мысль. Возможно, после того как вы разъясните, что имели в виду, собеседники все равно останутся при своем мнении, но едва ли все еще будут считать вашу идею смехотворной или глупой.

Одним словом, «Погодите, как вы сказали?» — это вопрос первой необходимости, поскольку на нем основана способность постигать суть, а это, в свою очередь, залог жизни полнокровной и созидательной, получения радости и удовлетворения от каждого дня. Чем лучше понимаешь людей и идеи, с которыми тебя сталкивает судьба, тем больше богатств и красок открывает перед тобой мир. А кроме того, те, кто культивируют в себе привычку сначала выяснять суть, а уж потом составлять суждения, ограждают себя от беспочвенных конфликтов и укрепляют узы с теми, кто их окружает. И это не такая уж малая награда за вопрос, на вид простой и безыскусный.

Глава 2

Хотелось бы знать…

Народная мудрость гласит, что любопытство до добра не доведет, а вот кошке оно и вовсе вышло боком. Но опыт подсказывает мне, что скорее верно прямо противоположное.

Вскоре после нашей с Кэти женитьбы мы некоторое время жили в Нидерландах, а это, как всем известно, страна каналов. Как большой любитель бега, я каждое утро совершал пробежки. Во время одной из них я отправился в парк за несколько километров от нашей квартиры и там, пробегая через покрытое травой поле, вдруг заметил, что впереди травяной покров почему-то меняет оттенок с густо-зеленого на светло-изумрудный. Вместо того чтобы задаться вопросом «Хотелось бы знать, почему трава впереди другого цвета, чем та, что у меня под ногами?», я безрассудно устремился вперед.

И только с разбега нырнув в канал, я сообразил, что этот изумрудный ковер — никакая не трава, а самые натуральные водоросли. Впрочем, это было запоздалое открытие: когда я восстановил контакт с действительностью, то уже торчал по пояс в воде, весь облепленный мерзкой зеленой тиной, и старался оценить степень полученного телесного ущерба, исподтишка оглядываясь, не заметил ли кто моего конфуза. Затем я кое-как выбрался на земную твердь, слава богу, целый и невредимый, если не считать подмоченного самолюбия — увы, несколько свидетелей моего падения отпустили в мой адрес реплики, которые в приблизительном переводе с голландского означали: «Вот умора так умора! Ты, малый, летел прямо в канал!» В довершение всего мне пришлось пробежать несколько километров до дома в мокрой и грязной одежде, повергая в изумление прохожих своим живописным нарядом, который делал меня похожим на незадачливое морское чудище по имени Зигмунд из популярного в 1970-е годы телешоу для детей8.

Это приключение натолкнуло меня на еще один важнейший вопрос: «Хотелось бы знать…» (Как вариант: «Вот интересно…») Не спешите возражать мне, я и сам знаю, что, строго говоря, это не совсем вопрос. Скорее это прелюдия к целой серии вопросов. Во всяком случае, для вопросов двух категорий: «почему» и «а что если». В этой главе мы рассмотрим обе категории, объединив их в одну тему, а именно сосредоточимся на вопросах «Хотелось бы знать почему?» и «Хотелось бы знать, а что если…»

Первый позволяет нам сохранять интерес к окружающему миру, и он очень пригодился бы мне во время курьезной пробежки. Спрашивая себя «Хотелось бы знать, а что если?», мы сохраняем связь с миром, а кроме того, побуждаем себя пробовать что-то новое. Данный вопрос может дать толчок к размышлениям о том, как ты можешь улучшить этот мир или, по крайней мере, свой уголок в нем. Хотя у этих двух вопросов, очевидно, разный смысл, они находятся в родстве между собой. Например, как можно задать вопрос «Хотелось бы знать почему?» без того, чтобы потом не вырулить на вопрос «Хотелось бы знать, а что если?»? Заинтригованы? Оставайтесь с нами.

Однажды Альберт Эйнштейн в своей классической манере сказал: «Сам по себе я не наделен особыми талантами, разве что ненасытной любознательностью». Несомненно, что первая часть этого заявления не соответствует действительности, зато вторая — правда. Окружающий мир, как видимый, так и невидимый, вызывал у Эйнштейна бесконечное любопытство. «Очень важно, — подчеркивал он, — не переставать задавать вопросы. Не потерять священный дар любопытства».

Любознательность начинается с вопроса «Хотелось бы знать почему?». Когда дети делают первые шаги в познании мира, это первейший вопрос из всех, что их занимают. Для детей вопрос «почему» — главный инструмент познания, и ему отводится невероятно много места в их повседневных разговорах. Как я замечаю, у большинства людей с годами любознательность по каким-то причинам угасает. Возможно, в детстве родители или учителя, уставшие от бесконечных «почему», не очень поощряли их проявлять любопытство. Повседневная жизнь с ее бесконечными заботами тоже способна отодвинуть любознательность на второй план, поскольку иной раз взрослому человеку, чтобы просто прожить день, требуются неимоверные усилия. Как бы то ни было, это редкое исключение, когда взрослым удается сохранить врожденное любопытство и такой же живой интерес к миру, какой они испытывали в детстве.

Вы на долгие годы сохраните любознательность, если возьмете себе за правило задавать вопрос «Хотелось бы знать почему?». Даже если люди вокруг вас устают от этого вашего постоянного вопроса или им трудно отвечать на него, вы обязаны продолжать задавать его себе. Это ни в коем случае не означает забросить все дела и днями напролет витать в облаках. Все, к чему я призываю вас, это регулярно давать себе небольшую передышку, чтобы оглядеться вокруг — посмотреть на людей, которые окружают вас, или на обстановку, в которой находитесь, не забывая задаваться вопросом: «Хотелось бы знать почему?»

Один этот вопрос, словно золотой ключик, откроет перед вами множество дверей и разгадки огромного количества тайн, больших и маленьких. Этот вопрос дает начало открытиям и ведет к поразительным прозрениям. Его без устали задавали все известные ученые и мыслители, от Марии Кюри до Стивена Хокинга. Этим же вопросом столетия напролет задаются художники и писатели. В глазах ученых и художников, не говоря уже о выдающихся педагогах и предпринимателях, наш мир полон загадок, только и ожидающих, чтобы кто-нибудь разгадал их.

Вовсе не обязательно быть ученым или художником первой величины, чтобы во всей полноте осознать всю загадочность окружающего мира и разгадывать его тайны. Все, что вам нужно, — оглядываться вокруг и задавать вопросы. Слишком часто мир представляется нам чем-то статичным, и мы не можем осознать, что окружающее нас сегодня — это продукт прошлого, иными словами, результат действия сил, которые канули в Лету, нам не дано видеть их. Все, что нас окружает, несет в себе послания и подсказки из прошлых времен, только и ожидающие, чтобы мы обнаружили и истолковали их.

Взять хотя бы такую простую и привычную для американцев штуку, как сложенные из булыжника стены-изгороди, разгораживающие поля. В Массачусетсе, там, где живу я с семьей, часть этих изгородей служит границами соседних участков, другие углубляются далеко в лес, что начинается за нашим домом. Эти немые знаки прошлого давно стали привычной частью окружающего пейзажа, и на них просто не обращаешь внимания. Сам я никогда не задумывался об их происхождении, пока моя дочь Фиби, когда ей было восемь лет, не спросила, откуда в наших краях столько каменных изгородей.

«Понятия не имею!» — вот первое, что я ответил, однако потом решил провести небольшое краеведческое исследование. И обнаружил, что история этих каменных сооружений гораздо богаче и интереснее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Начать с того, что гранитные и известняковые валуны, из которых сложены изгороди, многие тысячи лет назад были оставлены в наших краях отступающими ледниками. (Согласен, эта страница истории здешних мест скучновата, но дальше будет интереснее.) Во времена колонизации и последующих революционных перемен фермеры, когда расчищали земли под поля, выкорчевывали многочисленные валуны и булыжники и поначалу просто сваливали их в кучи. А позже нашли им применение — научились выкладывать из этих покатых валунов и булыжников крепкие изгороди, чтобы застолбить границы своих земельных владений. Шло время, здесь бурно развивалась промышленность, а потому все больше фермерских семейств отходили от сельского труда и перебирались на местные заводы и фабрики. Каменные изгороди утратили прежнее значение, и о них позабыли. Заброшенные, они тихо доживали свой век, и часть их за времена промышленной революции совершенно скрылась под зарослями травы и кустарников. Лишь намного позже, уже в середине ХХ века, о наших старых каменных изгородях снова вспомнили, поскольку это осязаемые свидетельства истории становления страны, и прежде населявшие эти места поколения фермеров в заботе о процветании своей земли вложили в их сооружение много смекалки, труда, старания и упорства.

И чтобы по-настоящему разглядеть эти изгороди, а не просто скользнуть по ним взглядом, не замечая, как мы привыкли, понадобился вопрос, какой из детского любопытства задала мне Фиби: «Хотелось бы знать, почему в наших краях столько старых каменных изгородей?» Это неизбежно приведет нас к целой веренице вопросов. Интересно, сколько им лет, этим изгородям? Интересно, для чего и как их сложили? Интересно, почему одни изгороди пролегают через лес, а другие расходятся в стороны, огибая его по кромке? Интересно, почему некоторые изгороди сохранили первозданный вид, а другие почти разрушились и заросли? Стоит только задаться такими вопросами и начать искать ответы на них, как нечто, что прежде казалось обыденным и неприметным, вдруг предстает перед тобой таинственным и раскрывает свое очарование.

Мои собственные изыскания в конечном счете привели меня к личности Генри Дэвида Торо9, которого восхищали каменные изгороди в окрестностях его хижины на берегу Уолденского пруда в Конкорде. В своих дневниковых записях за 1850 год Генри Торо отмечает: «Мы никак не готовы поверить, что наши предки умели поднимать на большую высоту огромные камни или складывать такие толстые стены. Как это может быть, что свидетельства труда так зримы и долговечны, а его творцы, бренные, как все земное, давно покинули этот мир? Когда я замечаю в кладке старинной изгороди камень, для перемещения которого, должно быть, понадобилось множество воловьих упряжек, <…> я сгораю от любопытства, потому что это предполагает энергию и силу, о каких нам невозможно и помыслить».

Вот и получилось, что простенький вопрос о каменных изгородях, местами почти вросших в землю, обернулся для нас с Фиби уроком краеведения и подвел к серии экзистенциальных вопросов, над которыми размышлял еще Генри Торо. Все это помогло нам с дочерью глубже осознать связь с миром, который непосредственно окружает нас. А ведь начиналось все с ее незатейливого вопроса: «Хотелось бы знать почему?»

Каменные изгороди в полях — это всего лишь пример, однако куда бы вы ни бросили взгляд — если вы действительно дадите себе время вглядеться, — везде вас поджидают интересные истории и открытия. Улицы, здания, звезды на небе, деревья, поезда, корабли, животные — у них есть прошлое, а значит, они могут поведать очень много интересного. Но в особенности это относится к людям в вашем окружении, будь то однокурсник, сидящий рядом с вами в лекционной аудитории, или кто-то занимающий соседний стол в библиотеке. У каждого есть история, единственная в своем роде. Чтобы слушать эти истории и постигать окружающий мир, начиная с бытующих в вашем окружении взглядов и ценностей и заканчивая личными историями и жизненным опытом людей, его составляющих, вам всего-то и надо подмечать, что делается вокруг, и задаваться вопросом «Хотелось бы знать почему?».

Открывая для себя истории людей, что окружают вас, вы непременно обогатите свою жизнь. И, вполне вероятно, даже продлите ее. Оказывается, живое любопытство очень способствует здоровью и счастью, свидетельства чему приводят многие ученые-социологи. Люди любопытные, что неудивительно, больше других тянутся к новым знаниям и прочнее усваивают их. Люди любознательные способны внушать больше симпатий окружающим, поскольку те, кто нам интересен, наделены в наших глазах большей привлекательностью. Кроме того, любознательность обычно ведет к сопереживанию (эмпатии), а это человеческое качество у нас сегодня в большом дефиците. Люди любо­знательные в большинстве случаев могут похвастаться более крепким здоровьем, и, в частности, они меньше подвержены тревожности, поскольку всякую новую для себя ситуацию воспринимают скорее как возможность что-то узнать, чем как повод убедиться, что знают недостаточно много. И еще: согласно ряду исследований, любознательные могут прожить дольше, чем другие, потому что питают живой интерес к окружающему миру и больше вовлечены в происходящее в нем.

Точно так же, как вопрос «Хотелось бы знать почему?» помогает нам сохранить любознательность, вопрос «Хотелось бы знать, а что если…» помогает нам участвовать в происходящем вокруг. Каждое приключение, в которое я пускался, и почти все то новое, что я испробовал в жизни, неизменно начиналось с этого вопроса. Я спрашивал себя: «Вот интересно, а что если я сделаю…» Правда, ответы на этот вопрос бывают очень разными.

Меня интересовало, смогу ли я попасть в нашу университетскую сборную по гребле (нет, для этого я не вышел ростом, о чем вы, должно быть, уже и сами догадались); меня интересовало, возьмут ли меня в наш хор а капелла (нет, для этого нужно иметь вокальные данные — не мой случай); меня интересовало, смогу ли я в качестве утешения хотя бы играть в регби (о да, поскольку на рост и вокальные данные тут особо не смотрят); меня интересовало, способен ли я протянуть полгода после окончания университета в Австралии, зарабатывая себе на жизнь сбором мусора (пожалуй, нет, наткнувшись в мусорном баке на дохлую кошку, я сдался); меня интересовало, способен ли я на банд­жи-джампинг, то есть прыгнуть вниз с моста обвязанный резиновым тросом (да, но больше никогда и ни за что); меня интересовало, смогу ли я в своем взрослом возрасте освоить хоккей (не слишком-то хорошо, если верить моим детям и товарищам по команде); меня интересовало, способен ли я научиться жонглировать (да, потому что не так уж это и трудно); лет пять назад меня интересовало, есть ли у меня способности к серфингу (средненькие, как сказали мои дети), и еще меня интересовало, могу ли я научиться играть на пианино (нет, разве что за фортепианную игру засчитывается песенка «У Мэри был ягненок», но если спросить Кэти, то нет, не засчитывается). Как следует из вышеизложенного, не во всех новых начинаниях можно преуспеть, и именно такого исхода вам следует ожидать. Но если будете непрестанно задаваться вопросом «Интересно, а способен ли я?», то наверняка обнаружатся занятия, которые будут доставлять вам изрядное удовольствие.

Притом что сам по себе вопрос «Хотелось бы знать, а что если…» заслуживает того, чтобы задавать его, он еще напрямую связан с вопросом «Хотелось бы знать почему?». Как только вы начинаете спрашивать «Хотелось бы знать почему?», а особенно когда не получаете удовлетворительного ответа, это неизбежно заставляет вас задать вопрос «Интересно, а что если бы все было иначе?». Иными словами, вопрос «Интересно почему?» о чем-либо, относящемся к настоящему, естественным образом вызывает к жизни вопрос «Интересно, а что если…» о чем-либо, касающемся будущего.

Эти взаимосвязанные вопросы, незаменимое подспорье в профессиональной жизни, точно так же пригодятся вам и в личной. Я убедился в этом на собственном примере, а особенно после одного события, которое в той же мере поучительно, в какой и подтверждает, как это важно — задавать вопрос «Хотелось бы знать…»

Со своей биологической матерью я впервые встретился на придорожной стоянке у автотрассы Гарден-Стейт-Паркуэй в Нью-Джерси. Мне было тогда 46 лет. Что я приемный ребенок, я знал с первых дней сознательной жизни. Вспомнить, когда я узнал, что меня усыновили, для меня такая же непосильная задача, как вспомнить, когда я узнал, что мое имя Джим, или Джимбо, как меня называли в детстве. Не припомню, чтобы когда-нибудь обижался на родившую меня женщину или на то, что она отказалась от меня. Наверное, одна из причин в том, что мои родители всегда давали мне понять, что я особенный.

Факт усыновления нисколько не омрачал моего детства, и я рос счастливым. Мои родители были не идеальными, но очень близки к тому, по крайней мере, так я всегда считал. Денег у нас было не так уж много, но у меня всегда было то, что, по моим представлениям, нужно ребенку для безоблачного детства: велосипед, бейсбольная перчатка-ловушка, бутсы, кроссовки, друзья, жившие поблизости, ежегодная неделя отдыха на море, оба родителя, для которых наша семья была средоточием всей жизни, и еще сестра, стоически сносившая мои бесконечные проделки.

Из-за всего этого, вероятно, меня никогда не интересовало, кто были мои биологические родители. Я попал в нашу семью через Католическое агентство по усыновлению, и весь процесс был окружен завесой глубокой тайны. То немногое, что я знал об этом, я почерпнул из истории, которую иногда бралась рассказывать мне мама: однажды им с папой позвонили из агентства и сообщили, что для них «подоспел» младенец, и им надо в течение двух дней прибыть в больницу города Элизабет в нашем штате Нью-Джерси. Когда монахиня внесла меня в комнату, где они ожидали, на мне была вязаная вручную кофточка, а на шее болтался образок святого Христофора, покровителя странствующих. Мама спросила, откуда у меня эта одежда и образок, и монахиня, прослезившись — как всегда всхлипывала в этом месте своего рассказа мама, — промолвила: «Этого я не могу сказать вам. Просто знайте, что он получил их от кого-то, кто его очень любит».

Можно было бы ожидать, что эта трогательная история возбудит мое любопытство, но ничуть не бывало. Скорее она навевала мне смутное чувство благодарности. Мне казалось, что, это, наверное, был очень нелегкий шаг — отдать своего ребенка на усыновление, и я испытывал признательность к неведомой женщине за такую ее жертву. Вместе с тем у меня не возникало особого желания побольше узнать о своих биологических родителях, судьба и так уже дала мне то, что принято называть полной семьей.

Кроме того, я пребывал в уверенности, что знаю историю своего рождения. Я воображал, что мои биологические родители зачали меня еще подростками, возможно, то была пара молодых людей, которые нашли друг дружку еще на школьной скамье, но решили, что еще слишком юны, чтобы взваливать на себя ответственность за воспитание ребенка. И потому мое воображение рисовало мне, что биологическая мать доносила меня весь положенный природой срок и, родив, отдала на усыновление, а сама пошла дальше по дороге своей жизни. Так выглядит классическая история усыновления, и я просто решил, что моя собственная история подпадает под этот стереотип. Так что я никогда сколько-нибудь всерьез не задавался вопросом: «Хотелось бы знать, почему меня усыновили?», как никогда не спрашивал себя: «Интересно, а что если я когда-нибудь найду своих биологических родителей?» При этом мои приемные родители всегда обещали помочь мне всем, чем смогут, если я всерьез пожелаю собрать информацию о своей биологической семье10.

Теперь давайте перемотаем мою жизнь вперед, в 2012 год. На тот момент мои родители уже покинули этот мир, и оба, увы, ушли из жизни слишком рано. У нас с Кэти уже была собственная семья. С рождением каждого из наших четверых детей мой интерес к моим биологическим родителям пускай по чуть-чуть, но возрастал: дело в том, что ни один из наших малышей не имел отчетливого сходства со мной или Кэти. Оставалось только гадать, не были ли наши отпрыски копиями кого-то из своих неизвестных нам кровных родственников. Но в суматохе дней эти мысли посещали меня лишь мимолетно.

Потом в какой-то день, это было несколько лет назад, я отправился на пробежку с другом. Он родился в Корее, но когда ему было семь лет, отец ушел из семьи, оставив его с матерью и братишкой. И вот теперь он занимался поисками отца, поэтому, наверное, и предложил мне последовать его примеру и попытаться отыскать своих биологических родителей. Я объяснил, почему меня мало занимает эта тема, но он проявил неожиданную настойчивость в уговорах. Исключительно из нежелания спорить я пообещал, что попытаюсь.

Вернувшись с пробежки, я зашел в интернет и за какой-то час выяснил, что агентства по усыновлению, действующие в Нью-Джерси, готовы предоставить «не раскрывающую анонимность информацию об усыновлении», а это означало, что они сообщат вам все сведения, какими располагают, за исключением фамилий людей, отдавших своих детей на усыновление. Затем я нашел отделение, которое занималось поиском приемной семьи для меня, и отправил им по электронной почте письмо с просьбой подтвердить, что их политика не изменилась и что у них сохранились данные на меня. «Так и есть, ваши данные у нас сохранились», — был ответ. Кто же знал, что это будет до такой степени просто, думал я, отправляя им чек на оплату сведений, которые они обещали мне прислать.

Через два месяца я получил письмо на трех страницах, где достаточно подробно описывались история моей настоящей семьи и обстоятельства моего усыновления, отобранные из всей информации, что содержалась в моем «деле». История не имела ничего общего с тем, чего я ожидал. В письме приводились имена обоих моих биологических родителей, биографии их родителей и братьев-сестер, а также подробное описание обстоятельств моего усыновления. Признаться, все это больше смахивало на краткий пересказ какого-нибудь романа об ирландских иммигрантах, перебравшихся в нашу страну в конце XIX века.

Моя родная мать, назову ее Джеральдиной, родилась и выросла в Ирландии. Уже взрослой она вслед за своим братом отправилась за лучшей жизнью в Соединенные Штаты и там нашла работу в одном из состоятельных семейств Нью-Йорка. Затем она встретила и полюбила своего соотечественника, служившего барменом («Это многое объясняет!» — не раз еще впоследствии заметит мне Кэти). Когда же Джеральдина сообщила своему возлюбленному и моему биологическому отцу, что ждет ребенка, тот признался, что уже женат и у него трое детей. Затем он объяснил ей, что, поскольку принадлежит к католической церкви, ему запрещено разводиться. (Как видно, в вопросе адюльтера его религиозное чувство проявляло больше терпимости. Это я так, к слову.) Тогда Джеральдина окончательно и бесповоротно порвала с возлюбленным и, переправившись через реку в Нью-Джерси, нашла себе кров в приюте для одиноких будущих матерей, расположенном в том самом городе Элизабет.

Свои дни в приюте Джеральдина проводила за рукоделием (вот откуда та кофточка!) и разговорами с сестрами-монахинями, она просила научить ее, как ей быть и что делать, чтобы обеспечить себе и будущему ребенку жилье и пропитание. «Она заливалась слезами всякий раз, когда разговор заходил о передаче младенца на усыновление», — говорилось в письме. Но в конце концов Джеральдина решила, что в одиночку у нее нет шансов, к тому же, считала она, у ребенка обязательно должен быть отец. Она пробыла со мной в больнице первые девять дней моей жизни, ровно до того момента, когда меня передали на усыновление. В последней строке письма говорилось, что «она покинула больницу с разбитым сердцем».

Я был потрясен. Письмо дало мне ответы на вопросы, которые я никогда не удосуживался задать: например, было ли у меня имя в те первые девять дней жизни? (Как оказалось, да, было: меня назвали при рождении Майклом Джозефом, в честь деда по материнской линии.) Я показал письмо Кэти, и она плакала, пока читала его. Потом она взглянула на меня и сказала: «Тебе надо найти Джеральдину. Тебе надо рассказать ей, что для тебя все обернулось хорошо».

Еще через два дня мне позвонила женщина из агентст­ва по усыновлению — давайте назовем ее Барб. Это она составила письмо, основываясь на записях в моей папке. «Джим, — произнесла она с абсолютно узнаваемым джерсийским акцентом. — Вот уже четверть века, как я занимаюсь своим делом, и должна сказать тебе, что еще не встречала истории, подобной твоей. Она тронула мое сердце, Джим. Ты слышишь, что я говорю тебе? Твоя история по-настоящему тронула меня». Дальше она сказала, что не решается советовать мне попытаться разыскать Джеральдину, поскольку это стоит немалых денег. «Но, Джим, — добавила она. — Готова поклясться, что она все время блуждает где-нибудь рядом с тобой, ей-богу!»

Так я натолкнулся на еще одну мысль, которая, стесняюсь признаться, никогда по-настоящему не приходила мне в голову: что моя родная мать могла находиться где-то неподалеку от меня.

Я послал в агентство еще один чек и принялся ждать. В разговоре с Барб мы предположили, что Джеральдина могла вернуться домой, в Ирландию. И оба допускали, что, возможно, ее уже нет на свете. Шли месяцы, а вестей из агентства не было. За это время мне нежданно-негаданно предложили подумать о месте декана в Гарвардской высшей педагогической школе. Эта новость подарила мне много пищи для приятных размышлений, которые занимали меня целиком. Но в один из июньских вторников 2013 года в пять часов дня мне позвонила президент Гарвардского университета Дрю Фауст и предложила место.

Теперь моя голова и вовсе пошла кругом, поскольку я прикидывал и так, и этак, как вырвать семейство из родной почвы в штате Виргиния и перетащить в Массачусетс. Голова моя разрывалась от мыслей, когда на следующее утро телефон снова зазвонил. Это оказалась добросердечная Барб. «Джим, — прокричала она в трубку, — Джим, ты сидишь?»

«Нет», — не покривил я душой.

«Тогда сядь и слушай, — сказала она. — Мы нашли ее». Оттого что со вчерашнего вечера все мои мысли занимал только звонок президента Фауст, мне вдруг на какую-то долю секунды показалось, что сейчас Барб скажет: «Джим, твоя мать — Дрю Фауст». Но Барб заговорила совсем о другом. Она принялась рассказывать, как им удалось отыскать Джеральдину и как та отреагировала на новость о найденном сыне. Когда Барб связалась с ней и сообщила, что ее разыскивает «родственник», Джеральдина с мужем сейчас же помчались в отделение агентства по усыновлению в Элизабет. По словам Барб, Джеральдина разрыдалась, узнав, что я нашелся, и все твердила, что с самого момента моего рождения не проходило и дня, чтобы она не молилась обо мне. «И знаешь, Джим, о чем она молилась? — продолжала Барб. — О том, чтобы вы с ней встретились на небесах».

Итак, значит, Джеральдина все же не вернулась в Ирландию. Она повстречала замечательного человека, давайте назовем его Джо, они поженились и родили четверых ребятишек, затем обосновались в Нью-Джерси. Мало того, Джеральдина и ее семья жили в каких-то 15 минутах ходьбы от дома, где я рос! Ее дети ходили в ту же католическую школу, что и мои друзья. Думаю даже, что в какой-нибудь из дней моего детства наши с Джеральдиной пути могли пересечься.

Через несколько дней я впервые в жизни поговорил с Джеральдиной по телефону. Позвонив ей домой, я сначала попросил к телефону Джо и, не дав ему сказать и слова, скороговоркой выпалил: «Я не сумасшедший. Я не прошу денег. Я не невротик и не нуждаюсь в утешении. По крайней мере, чаще нет, чем да. Я просто хочу поблагодарить Джеральдину и уверить ее, что моя жизнь сложилась хорошо и я счастлив». По голосу Джо на том конце провода я понял, что он улыбается: «Ох, Джим, она ждала этого долгие годы. И из всех, кого я встречал, она самая удивительная женщина на свете». И вот, наконец, я слышу в трубке голос самой Джеральдины. Наш разговор вышел каким-то сюрреалистическим, но в то же время совершенно естественным. У нее все еще сохранялся узнаваемый ирландский акцент. Она спросила меня про Кэти и наших детей. Потом принялась робко расспрашивать меня о моей жизни. Мы решили, что нам надо еще о многом поговорить и договорились перезваниваться, а в обозримом будущем и встретиться.

Для удобства мы избрали местом встречи придорожную стоянку на Гарден-Стейт Паркуэй: это, пожалуй, самое первое место, какое придет в голову жителю Нью-Джерси, когда надо где-то встретиться. В то утро мы всем семейством навсегда покинули свой дом в Виргинии, пока что единст­венный домашний очаг в жизни моих детей, и отправились в наш новый дом в Массачусетсе. Переезд, огромное событие, поглощал все внимание и все мысли наших ребят. История с Джеральдиной не слишком взволновала их, отчасти из-за того, что переезд в их глазах затмевал все прочие события, а еще потому, что обожали свою бабушку — мою маму, которой не стало всего несколько лет назад. И все же, увидев Джеральдину, они буквально приросли к месту и только в ошеломлении переводили глаза с меня на нее.

Ростом Джеральдина была едва ли выше полутора метров, очень живая и подвижная, и похожи мы с ней как две капли воды: надень я парик, нас было бы не различить. Наше сходство несомненно и почти невероятно. Мои дети мгновенно почуяли, что участвуют в знаменательном событии, которое разворачивается у них на глазах: они легко узнавали свои черты, проглядывающие в облике в остальном совершенно незнакомой им женщины, что сидела здесь, в ресторанном дворике площадки для отдыха, на скамейке возле дверей Dunkin’ Donuts. Мы провели вместе два часа, разговаривая и рассматривая фотографии, и все это время мы с ней держались за руки. При расставании Джеральдина вручила каждому из моих отпрысков по конвертику, на котором было написано его имя. В каждом лежало по купюре в 20 долларов — на мороженое, сказала Джеральдина, вот придет лето, и дети смогут вволю полакомиться.

А потом я, наконец, встретился со своими сводными братьями и сестрами, причем один из них вполне мог бы сойти за моего близнеца. С самой Джеральдиной мы перезванивались каждые две недели. Наши отношения с ней сложились как-то на удивление легко и естественно, без малейшего налета неловкости. Джеральдина не постеснялась как-то раз упрекнуть меня, что я мог бы звонить ей и почаще. Она очаровательна и просто не может не нравиться. Она улыбчива и всегда готова рассмеяться, характер у нее мягкий и покладистый, а в манере общения безошибочно распознаются искренние забота и внимание. Она держится как человек тебе близкий и родной и притом совершенно чужда ревности и собственнических чувств.

Если бы я так и не сподобился задаться вопросом «Хотелось бы знать, почему меня отдали на усыновление?», а потом не спросил бы себя: «Интересно, а что если найти мою биологическую мать?», я никогда бы не встретился с Джеральдиной и ее семьей. Сказать, что моя жизнь стала богаче оттого, что я задал себе эти вопросы, означает не сказать ничего. А моя прежняя уверенность, будто мне известна история Джеральдины, теперь выглядит и вовсе смешной. Вся глубина моих заблуждений открылась мне в тот день, когда Джеральдина познакомила меня со своими остальными детьми, причем у всех нас небольшая разница в возрасте. Мы пришли в дом ее дочери, и Джеральдина не выпускала моей руки, пока представляла меня моим четырем сводным братьям и сестрам. А потом повернулась ко мне и без спроса или малейшей робости, словно так и надо, заботливо поправила воротничок. Тут я окончательно понял, что, хотя ей не суждено стать мне матерью в том смысле, что никто и никогда не заменит мне мою приемную маму, для Джеральдины я всегда был и навсегда останусь ее сыном.

Конечно, эта история не совсем про то, как изменить мир, но она, безусловно и несомненно, изменила мой мир, самым восхитительным образом обогатив его. Что подводит нас к заключительному доводу в пользу привычки задавать вопросы «Хотелось бы знать почему?» и «Интересно, а что если…». Так вот, эти вопросы полезно обращать не только к окружающему миру, но и к самим себе. Не подумайте, будто я желаю всучить вам методику самоусовершенствования или рекомендую посвятить себя созерцанию собственного пупа. Но я считаю очень полезной и здравой привычку проявлять любознательность в отношении самих себя. Интересно ли вам, почему у вас сложились те или иные привычки? Почему вам больше всего нравятся именно эта еда, эти места, события или люди? А что если существуют и другие вещи, которые доставят вам не меньше удовольствия, если вы дадите себе шанс познакомиться с ними? Почему новые впечатления и опыт так пугают вас? Почему на собраниях вы сидите, словно набрав в рот воды, и почему так робеете на вечеринках, предпочитая подпирать стенку? Почему вас так легко смутить? И почему в общении с кем-то из родственников вы так легко выходите из себя? А что если вам попробовать изменить в себе те черты, которые вы дейст­вительно были бы рады изменить? Или что если вы вместо того чтобы осуждать себя за эти качества, попытаетесь принять некоторые из них как особенности вашей неповторимой личности?

Подводя итог, подчеркну, что «Хотелось бы знать, почему?» — это жизненно важный вопрос, потому что он представляет собой квинтэссенцию любознательности, и взять его на вооружение означает сохранить в себе интерес к окружающему миру и к собственному месту в нем. Задаваться вопросом «Интересно, а что если…» в той же мере важно, поскольку это побуждает живо участвовать в жизни большого мира и задумываться, как улучшить свой маленький. Если не дадите себе обещание задаваться этими вопросами, вы рискуете упустить много радостей и возможностей, о которых пока даже не подозреваете и которые, как в нашей с Джеральдиной истории, иногда куда ближе к вам, чем вам кажется, — стоит только протянуть руку.

Глава 3

Можем ли мы хотя бы…