Помоги проекту - поделись книгой:
Немцы все приближались к берегу. Наконец начальник заставы повернулся к Булгэре и спросил:
— Как, теперь тебя устраивает?
— Вполне, господин младший лейтенант…
— Огонь! — скомандовал Соаре.
Взорвав утреннюю тишину, пулемет дал несколько коротких очередей. Возле самых лодок поднялись небольшие фонтаны воды. Один из гитлеровцев покачнулся и рухнул поперек лодки. Ион Булгэре выпустил еще несколько отрывистых, но точных очередей и по другим лодкам. Немцы замешкались и остановились. В это время ударили и другие наши пулеметы, а также винтовки и автоматы. На поверхности воды забушевал уничтожающий свинцовый ураган. Гитлеровцы оказались застигнутыми врасплох, и некоторые, кто потрусливее, стали прыгать с лодок. Они отчаянно били по воде руками и, сраженные пулями, шли на дно.
Но вскоре гитлеровцы оправились от замешательства. Их пули начали поднимать прибрежный песок. Одна такая шальная просвистела мимо моего уха. Солдат, находившийся рядом со мной, икнул и мягко свалился в окоп.
— Не обнаруживай себя! — сердито крикнул Иону Соаре.
Заметив, что огонь наш слишком рассеивается, командир приказал стрелять по лодкам по очереди, концентрируя огонь то в одном, то в другом месте. После первых таких очередей одна из лодок накренилась и, набрав воды, перевернулась. Немцы из нее бросились к другим лодкам. Они хватались за борта и плыли рядом.
Мы вели ожесточенный огонь. По поверхности воды, словно серые чугуны, поплыли фашистские каски. Если бы и дальше дело пошло таким образом, ни одна лодка не добралась бы до берега, а гитлеровцев, которые сумели бы выйти на сушу, мы перещелкали бы всех до одного.
Но когда от судов отчалила вторая очередь лодок, немцы открыли сильный артиллерийский огонь с мониторов. Застава и берег, вербы и тополя, дома на окраине села, где немцы, видимо, предполагали наши подкрепления, — все перемалывалось взрывами. Берег затянуло дымом и пылью. Один из мониторов вел огонь зажигательными снарядами. При взрыве они вспыхивали синим пламенем, поджигая все, даже землю. Выбрасывая языки пламени, загорелось здание заставы, небольшой дебаркадер на берегу, крыши домов и тот самый высокий старый тополь, где был наш наблюдательный пост. Еще более опасными оказались мелкокалиберные автоматические орудия, которые стреляли в нас прямой наводкой, поверх голов немцев в лодках. Мы вынуждены были притаиться в окопах и пережидать, когда же кончится этот шквал огня. Почувствовав нашу заминку, гитлеровцы осмелели и снова стали приближаться к берегу.
Мы молча наблюдали, как немцы выпрыгнули из лодок и пошли к берегу. Вода им доходила только до колен. Вдруг мы все разом поднялись и с близкого расстояния открыли смертельный огонь. Гитлеровцы остановились и залегли прямо в воде. Но вскоре их ряды опять начали двигаться. Некоторые из фашистов отползли назад и стали обходить нашу заставу с обеих сторон. Немцы стремились окружить нас и отрезать пути отхода в село. Мы сразу разгадали их замысел, но ничего не могли предпринять, так как нас было меньше, чем их в двух-трех лодках.
Много гитлеровцев полегло в это утро, но и наших погибло человек пять. Несколько пограничников были тяжело ранены. Время тянулось мучительно долго. Гитлеровцы все приближались. Клещи вокруг нас сжимались. Пограничники решили удерживать заставу любой ценой, драться до последней капли крови. Наш командир распределил патроны и гранаты и организовал оборону в форме треугольника, в каждой вершине которого находился пулемет. Но силы были неравные, и мы все больше понимали, что, уничтожив нас, гитлеровцы захватят плацдарм на шоссе, ведущем в Решицу и Тимишоару. Чтобы спасти нашу небольшую группу пограничников и в то же время помешать немцам выйти на шоссе, Соаре изменил решение и приказал отступить на окраину села. Но вырваться из клещей, сжимавшихся вокруг заставы, казалось, было просто невозможно. Любая поспешная, недостаточно продуманная попытка — и гитлеровцы перестреляют нас по одному! Кому-то из нас необходимо было остаться и прикрывать отступление.
— Нужен доброволец, — сказал Соаре, тяжело вздохнув.
Вызвался, конечно, Ион Булгэре.
— Я тоже остаюсь, господин капрал, — взмолился я, так как не представлял себе, как можно расстаться с Ионом.
— Нельзя, земляк! — отрезал Булгэре. — Справлюсь как-нибудь один…
Пограничники стали пробираться вдоль окопов, таща за собой убитых и раненых, ящики с патронами, телефонный аппарат.
— Иди, мужичок с ноготок, — подтолкнул меня Булгэре. Это было его ласковое обращение ко мне. — Иди, расскажешь девушкам из твоего села, как я один сдерживал немцев…
Я хотел обнять Иона, но не успел: гитлеровцы снова пошли в атаку, и Булгэре прильнул к пулемету. Младший лейтенант, не говоря ни слова, крепко, по-мужски пожал Иону руку. Соаре тоже тяжело было расставаться с Булгэре: ведь они вместе пришли на заставу, но ничего не поделаешь — нужно идти, чтобы не пропустить гитлеровцев в село и на шоссе. Ползком, стараясь оставаться незамеченными, мы тронулись за остальными.
Гитлеровцы все же почувствовали, что мы ушли с позиций, и хотели броситься вдогонку. Но как только они поднялись с земли, ударил пулемет Иона Булгэре.
В это время начали выходить на берег немцы, которых мы заставляли лежать в воде. Сначала Иону удавалось сдерживать и этих, посылая туда одну-две длинные очереди, но было все же ясно, что долго ему не устоять перед гитлеровцами, наседавшими со всех сторон. Немцы перебежками то в одну, то в другую сторону стали продвигаться вперед, и Ион вынужден был все время переносить огонь с одной цели на другую. Потом немцы вроде бы забыли про заставу. Они поднялись и плотными цепями направились прямо в сторону села. Их цепи приближались со всех сторон, и вскоре кольцо вокруг заставы сомкнулось. После этого гитлеровцы открыли неторопливый прицельный огонь как в сторону села, так и в сторону заставы.
Мы уже достигли окраины села и попарно расположились в полусгоревших домах. Начальник заставы послал связного к телефону, чтобы просить помощи со стороны воинских частей, расположенных в Молдове Ноуэ. К нам присоединилось человек пятнадцать из этого села, а также местные жандармы.
Немцы снова пошли в атаку, но и на этот раз мы остановили их на расстоянии двухсот-трехсот шагов от села. Однако младший лейтенант был очень встревожен. Он отозвал меня в сторону, протянул бинокль и послал на чердак одного из домов наблюдать за пограничной заставой.
На чердаке я увидел Ануцу — девушку из этого села. Узнав от солдат, что Булгэре остался один сдерживать гитлеровцев, она поднялась на чердак и, отодвинув в крыше одну из черепиц, со слезами на глазах стала смотреть в сторону пограничной заставы. Щеки девушки горели, большие голубые глаза потемнели от слез. Глядя на Ануцу, я вспомнил о Булгэре Ионе, и сердце мое сжалось. Тогда он весело шутил с ней…
Однажды мы были с ним в дозоре на берегу Дуная. Стоял безветренный, солнечный день. Мы шли по берегу в тени ив и тополей и вдруг услышали плеск воды. Нырнув в кусты, на животе поползли к берегу, не отрывая глаз от реки. В Дунае купались две девушки. Одна отплыла довольно далеко от берега; вторая, Ануца, барахталась в воде прямо напротив нас.
— Чертовки, — улыбнулся капрал, — опять пришли!
Я хотел было выйти из кустов, но Ион остановил меня. Полюбовавшись некоторое время Ануцей, он бросил в воду рядом с ней комок земли. Девушка испугалась и с плеском присела в воде, скрестив руки на обнаженной груди. Булгэре вышел на берег.
— Опять ты! — сказал он строго.
— Опять, — улыбнулась девушка.
— Все, хватит… пошли на заставу!
— На допрос! — крикнул я из кустарника.
— Не пойду. — Девушка кокетливо, но в то же время с тревогой в голосе тряхнула головой.
— Хорошо, — ответил Булгэре и нагнулся, чтобы собрать в охапку юбки, лежавшие на песке.
— Агриппина! — испуганно закричала Ануца. Потом, не высовываясь из воды, подплыла к самому берегу и умоляюще подняла на капрала свои большие глаза.
— Иоане, не шути, прошу тебя!
— Я вовсе не шучу, — ответил Ион с притворной серьезностью и с юбками под мышкой направился в сторону кустарника.
— Иоане! — завизжала девушка и бросилась вслед за ним, забыв о своей наготе.
Я захохотал и запрыгал на месте, как жеребенок, Булгэре не выдержал и тоже рассмеялся, остановившись с юбками в руках и не отрывая глаз от Ануцы. Только теперь девушка сообразила, в чем дело, и торопливо плюхнулась на песок. Все тело ее задрожало. Казалось, она вот-вот расплачется от досады.
— Ну отдай же юбки! — всхлипывала она.
Видя, однако, что Булгэре неумолим, Ануца уже с лукавством стала упрашивать его:
— Ну, Иоане… Отдай хоть мою, я тебе подарю платочек!
— Пожалуйста, — сказал Булгэре, и глаза его заблестели. Однако он не нагнулся и вынудил таким образом девушку еще раз подняться, чтобы взять юбку из его рук.
— А теперь дай мне одеться, — попросила Ануца.
— Я должен тебя охранять, — продолжал шутить Булгэре, — чтобы тебя не утащили немцы с того берега.
— Можешь охранять из кустов, — ответила она шаловливо и снисходительно…
Теперь Ануца всхлипывала и глухо вздыхала, а Булгэре Ион на пограничной заставе был окружен гитлеровцами.
Между тем солнце поднялось уже высоко, и Дунай сверкал в его лучах. Немецкие мониторы молча наблюдали за боем, развернувшимся на берегу. Напротив острова на волнах качались разбитые нами лодки. Другие лодки немцы вытащили на прибрежный песок.
— Что с Булгэре? — спросил меня младший лейтенант снизу.
— Там его нет… Я его не вижу.
Еще раз осмотрев в бинокль окоп, в котором остался Ион Булгэре, я ничего там не заметил: ни Иона, ни пулемета… «Наверное, его схватили гитлеровцы», — подумал я. Однако, внимательно присмотревшись, я понял, что немцы еще не захватили заставу. Их кольцо замкнулось вокруг заставы на расстоянии около ста шагов. Вот фашисты поднялись и бросились в атаку. Но через несколько шагов их цепи снова распластались по земле. Пулемет Иона Булгэре бешено застрочил из дверей здания.
— Он жив, господин младший лейтенант, — закричал я, а девушка снова разрыдалась. — Он отошел в здание заставы.
Тогда Соаре скомандовал «Огонь!», и все пограничники дали залп — пусть Ион знает, что мы не забыли о нем. Гитлеровцы, залегшие напротив нас, выпустили несколько пулеметных очередей, так что мы не смогли разобрать, ответил ли нам Ион. Но мы видели, как он смёл еще одну серую цепь гитлеровцев, окруживших заставу.
Булгэре экономил патроны и стрелял, только когда гитлеровцы поднимались с земли. Немцы поняли его хитрость и теперь вставали в атаку не все одновременно, а небольшими группами, по семь-восемь человек. Они хотели заставить Иона стрелять как можно чаще, чтобы у него скорее кончились патроны.
Ион делал теперь по одному меткому выстрелу, каждый раз на землю падал кто-нибудь из фашистов. Я понял, что Булгэре расходовал последнюю ленту, и содрогнулся, представив его без единого патрона перед лицом гитлеровцев. На память пришли его слова: «…Расскажешь девушкам из твоего села, как я один сдерживал немцев!» Что я им скажу? Ануца была рядом со мной и сама все хорошо видела.
Ион Булгэре расходовал патрон за патроном. Но вот пулемет его замолчал.
Серые цепи гитлеровцев со всех сторон направились к маленькому зданию нашей заставы. Немцы подходили все ближе и ближе — неуверенно и с опаской: так зверь приближается к желанной добыче, которой боится. Но вот цепи фашистов смешались, и они кучей бросились к зданию. Когда до входа оставалось буквально пять-шесть шагов, в дверях показался Булгэре. Свой пулемет он держал за ствол. Размахивая пулеметом, Ион в одно мгновение уложил нескольких гитлеровцев. Больше я его не видел. Немцы набросились на него как саранча… Ануца издала душераздирающий вопль и, закрыв лицо руками, заплакала навзрыд…
— Ну что там? — вывел меня из оцепенения голос младшего лейтенанта.
Соаре поднимался наверх. В горле у меня стоял комок, глаза застилали слезы. Младший лейтенант сразу все понял. Он вырвал у меня бинокль и стал смотреть в сторону заставы. Потом Соаре поднес дрожащую руку к глазам.
Во всей пограничной зоне вдруг наступила тишина, тяжелая, напряженная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми рыданиями Ануцы.
Заняв полуразрушенное здание заставы, гитлеровцы все свои силы бросили на наши позиции на окраине села. Но теперь нас было больше, мы были хорошо укрыты, а смерть Иона Булгэре ожесточила всех до такой степени, что гитлеровцам не удалось продвинуться больше ни на шаг.
Соаре остался на чердаке, приказав принести ему пулемет. Нахмуренный и молчаливый, младший лейтенант залег за пулеметом. Меня он оставил с собой. И так же, как раньше для Иона Булгэре, теперь я готовил ленты для Соаре. Младший лейтенант стрелял сосредоточенно и хладнокровно: терпеливо ждал, когда цепи гитлеровцев поднимутся, и, прищурившись, начинал косить их с края на край, пока тени фашистов снова не прижимались к земле.
Во второй половине дня к нам на помощь прибыли подкрепления из 94-го пехотного полка. Их командир и Соаре решили атаковать гитлеровцев вечером, когда огонь немецкой артиллерии с мониторов не может быть эффективным. Мы хотели обойти издалека и окружить гитлеровцев, засевших вокруг заставы. Но немцы тоже прикинули, что им опасно оставаться на ночь в поле, и пошли в атаку. Мы развернулись в цепь и под прикрытием плотной завесы огня с криками «ура» бросились на фашистов. Через час немцы сгрудились на лодках. Наши пулеметы нещадно косили гитлеровцев. То один, то другой из них находил себе смерть в волнах Дуная.
Я вышел из цепи и побежал впереди всех к заставе. Булгэре я нашел около двери. Его труп был растерзан и обезображен, глаза выколоты. Перед таким зверством я содрогнулся. Сердце мое будто окаменело от горя и ненависти. Я мысленно поклялся отомстить за Иона. Придя в себя, здесь же, в восьми — десяти шагах перед зданием заставы, на том месте, где мы обычно заряжали с Ионом Булгэре оружие, отправляясь в наряд на границу, я начал копать могилу…
Преследуемые огнем пулеметов и орудий пехотинцев из 94-го полка, гитлеровские суда поспешно двинулись вверх по Дунаю. Пограничники во главе с Соаре, жители села и Ануца, придя на пограничную заставу, так и замерли, увидев труп Булгэре. С тяжелыми думами мы похоронили Иона. На могилу его положили каску и дали несколько залпов в воздух в знак признательности и прощания. Теперь и Ануца уже не плакала…
Ныне пограничная застава носит имя Иона Булгэре. На его могиле — всегда цветы. Ветер с Дуная шепчется в листьях и сливается с мягким всплеском волн. Вода и земля, тополя и цветы, спокойное дуновение ветра — все слагается в песню о герое, и эту песню, конечно, лучше всех понимают пограничники…
ЧУВСТВО НЕНАВИСТИ
— Меня мучает, что я не сумел до сих пор установить необходимых контактов, — признался с грустью магистр. — Я думал, что где-где, а у пограничников я соберу богатейший материал к моей диссертации о возвышенных рефлексах.
— Простите, о чем?
— О возвышенных рефлексах… Ну, скажем, о геройстве… Однако я начинаю сомневаться, правильно ли я выбрал место для своей научной работы. Вчера, например, поручик К. заявил мне, что работа пограничников строится не на возвышенных рефлексах, а на выполнении повседневных обязанностей! — На лице магистра появилось неподдельное отчаяние.
Капитан Черский усмехнулся про себя. Он уже два дня в бригаде погранвойск в Н. и поневоле наслушался разговоров о магистре. Говорили, что вот уже неделю он собирает материал для своей кандидатской работы в области экспериментальной психологии. Вооруженный блокнотом, он сидел, притаившись в углу, за большой перегородкой, и наблюдал за входящими в столовую офицерами. Выследив очередную жертву, магистр бесцеремонно подсаживался к ней, заказывал множество блюд и развлекал соседа научными рассуждениями. И если офицеры были склонны поражаться необыкновенным аппетитом магистра, то его страсть к науке наполняла их ужасом. Парализованная неутомимой деятельностью магистра Снеха, веселая и шумная жизнь столовой стала замирать. Дело дошло до того, что часть офицеров вообще отказалась посещать столовую, где свирепствовал этот мрачный индивидуум. Остальные жили в состоянии нервного возбуждения, потеряв счет дням и часам…
В этот день и Черский стал свидетелем паники, которую вызвал энергичный научный работник среди офицерского состава. Офицеры, не дожидаясь десерта, поспешно вытирали рты и, бормоча что-то под нос, позорно ретировались с поля боя.
— В этом есть бесспорно большая доля правды, — засмеялся Черский. — Хотя я не знаю, понял ли поручик, что именно вас интересует. Видите ли, нельзя всю сложную работу погранвойск измерять одним только героизмом, явлением довольно-таки исключительным. У нас, впрочем как и везде, о результатах работы судят по тому, как основная масса простых людей выполняет свои повседневные, будничные обязанности. Вся наша система построена и приспособлена к возможностям простого человека. Больше того, по моему мнению, идеалом в нашей службе должен быть четко действующий аппарат, который совершенно исключил бы необходимость проявления героизма. Разумеется, этого не удается на практике полностью добиться. Временами дело осложняют сами люди, которые хотят стать героями…
— Вот именно… — оживился вдруг магистр Снех. — Наконец-то вы меня поняли… Это и есть как раз то, что меня интересует.
Черский, улыбаясь про себя, закурил сигарету.
— Вы не слышали, как был пойман западногерманский агент Шпрингер?
Магистр Снех схватил его за руку.
— Разрешите, товарищ капитан… Я закажу еще две чашки кофе?
— Благодарю вас, — усмехнулся, развеселившись, Черский. — Я расскажу вам эту историю безвозмездно… Я люблю рассказывать. Это мой «возвышенный рефлекс».
Итак, вскоре после войны, кажется в 1951 году, меня направили на инспекцию наших погранзастав, расположенных в горах на юге Польши. Откровенно говоря, я не люблю такого рода командировки. Вы меня понимаете?.. Тащиться по ухабам, раздражать людей… Ведь обеспечение лекарствами и санитарными средствами было в то время неважным. Нас засыпали всевозможными претензиями, и приходилось лишь моргать глазами. Кроме того, любая такая поездка сопровождалась всякого рода бюрократической писаниной. Нет, не люблю я такие командировки.
Настроение мое испортилось окончательно, когда в машине, ожидавшей меня около штаба, я увидел Митренгу. Он сидел, укутавшись в кожух, и дымил своей неразлучной трубкой. Итак, второй член комиссии — Митренга. Худшего трудно было ожидать.
Это была весьма неприятная личность. Каждый день я встречал его в офицерской столовой. Он всегда сидел на одном и том же месте в углу, возле задней ножки рояля.
Очевидно, поэтому его образ ассоциировался у меня с ножкой от рояля, хотя, честно говоря, это сравнение было для него чересчур лестным. Скорее всего, он был похож на грубо отесанный стол.
Я всегда задумывался над тем, что удерживает таких людей в армии. В сорок лет подпоручик! Классический тип штабной «крысы» без квалификации. В последнее время он ведал обеспечением медикаментами, но точно с таким же успехом мог бы заниматься снабжением офицерских столовых мармеладом либо лошадей кормом. У меня было с ним несколько стычек.
Однажды я целый месяц осаждал его просьбами выдать мне пенициллин, а он предлагал мне ихтиоловую мазь. Удивительно бездушный, я бы даже сказал, злостный тип снабженца.
И этот тип сидел теперь в автомашине и тупо смотрел на меня своими маленькими глазками, потягивая трубку.
За всю дорогу мы не обмолвились с ним ни словом, что, впрочем, вовсе не означало, что наша поездка была спокойной. Уже само присутствие Митренги действовало мне на нервы. Грязная вата в ушах, неряшливый шарф и, особенно, вонючая трубка были и в самом деле невыносимыми. Он курил какой-то ужасно паршивый табак, против которого восставала даже его одеревеневшая слизистая оболочка, ибо он беспрерывно кашлял и харкал, но не выпускал трубки изо рта. Когда же, невзирая на мороз, я пытался опустить боковое стекло, он гневно бормотал что-то и, явно мстя мне, выпускал еще большие клубы вонючего дыма. Окостеневший от холода, отравленный дымом, я наконец смирился и безучастно смотрел, как он доставал из кожаного мешочка новую порцию страшного заряда, чиркал спичками и дымил.
И с этим человеком я должен был провести санитарную инспекцию! Этого человека мне придется терпеть возле себя целых две недели!
Я заранее решил избегать его, насколько это возможно, и ограничиться лишь необходимыми служебными контактами.
Приехав на место, я понял, что это будет не так уж трудно сделать. Митренга сам сторонился меня. В первый же день на ближайшей погранзаставе он исчез куда-то до самого утра и возвратился лишь к десяти часам. Мы сразу же приступили к нашим обязанностям по проверке санитарного состояния погранзаставы. Это была, как говорится, неблагодарная задача. На нас смотрели исподлобья.
Из-за снежных заносов участились перебои в снабжении. Пограничники вот уже неделю питались мороженым картофелем. Со дня на день ждали прихода транспорта со свежими продуктами и углем. Однако вместо него приехала наша комиссия. Это было похоже на неудачную шутку и издевку. И что уж говорить о санитарном состоянии погранзаставы!
Расстроенный, я решил немного проветриться и осмотреть окрестности.
Каково же было мое удивление, когда у забора возле будки часового я увидел коренастую фигуру Митренги. Он натирал мазью лыжи. Я остолбенел. Только теперь я вспомнил о слухах, ходивших по Варшаве о его спортивных «увлечениях». Поговаривали, что отпуск он брал обычно зимой и проводил его в горах на лыжах. Кто-то из офицеров видел его однажды на Мокотовском поле, отбивавшегося палками от группы дразнивших его сорванцов.
Я вспомнил, что три года назад он лежал у меня в больнице с переломом ноги. Он не хотел говорить, где его так угораздило, и хмуро молчал в ответ на наши назойливые вопросы. Наконец, выйдя из себя, заявил, что упал с лестницы. Это прозвучало смешно и неправдоподобно.
В штабе ходили слухи, что он сломал ногу на трамплине. Это было похоже на правду, поскольку год спустя кто-то рассказал мне, что видел его на трамплине в Агриколи. Рассказывали, что прыгал он неплохо, хотя и не классическим стилем.
Но даже и это сообщение, свидетельствующее о том, что подпоручик хорошо овладел лыжным искусством, не положило конца шуткам и насмешкам в его адрес. Впрочем, это было вполне понятно. Достаточно было представить этого крепыша на кривых ногах на трамплине, как все падали со смеху. Помню, как в связи с этим мы долго дискутировали о том, прыгает ли он с трубкой во рту или без трубки.
Что касается меня, то я всегда задавал себе вопрос, откуда у этого нескладного и неуклюжего человека появилась любовь к спорту. Это никак не вязалось с тем Митренгой, каким я его представлял в своем воображении. Все раздражало меня и, во всяком случае, не способствовало чувству симпатии к нему. Совсем наоборот… Так обычно бывает, что мы испытываем дополнительную антипатию к человеку, если окажется, что наше представление о нем не отвечает хотя бы в какой-то степени действительности.
Поэтому, когда здесь, на погранзаставе, я впервые своими глазами увидел его на лыжах, меня так и подмывало понаблюдать за ним. Несмотря на разговоры, я все-таки не очень-то верил в его спортивные способности и надеялся, что стану свидетелем если не жалких, то, по крайней мере, забавных сцен. Вам может показаться смешным, но я хотел убедиться и в том, действительно ли он ходит на лыжах с трубкой во рту.
Впрочем, тогда мне удалось внести ясность только в последний вопрос. Митренга встал на лыжи, воткнул палки в снег, вынул трубку, набил ее табаком и закурил. Затем, выхватив палки и оставляя после себя мощные клубы дыма, он двинулся размашистым шагом по направлению к ближайшей возвышенности. Достигнув вершины, он сильно оттолкнулся и скрылся за гребнем. Когда я поднялся на вершину, след его уже простыл.
Поделиться книгой: