Помоги проекту - поделись книгой:
— Стой! Руки вверх! — крикнул Туречек.
Нарушитель споткнулся. Не видя пограничников, он озирался в смятении, стараясь понять, откуда доносятся голоса, и вновь попытался бежать. Однако после третьего оклика быстро повернулся на голос и выстрелил. В ответ мгновенно заговорил автомат Туречека. Пуля попала нарушителю в ногу, колени его на миг подломились, но он продолжал отстреливаться. Только Туречека там уже не было. Да и Дудаш не мешкал. Он обошел нарушителя сзади и вышиб револьвер из его руки. Мартин подскочил к нарушителю, за спиной его встал Дудаш с автоматом. Мартин окинул взглядом предателя. Глаза его остановились на правом неестественно распухшем ухе.
— А ведь мы, кажется, знакомы! — удивленно произнес Туречек, разглядывая задержанного.
Тот больше не сопротивлялся, позволил обыскать себя. В ранце оказались только пражские сосиски и рогалики, зато в карманах — еще один пистолет, чехословацкие паспорта и другие документы, изготовленные ЦРУ, но пограничники не стали их читать. Они будут сданы начальнику заставы. Тот сам во всем разберется.
— Что у тебя с ногой? Покажи! — Мартин достал индивидуальный пакет и, как положено по инструкции, под охраной автомата Дудаша перевязал задержанному ногу. — А теперь вперед!
Предателя охватило бешенство.
— Ты поосторожнее со мной! Ты еще ответишь!
Пограничники засмеялись, и задержанный уныло замолчал.
— В Праге в театре показывают комедию «Волшебный кувшин». — С автоматом в руках, прижав локоть к карману, куда были аккуратно уложены документы задержанного, Дудаш говорил словно сосед с соседом. — Помнишь?
Задержанный дернулся.
— Не дергайся. Это полезная комедия. На хорошие мысли наталкивает…
Когда молодчика — а он не заслуживает описания, ибо лицо предателя всегда отвратительно, — когда молодчика привели на заставу, Туречек добавил к своему донесению:
— Не всякий кувшин волшебный, но наш был именно таким!
РАССКАЗ ПОГРАНИЧНИКА
Булгэре хорошо знал эти места. Меня послали на границу только прошлым летом, после окончания полковой школы, а Булгэре находился здесь с самого начала войны. Если бы сложить шаги, что отмерил он по границе, получилась бы хорошо утоптанная тропа. Тысячу раз проходил он вдоль берега реки: летом — в солнечные, ясные дни, в дождь и туман; зимой, когда лед трещал от мороза; весной, когда ивняк покрывался белоснежными пушинками, пли осенью, когда желтела неспокойная листва тополей. Он знал здесь каждый кустик, каждый уголок, как свой двор, о котором уже почти забыл, так как уехал из дому четыре года назад.
Ион Булгэре был прирожденным пограничником: маленького роста, жилистый, быстрый, с живыми ястребиными глазами, он хорошо слышал и чувствовал природу. Никому не удавалось перейти границу, если в дозоре находился Ион, не одного контрабандиста задержал он на нашем участке. Булгэре за версту различал, кто плеснулся в воде — рыба или человек, и в шелесте листвы умел услышать посторонний шум. Если нарушители пробовали кричать кукушкой, Ион быстро распознавал и эту хитрость. Иногда даже ночью он выходил на улицу и прислушивался к чему-то.
— Что, господин капрал? — спрашивал его часовой.
— Почудилось, будто на острове какие-то голоса, — обеспокоенно говорил Ион.
Немного повыше от Молдовы Веке, где располагалась наша застава, был остров, заросший кустарником и высокой травой. В последнее время то на ночь, то на две здесь находили убежище сербские партизаны. Они все чаще нападали на немцев. Когда заходила речь об этих партизанах, Булгэре просил начальника заставы оставить их в покое.
Ион мне сразу понравился. Это был человек с открытой душой и добрым сердцем, готовый всегда помочь товарищу.
Когда я пришел пешком от Молдовы Ноуэ, первым, кого я встретил на заставе, был Ион. Только я положил ранец и выпил глоток воды, как Булгэре отвел меня в сторонку и спросил:
— Ты откуда, мужичок с ноготок?
Я не обиделся, потому что и в самом деле не отличался высоким ростом, а моя бритая голова была совсем мальчишеской.
— Из села, где все такие, как я, — нашелся я.
Ему понравился мой ответ. Он искоса посмотрел на меня и пробормотал:
— Может, у тебя и братья остались дома?
— Нет, — сказал я, — мать решила, что ей и одного хватит, чтобы перебить горшки в доме!
— Что ты говоришь? Может, ты из наших мест? Ведь только у нас уважают острых на язык.
— Так, может, ты слышал об Илфове и Олтенице? Я как раз оттуда…
— Да ну! — воскликнул весело Ион, будто встретил кого из своих близких. — Что ты говоришь, браток!
Он взял меня за руку, провел в помещение и показал место рядом с собой. Потом начал успокаивать, объясняя, что трудновато будет только вначале, а потом, как подучусь, буду чувствовать себя на Дунае как дома. Я развязал вещевой мешок, разложил на кровати домашние продукты и пригласил Иона к столу. У меня было такое впечатление, будто встретил родного брата. Булгэре отломил кусок темноватого пирога, испеченного моей матерью.
— Все-таки хлеб в наших краях — самый лучший, — сказал он, хотя пирог был не из пшеницы, а из отрубей и кукурузы.
На границе я пока чувствовал себя как на чужбине, поэтому очень обрадовался, встретив не просто земляка, а близкую мне душу.
— Ну, а как поживают девушки в наших краях? — спросил Ион через некоторое время.
— Усы у них выросли, — улыбнулся я.
— Что ты говоришь? — притворно удивленным голосом произнес Булгэре. — И что же они теперь будут делать?
— Откуда я знаю? Будут ждать, пока мы вернемся…
На границе каждый новенький причаливает к кому-нибудь из «старичков», которые уже хорошо знают службу и здешние места. Меня взял к себе в обучение Булгэре Ион. Вместе с ним мы ходили в дозор — то в одну сторону от нашей заставы, то в другую. С Ионом я мог ни о чем не беспокоиться: глаз у него был острый, уши чуткие.
Как-то пошли мы с ним в дозор в сторону Пожежены. Был предрассветный час. Природа еще не проснулась. Мы осторожно пробирались мимо ивняка и тополей, глядя на желтовато-серые волны Дуная. По реке шел первый пароход, с трудом таща за собой целое стадо тяжелых барж.
— Доверху нагружены пшеницей, — невесело сказал Булгэре. — Как грабители, все тащат из нашей страны… Зерно, нефть, скотину, лес — все, что попадается под руку… Весь Дунай забит их конвоями. Будь они прокляты… А ты что скажешь? — спросил он меня прямо.
— Эх, если б все было по-нашему — гнать бы их домой… или раздавить к чертовой матери, — ответил я, так как всей душой ненавидел гитлеровцев, этих ненасытных пауков, что опутали нашу страну.
— Правильно ты сказал, — с горечью промолвил Ион. — Не по-нашему все делается…
На границе — не то что в казарме, где мы все в куче, и не так-то просто открыто поделиться всем, что лежит у тебя на душе. А с глазу на глаз можно высказать что угодно. Мы с Ионом не остерегались говорить друг другу правду.
Утренняя мгла рассеивалась. Мимо нас медленно проплывал немецкий конвой. Вдруг Ион схватил меня за руку и пригнул к земле. И тут почти рядом с нами я услышал приглушенный звук крадущихся шагов. Я хотел было сразу броситься в кустарник, но Ион крепко держал меня и, приложив палец к губам, приказал молчать. Шаги то замирали в легкой, прозрачной тишине, то слышались вновь. Вот уж они совсем близко. Мы направили винтовки в сторону кустарника. Я весь напрягся, как пружина. Мне еще никого не приходилось задерживать.
Кусты раздвинулись, и в нескольких шагах от нас показался бородатый мужчина с ранцем за плечами. Увидев направленные на него дула винтовок, нарушитель застыл на месте.
Он смотрел на нас, как затравленный зверь.
— Открой ранец, — приказал ему Булгэре.
В ранце был пахучий, желтый, как золото, македонский табак, уложенный в плотные связки. Контрабандист оказался сербом, но он в свое время, видимо, рыбачил на Дунае, так как знал немного по-румынски. Он стал причитать, что немцы его совсем разорили. От Булгэре я знал, что подобные контрабандисты наживались за счет бедняков. На табак они выменивали спички, соль, сахар или керосин.
— Эй, ты что это отрастил себе бороду? — Булгэре окинул серба взглядом, и я понял, что они уже встречались раньше.
— Берите, берите все, продолжал причитать контрабандист, пододвигая к нам ранец. — Только отпустите!.. Отпустите, ведь немцы повесят меня! Они установили монополию на табак, и им ничего не стоит отправить человека на тот свет.
Услышав про немцев, Булгэре вздрогнул. Ему хорошо было известно, что пойманных контрабандистов передают в Оршове гитлеровцам по ту сторону границы, в Югославию. Но Ион сделал знак винтовкой, и мы отвели нарушителя на пограничную заставу. Там, однако, Булгэре упросил начальника не передавать этого контрабандиста немцам. Офицер заставил задержанного написать декларацию, конфисковал табак и в следующую ночь отпустил его обратно через Дунай.
Совсем по-другому поступал Булгэре по отношению к югославским партизанам. Однажды перед рассветом на серебристых волнах Дуная мы заметили двух людей, плывущих к нашему берегу. Они торопливо взмахивали руками, отчаянно борясь с бурным течением реки, и время от времени оглядывались назад, на остров, с которого, видимо, бежали. Я хотел было стрелять, но Булгэре бросился ко мне и молча прижал мою винтовку к земле. Мы скрылись в кустах и стали ждать. Пловцы все приближались к берегу, но вдруг начали погружаться в воду и выныривать. Руками они уже не работали. То ли они устали, то ли экономили силы, так как до берега оставалось еще довольно далеко и течение в этом месте было быстрым.
Вдруг над водой разнесся звук мотора, и пловцы снова энергично направились к берегу. Выбившись из сил, они еле вышли из воды. Ноги у них заплетались. С одежды ручьями стекала вода. Сделав несколько шагов, присели на песок. Дышали они прерывисто, со свистом. Это были крепкие, широкоплечие люди с суровыми загорелыми лицами, заросшими бородами. У каждого из них на ремне болтались ножи и пистолеты. Югославские партизаны! Только они хотели скрыться в кустах, как мы их окликнули.
— Не прогоняйте нас, браты! — стал просить один из них, кое-как объяснявшийся по-румынски. — Заберите нас, но не отдавайте в руки немцев!
Подняв руки, они вошли в кустарник. Мы узнали, что партизаны скрываются от немцев, которые ночью устроили на острове облаву.
Разрывая хрустальную предутреннюю тишину, из постепенно рассеивающейся мглы, словно из облака дыма, показалась моторная лодка. Недалеко от берега два гитлеровца спрыгнули в воду и направились в нашу сторону, шлепая сапогами и ругаясь на своем языке. Булгэре выскочил из кустарника и приказал им остановиться.
— Стой! — крикнул Ион и поднял автомат, сделав решительный жест рукой.
Немцы, однако, и в ус не дули и с гордым, независимым видом продолжали двигаться к берегу. Тогда Булгэре лег на землю и решительно щелкнул затвором. Я тоже вышел из кустов. Увидев меня, гитлеровцы остановились, опасаясь, по-видимому, что нас много. Они стали объяснять, что преследуют zwei Banditen[3], но Булгэре был неумолим: он кричал, что здесь die Grenze[4] и что, если немцы не подчинятся, он будет стрелять.
— Bandit… Bandit! — упрямо твердили гитлеровцы и бросились к кустам.
— Nein! — заорал Булгэре и выпустил автоматную очередь. — Zurück!
Немцам пришлось вернуться назад. Посмотрев еще раз в сторону кустов, они прыгнули в лодку. Грозя нам кулаками и оружием, гитлеровцы пересекли Дунай в обратном направлении. Югославские партизаны благодарно жали нам руки. На их глазах блестели слезы.
— Спасибо, браты, — сказал один из них.
Весь тот день они пробыли в прибрежных кустах. За это время я дважды сбегал на заставу и принес им патроны и хлеба. Вечером партизаны снова перебрались на остров, так как в нашей пограничной зоне им нельзя было оставаться. Булгэре наказал мне никому не говорить об этой истории, а то, мол, подумают бог знает что.
— Ведь это всего лишь люди, которых преследуют, и нам не пристало выдавать их фашистам, — добавил он…
Так проводили мы время на границе в Банате, мучимые тоской по дому, заботами о своих близких. Втайне мы ненавидели гитлеровцев: ведь это по их вине шла война, из-за них погибала наша молодость.
Вечером 23 августа я снова был в дозоре с Ионом Булгэре. Мы прошли мимо нашей сторожевой будки в Коронинях. На середине пути нам повстречались пограничники из Любковы, и теперь мы возвращались на свою заставу. До полуночи, то есть до конца нашей смены, оставалось около часа, и поэтому мы не торопились.
Я шел рядом с Булгэре и рассказывал ему разные истории. Ему нравилось меня слушать. Я всегда немного приукрашивал и то и дело вставлял остренькое словцо, поэтому некоторые истории Ион просил меня повторять по нескольку раз. Я как раз рассказывал ему о некоей Мице Боблете из нашего села, муж которой был на фронте в Молдове. Она принимала к себе молокососов, у которых и усы-то только что пробивались. За это мы вымазали дегтем стены и двери ее дома. Булгэре хохотал до упаду, а я уже вспомнил другую историю — про Тоадера Дудэ, который приехал домой на побывку и застал жену с другим.
Но не успел я начать, как нам повстречался дозор, и мы узнали, что в пограничной зоне объявлена тревога и что начальник заставы удвоил караулы и дозоры.
— Пусть за нами пошлют еще один дозор, — на ходу попросил старший дозора.
— Да что такое случилось? — спросил Булгэре.
— Говорят, мы покончили с этой войной и теперь нужно взять за глотку гитлеровцев…
— Брось ты, не бреши!
— Ей-богу, не вру, — заверил нас старший дозора.
— А сколько сейчас времени?
— Около полуночи… Можете идти на заставу.
Мы побежали. Суета, которая, возможно, была на заставе в первое время, уже улеглась. Пограничники стояли в строю перед зданием заставы, и начальник распределял их по блиндажам, вырытым нами вдоль берега — в кустарнике или под ивами и тополями. Всем уже было известно о сообщении, передававшемся в тот вечер по радио, но никто его не слышал. Начальнику заставы сказали об этом по телефону.
Новость еще не казалась нам абсолютно достоверной, но на всякий случай наша застава заняла оборону на своем небольшом участке границы. В таком положении, готовые к бою, провели мы два дня и три ночи, так как в любую минуту гитлеровцы могли атаковать нас с той стороны, из Югославии.
Меня с Ионом Булгэре и двумя другими пограничниками оставили как раз возле заставы, в окопе, отрытом во весь рост. Ион занял место у ручного пулемета, а я готовил ленты; двое других, с винтовками и гранатами, расположились в семи-восьми шагах от нас. Начальник заставы почти все время находился в здании, у телефона. Еще четверо-пятеро солдат заняли позицию на несколько сот метров правее нас, под старым высоким тополем, который мы использовали обычно как наблюдательный пост; такая же группа расположилась и слева. Остальные были разбиты на дозоры, патрулировавшие посменно вдоль границы в сторону Пожежены и Коронини.
Время от времени командир выходил из здания и сообщал нам что-нибудь новое. Так мы узнали, что бои идут в Бухаресте, где началось вооруженное восстание, в нефтеносном районе вокруг Плоешти, в Констанце, а также в Бэрэгане и на границе, за Тимишоарой и Арадом. Мы поддерживали связь со всеми заставами вверх и вниз по течению Дуная, так что нам всегда своевременно становилось известно обо всех передвижениях гитлеровцев на этом участке. Но ни в ночь на 24 августа, ни на следующий день ничего особенного не произошло. Только вверх по Дунаю, в сторону Белграда, непрерывным потоком шли немецкие суда. 25 августа их поток вдруг оборвался. Когда мы позвонили на заставы, расположенные вниз по Дунаю, то узнали, что наша военная флотилия перерезала немцам путь в Островул Корбулуй за Турну-Северином и что в это утро потоплено шестьдесят немецких судов. У нас пока стояла полная тишина. Но всех беспокоила обстановка в Тимишоаре и Араде, где, как мы слышали, немцы и хортисты, используя танки, вели бешеные атаки со стороны Венгрии. Казалось, наша застава так и останется в стороне от боев и нам не придется свести счеты с гитлеровцами.
— Не беспокойтесь, — сказал как-то начальник заставы. — Если им не удастся пробиться в другом месте, они попытаются пройти здесь, чтобы ударить с тыла по фронту под Тимишоарой, а также по Лугожу и Решице…
Наш командир не был сугубо военным человеком: до войны он работал учителем, до мобилизации был младшим лейтенантом запаса. Вот уже четыре года он служил на границе. И хотя у нашего начальника не было большого военного опыта, он хорошо разбирался в обстановке. Младший лейтенант часто советовался с Ионом Булгэре: они вместе прибыли на границу и понимали друг друга с полуслова. Они предполагали, что от Молдовы Веке, где находилась наша застава, немцы могут подняться до Молдовы Ноуэ, или до Решицы, или неожиданно опрокинуть фронт под Тимишоарой. Гитлеровцы могут также спуститься вниз по Дунаю до Оршовы и Вырчиоровы и даже до Турну-Северина, чтобы овладеть проходом из Олтении в Банат. Сначала эти предположения казались мне пустой болтовней, однако почти точно так и случилось.
Вот как это было!
Двадцать шестого августа утром снова потянулись немецкие суда, но не вверх по течению, как накануне, а вниз, со стороны Югославии и Венгрии. Как только мы их заметили, сразу же объявили тревогу и по телефону от пикета к пикету сообщили об этом на Оршову и Турну-Северин. Суда обогнули остров и скрылись из виду. Через некоторое время из Корониней нам ответили, что конвой прошел и мимо них. В тот же день караван достиг Оршовы. Здесь немцы высадились и хотели занять город. Начались рукопашные уличные бои. Наши солдаты из 94-го пехотного полка пытались сбросить гитлеровцев в Дунай. Но те были поддержаны огнем судовой артиллерии и мониторов. Упорные бои продолжались несколько дней.
Таким же путем, от пикета к пикету, мы узнали, что и в Турну-Северине идут бои с немцами, отступающими из Олтении. Все население города — рабочие судостроительных верфей, железнодорожники и даже женщины и дети поднялись против фашистов. Гитлеровцы были разоружены и взяты в плен. Немцам не удалось соединиться со своими частями в Оршове и Вырчиорове и занять проход через горы в Банат.
У нас было спокойно и днем и в ночь на 27 августа. Только дальше, на западе, наши пограничники сдерживали гитлеровцев, прорывавшихся вместе с хортистами из Венгрии в направлении Тимишоары и Арада. Теперь мы не сомневались, что немцы попытаются высадиться и на пашем участке, стремясь ударить в тыл румынского фронта в Банате. Все эти дни мы были начеку, внимательно наблюдали за Дунаем и продолжали отрывать окопы под вербами и возле здания заставы.
И вот, когда было далеко за полночь, на прозрачной глади воды показались силуэты четырех судов, идущих с потушенными огнями и приглушенными моторами. Суда проплыли мимо и скрылись за островом. Мы подумали, что немцы спешат на помощь к своим в Оршову и Турну-Северин, и передали вниз по реке о их приближении. Но спустя некоторое время наши из Корониней, а также дозор, посланный в ту сторону, сообщили, что вниз по Дунаю не прошло ни одно судно. «Но куда же провалились немцы? — спрашивали мы себя. — Ведь мы же собственными глазами видели, как они проплывали мимо!»
— Они за островом! — воскликнул Ион Булгэре. — Они притаились там и ждут утра, чтобы атаковать нас…
Именно так оно и было: гитлеровцы хотели нас провести, хотели заставить нас подумать, что они удалились, а потом навалиться как снег на голову…
На заре, когда над Дунаем еще висела предутренняя мгла, четыре немецких судна показались из-за острова. Сначала они проплыли немного вверх по течению, пока последнее судно стало в ряд с остальными, затем, повернувшись в нашу сторону, друг за другом направились к берегу.
Начальник заставы, младший лейтенант Соаре, побежал к телефону, чтобы сообщить об этом в роту и попросить подкрепления. Но рота наша была разбросана на большом протяжении по всему берегу. Другие же части сдерживали гитлеровцев на западной границе. Так что никто в эту минуту не мог дать ни одного человека. Нам посоветовали не терять присутствия духа, потому что немцы делали попытку высадиться и в других местах, но, встретив отпор, отступили.
— Если будут атаковать? — спросил младший лейтенант.
— Держитесь… Удерживайте границу и заставу любой ценой!
Мы стали наблюдать за медленно приближавшимися судами. Начальник заставы смотрел в бинокль, и по нескольким оброненным им словам я понял, что гитлеровцы полны решимости атаковать. Соаре был крепкого сложения, высокий, стройный и плечистый — настоящий пограничник. В то же время мне он казался медлительным и вялым, и я даже побаивался, что младший лейтенант растеряется и мы не сумеем разбить гитлеровцев. Только потом я понял, что именно эта медлительность, за которой на самом деле скрывалась строгая расчетливость, спасла нас.
Гитлеровцы остановили свои суда в трехстах шагах от берега и стали спускать на воду лодки. Немцы находились прямо перед нами и на довольно близком расстоянии для стрельбы, но Соаре запретил пока открывать огонь.
— Пусть все сядут в лодки! — приказал он. — Я дам сигнал!
Долго нам ждать не пришлось, так как гитлеровцы, видно, торопились и направили к нашему берегу сразу по три-четыре лодки от каждого судна. Немцы сидели в лодках рядами, как горошинки в стручке. По нашим подсчетам, их было около трехсот, а нас, как ни считай, — всего лишь двадцать два человека.
— Если б у нас была пара противотанковых пушек, — проговорил кто-то рядом со мной, — живо продырявили бы брюхо их мониторов…
— Тихо! — набросился на него младший лейтенант Соаре.
Поделиться книгой: