Все реально [СИ]

А вот сахара-то и нет. Совсем нет сахара. Придется так. Но главное — кипяток. Осторожно переступая валенками, стараясь не смотреть по сторонам, он проследовал обратно к своей двери. Дверь в комнату оказалась открытой настежь. Забыл закрыть? Вот уже и внутренняя самодисциплина всякая пропала. Надо же делать всегда так, чтобы помнить, что сделано: закрывать за собой двери, выключать свет, смывать воду… И вовсе не смешно. Еще не хватает до такого дожить, чтобы воду за собой смывать забывать. Тьфу! Старик зашел в комнату, прошелестел валенками к креслу, поставил на столик справа кружку, положил бутерброд. Теперь — закрыть дверь.

— Дверь не закрывай! — раздалось от окна. Вот только внимания не надо обращать. Мало ли, что слышится и что видится. Он опять двинулся к двери.

— Слышь, ты, старый! Я же сказал — дверь не закрывай! Говорят, если человеку снятся кошмары — это просто у него что-то в организме не так. Это, наверное, какая-то болезнь уже точит его, но еще не больно, не заметно. А мозг уже выдает предупреждение. Вот этими самыми кошмарами. А если такие кошмары наяву? Наверное, это тоже говорит о здоровье. Вот подсказывает мозг, что нельзя закрывать дверь. Почему? Может быть, потому что будет душно? Может, мозгу просто не хватает кислорода? Старик вернулся к креслу, закутался в плед, не вынимая ног из валенок. Все-таки с открытой дверью сквозит сильнее. С кухни опять раздался грохот длинной пулеметной очереди. А от окна отозвалось, как эхом. Два хлестких выстрела и ругань вполголоса. Старик взял кружку, подул на нее, отхлебнул. Горячий крепкий чай пробежал в желудок, грея пищевод и поднимая тонус. Теперь — бутерброд.

— Нет, ты видишь, какие суки, а? Они уже по жилью стреляют! — у окна пошевелилась тень. На миг показалось, что это снайпер в маскхалате, делающем его большим, бесформенным пятном на фоне светлых обоев. Шторы остались задернутыми — старик сам закрыл все щели с вечера. А этот, наверное, просто разбил стекло и выставил ствол на улицу. Это он неправильно делает. На самом деле настоящие снайперы стреляют не с подоконника, а из глубины комнаты = старик что-то такое читал в детстве. Хотя… Что тут объяснять собственным кошмарам? Главное — все опять затихло. Замерло. Притаилось. Бутерброд и горячий чай. Вот — реальность. Все остальное — кошмар. Просто выдумка воспаленного старого отмирающего мозга. Но мы еще поживем, поживем…

— Мы еще поживем, старый! Мы продержимся! — раздалось от окна. Главное, не отвечать вслух. Это просто собственные мысли. Просто мысли.

Синдром хронической усталости

Подвал — не лучшее место для встреч и переговоров. Отсутствие окон и дополнительных входов и выходов. Даже в простой квартире есть окна и есть балкон. А в старых — есть еще черный ход. В некоторых есть возможность подняться или спуститься по аварийной пожарной лестнице. А подвал — он и есть подвал. Никакой помощи тут не дождешься, если что.

— Постой лучше там, капитан! Я точно не знаю, как эта штука передается, так что ты лучше постой там, в уголке, — он не махнул правой рукой, в которой пистолет, а показал левой. Пистолет, нацеленный точно в живот, даже не сдвинулся с линии прицела. Умелец, стрелок — видно сразу. Некоторые, если их разговорить, раззадорить, начинают обеими руками жестикулировать, тут бы его и брать. Этот же как будто на постоянном взводе. Не шагнешь, не тронешься с места.

— Садись там на стул, капитан. Да не дергай, не дергай. Я его к стене прибил. Специально, чтобы умники не пытались всякие свои специальные приемчики показывать. Ну, чего пришел? Переговорщик? Так давай, переговаривай, значит. Убеждай и так далее. Из сидячего положения не рванешься вверх и в сторону. Или вперед и вниз, в колени. Стоя было бы даже лучше. Но тут не поспоришь. Сам сюда влез, сам теперь и вылезай, как сумеешь. И ждать легкую кавалерию в конце фильма не приходится. Это тебе не кино. Тут жизнь.

Или смерть.

— Это у тебя девять миллиметров? — спокойно спросил капитан Воронин. — Надежная машинка. Только патронов в магазине маловато. На такое некоторые могли бы задрать ствол кверху, показывая удлиненный спецмагазин. А этот даже не шелохнулся.

— Нормально. На тебя хватит. Даже с избытком.

— На меня — да. А потом? Все равно придется сдаваться. А не сдашься, так погибнешь. Не бывает преступлений без наказаний.

— Преступлений? Я, значит, преступник? Он даже хохотнул. Так, напоказ, просто произнес:

— Ха-ха-ха.

— Какой-то мрачный смех у тебя, сержант.

— И не сержант… Я — в запасе. Давно. Главное, что разговор пошел. Для переговорщика самым первым является: завязать разговор. Тогда можно понять мотивы. Можно попытаться как-то ослабить натянутые струны, перехватить управление, внушить безнадежность и бессмысленность… Лишь бы говорил. Время играет против него.

— Что, капитан, радуешься, что говорю с тобой? А я ведь не только говорил — я кричал. Писал во все инстанции. И что?

— Так тебя просто обидели? Не ответили?

— Какие обиды? На кого мне обижаться? Где теперь те люди? А на нелюдей обижаться бесполезно. Нелюдей надо отстреливать. Похоже, какой-то параноидальный психоз. Мания преследования и еще куча всего вдобавок. Так все и бывает: находишь преступника, загоняешь в подвал, ловишь, тащишь в суд… А он — псих. Только лечить.

— Телефон свой достань, капитан.

— Мы же договорились! — возмутился Воронин. — Без оружия и без средств связи. Вот я так и пришел — а у тебя пистолет.

— Да ладно тебе. Я его разбивать не собираюсь. И отнимать не буду. Просто достань и погляди на экран. Чтобы не было у нас с тобой недомолвок. Ну, да. Взял с собой спецтелефон. Во-первых, чтобы запись постоянная велась, а во-вторых — маячок. Мало ли что. Так хоть место засекут. Воронин, кряхтя для порядка, нагнулся, задрал штанину, отлепил липучку, вытащил из плоской кобуры маленький коробок. Щелкнул, глянул на экран, еще раз щелкнул. Потыкал в миниатюрные кнопки.

— Н-да… Экранируется?

— Ну, так. За дурака меня считал, что ли? Ни записи никакой сегодня не будет, ни сигнала. Но ты не дергайся, капитан. Если мы с тобой нормально поговорим, то уйдешь своими ногами. Мне тебя убивать пока смысла нету. «Пока» он не выделял голосом. Произнес, как данность, скучно и серо.

— А потом, значит, будет смысл?

— Это уж как покатит… Может, и смысл появится. … Псих. Самый натуральный псих. Нормальный человек на такое не пойдет и до такого не додумается. Ишь, что придумал! Эпидемия у нас, говорит. Нашествие, говорит. Захват тел, говорит. Вот всегда я был против этих фантастических книг и фильмов. Понапишут всякого, понаснимают… Ладно там для врачей работы больше становится. А если, как сейчас? Сколько он уже «обезвредил»? Сам-то не говорит, а мы знаем только о тех, кого нашли по горячим следам. А ведь еще те, кто просто пропали. И те, кого он убил «аккуратно», если так можно выразиться. Подставил так, что человек мертв, а убийства вроде и нет. Все само собой произошло. Казалось бы. Теперь придется дела из архива доставать. Потому что, выходит, все же было преступление… А этот гад говорит, что никаких преступлений. Что преступления — только если против человека. А если уже не человек, так и нет, выходит, преступления. Потому что закона такого нет, что нелюдей отстреливать нельзя. И где теперь его искать? В этот раз он как-то сам вышел на Воронина. Нашел телефон, сам позвонил. Кстати, чем не псих? Как раз они — такие. Главное не зарезать, главное, чтобы все были в курсе.

Чтобы боялись, чтобы знали. Чтобы восторгались — есть и такие любители. Теперь вот отчет писать по следам встречи и переговоров. Да так, чтобы по отчету и психологи могли поработать, и поисковики-оперативника. И чтобы начальству было понятно. Итак… Синдром, значит. Постоянной усталости, значит. … Впервые он встретился с этой болезнью лет пять назад. Наверное, как раз тогда, когда ушел со службы. Видимо, скучно было — вот и голова сама и подкидывала темы. Вдруг выяснилось, что некоторые люди — их тогда еще было мало, но уже появились — болеют странной болезнью, даже уже вошедшей в медицинские справочники: синдромом постоянной усталости. Заинтересовался. У интереса было две стороны: он сам когда-то давно, до армии, пытался поступить в медицинский, а потом еще и вертелся в медицинской среде немало. Это раз, значит. А второе, он хоть и выслужил свое полностью, но возраст для пенсионера совсем небольшой. Мозги требовали пищи. Пищи и работы. Вот и работа: что за синдром такой? Чем вызван? Какие симптомы? От чего и как?

Лечится ли? Стал изучать специальную литературу. Там почти ничего не было. Вырезать газетные статьи. Выписывать журналы. Ну, пенсия хоть и не большая, но постоянная. Да и льготы кое-какие есть. Так что мог себе позволить. Любое упоминание — тут же в папочку свою. Что, компьютер? Да я привык по старинке, капитан! Чтобы бумажка — к любому делу. Компьютер вещь, конечно, полезная. Там я лазил по Интернету. Но потом все равно распечатывал и подшивал. Без бумажки у нас, сам понимаешь… Материал копился, и ему постепенно становилось понятно, почему заинтересовался совершенно не своей темой. Это самый обычный полицейский нюх. Привычка везде видеть преступление. И тут вот он опять уткнулся если не в преступление прямое, так в пособничество. Но сначала теории чуть-чуть. Знает ли капитан, что это за болезнь такая? Сам-то не болен еще? Ну-ну… Вот и не болей, значит. А то мало ли что — придется опять пересечься на кривой дорожке или в темном подвале. Симптомы заболевания очень просты. Человек постоянно и все время чувствует себя усталым. Просто смертельно усталым. При этом пьет все нужные таблетки и витамины, ложится пораньше спать, спит долго. Но наутро оказывается, что как бы и не спал — голова мутная, глаза не открываются, все тело болит… Знакомо? Что, у кого-то уже есть такое? У жены? Ну, вот и у меня с этого началось. С жены. Это вообще странное заболевание. Человек может отдыхать весь день. Может спать два выходных без просыпу. Но в понедельник утром он опять чувствует смертельную усталость. Он опять знает, что не отдохнул. Как такое может быть? Что за странная болезнь? Или вот девушка приходит на работу, вся такая замученная, нервная, с мешками под глазами, и жалуется, что кожа стала такая тонкая, что синяки от любого касания. Вот чуть — и синяк. А муж потом ругается: кто, мол, тебя хватал за разные части тела. А никто и не хватал… Так она говорит. И ей поддакивают, что вот и у второй такое же. И усталость такая… Ну, понятно тебе, капитан? Пошли дальше. Откуда все начинается? От всего лишь легкого недосыпа. Вроде, какого-то часа всего не хватает. Или двух. Не смертельно, в выходные добьем! И выходной посвящается долгому и приятному сну. С цветными яркими снами. Только все равно ощущение, что не выспался. Вот буквально чуть-чуть, а не выспался… Потом это нарастает все больше и больше. Ты не молчи, капитан, ты реагируй. Вспоминай. Кивай хотя бы. А то вдруг ты каверзу какую решил мне сделать? А может, ты уже и не ты? Что еще интересно — это уже на собственном опыте. Вот развелся он с женой. У нее этот самый синдром был очень ярко выраженный, и она просто никого уже видеть не могла. Да и он, честно говоря, устал от всего. Так что развод вышел спокойный и легкий. Но прошло всего полгода — полгода, капитан! — и нет у нее никакого синдрома! Нет усталости. Веселая и бодрая. Только муж другой. Друзья другие.

Работа другая… Все другое, понимаешь? Да-да-да… Психология — вещь в себе. Стал еще собирать факты. Накопал. Все, буквально все, кто заболевает этим самым синдромом, в конце концов вылечиваются. Через смену обстановки, друзей, близких… Или не вылечиваются — но тогда смертельная доза снотворного, вскрытые вен, удавка или банальный прыжок с балкона вниз головой. Это не считая аварий со смертельным исходом, утоплений по пьяному делу и прочих вещей. Нет, капитан, нет… Все не так. Он составил графики. Он рассчитал периоды. Везде примерно одно и то же. Сначала легкий недосып, потом тяжелый. Свинцовая усталость, несмотря ни на какие выходные и отпуска. Потом — или смерть — это в редком случае, если организм продолжает сопротивляться, или человек вдруг резко меняется и все проходит. Человек, понимаешь, меняется! В общем, коротко и по существу: зараза эта прилетела к нам откуда-то из космоса. Не иначе. Или вскрыли наши ученые какие-то очень древние могилы — а это в принципе одно и то же. Главное: какая-то тварь поселяется в мозгу и начинает подменять. Сначала на полчаса-час. Потом все больше. Ты думаешь, что спишь, а сам занят каким-то делом, сам уже трудишься на пользу этих… Никогда не бывало, что просыпаешься, а кулаки сбиты? Или грязь откуда-то на ногах? Или синяки по всему телу? Или просто — как после хорошей тренировки — все тело ломит? Нет? Значит, еще не заразился. Значит, есть надежда… Наконец, когда «оно» полностью захватывает тело, происходит перелом в поведении и во внешней жизни. Человек становится совсем другим. Он теперь весел, спокоен, отдыхает и работает не хуже других. Но он — уже не он, понятно? Он сам — разносчик заразы. И этих становится все больше и больше. Да, специально искал именно тех, кто перестал обращаться за медицинской помощью. Тех, у кого пропал ни с того ни с сего этот самый синдром. Присматривался. Не люди это. Чужие. Да еще и разносчики. Ты слушай, слушай, капитан. Лицо не морщи. У меня — факты. … Что же за гадость он вчера на ночь пил? А с другой стороны, как не пить, такое дело разбирая? Капитан Воронин с трудом поднялся с постели. Зарядку решил не делать — все тело и так ломило. Спину тянуло — продуло где-то на сквозняках. В голове свинцовый шум. Завтра, все завтра. Вот сейчас сходит на работу, сдаст отчет. Надо еще с оперативниками посидеть, подумать, как этого психа прихватить. А там и пятница придет. А там и выходные. Ох, скорее бы… Совершенно не выспался. А все — нервы. Конечно, нервы. Вот отчет. На столе. Вчера под ром и виски писал и писал. Что там наворотил спьяну? Ну и фигня же все это. Ну и бред. Кто такое будет читать? Надо быстренько все переделать. Пусть простое что-то будет: психический кидается на людей, у которых все в порядке. Потому что у него самого — не в порядке. Вот и все. Найти его и изолировать от общества. Вот вывод. Но как же хочется спать!

Супероружие

— Вот все у нас сегодня сикось и наперекосяк из-за этого грузина!

— Да-а-а, сейчас-то на Сталина чего только не понавешали. Всех собак теперь — на Сталина. Сказал бы ты это в раньшие-то времена, когда помоложе был!

— Причем здесь вовсе Сталин? Я о Берии! О Лаврентий Палыче, так его и переразэтак трижды подряд за все хорошее! Пиво с мужиками за столиком во дворе под раскинувшим толстые ветви старым тополем. В жаркую погоду второй половины лета. После работы, которая отняла, казалось, последние силы в конце недели. Ну, и разговоры, как положено. Пить пиво и молчать — это можно и просто из-под крана хлебать водицу. А если не молчать, то о чем говорят мужики жарким летним вечером, сидя вокруг запотевшей трехлитровой банки с пивом? Вот женщины выдумывают себе разное, что, мол, меряются мужики там всем подряд или девок своих обсуждают, и потому всегда они, женщины эти, стремятся подслушать хоть краем уха мужские разговоры. А мужики, может, вовсе о литературе рассуждают. Кино пересказывают. Футбол — вот тоже тема. Или еще можно о политике. Ну, и об истории, конечно. Потому что как же без истории, если вся наша политика и вся наша жизнь — оттуда? А если об истории начинают, так обязательно и обстоятельно пройдутся по всем фактам с самых древних времен. Поговорят о варягах и о крещении Руси, поругают слегка Калиту за Тверь и насчет татаро-монголов поспорят… А потом непременно упрутся в ту историю, что была совсем, кажется, недавно — ста лет не прошло. И конечно, каждый принесет по трехлитровой банке янтарного напитка, играющего на солнце солнечным же цветом, из соседнего ларька с громкой надписью «Живое пиво из кегов».

— Не, ну, по Берии сейчас у нас разное говорят… Это в детстве, помню, песенки разные и страшилки. В самом раннем детстве. Давно, то есть. И в кино всегда он такой страшный был. Змея в пенсне.

— Какие разговоры? О чем ты? Я лично занимался вопросом!

Понимаешь, я — лично! Только без лишнего базара, мужики. Только вам.

А то мало ли что… Ну, вы же меня понимаете? Пиво на улице пьют из пластиковых больших стаканов, не из кружек фирменных. Если бы кружки стояли поллитровые — то после четвертой начинается замедление процесса потребления и еще вставания постоянные. А стаканы эти полными и не налить — гнутся и мнутся, как в том анекдоте. Вот и подливают раз за разом без счету. Первая банка давно уже обсыхает, отставленная на песочек под дерево. Разговор только разгорается. Кузьмич в этом дворе, наверное, из самых старых жильцов. Никто сейчас и не вспомнит, когда он сюда приехал. Но приехал — это точно.

Он и сам говорит всегда, что владимирский. И родня у него там где-то была раньше. Пиво он сегодня не покупал, но зато вынес самодельных черных чесночных сухариков с солью и кулек семечек на заедки. То есть, право выпить тоже имел.

— Ты в КГБ, что ли, работал, Кузьмич? Это по нашим временам не в плюс тебе, далеко не в плюс…

— Дураки вы все малограмотные. И кроме КГБ были у нас органы. И до КГБ, кстати, тоже были. И мы там делом занимались, а не туфтой разной.

— Ты дураками-то полегче кидайся. А то не посмотрим на возраст…

— Тю, Лёша, не трогай дедушку! Пусть расскажет лучше, что он тут нам про Лаврентий Палыча втыкал. Интересно же!

— Давай, давай, дед, про Лаврентия. Рассказывай, раз уж сам начал.

* * *

— Разрешите, товарищ полковник? Прибыл я.

— Ну-ну. Прибыл он… Поле армии он долго привыкал к отсутствию погон и настоящему запрету тянуться и прищелкивать каблуками. Начальство, учили его, надо знать в лицо. А не по звездам на погонах. А отсюда: кого ты не знаешь лично, тот тебе не начальник. Свой же начальник требует не чинопочитания и четкого отдания чести, а работы. Алексей закончил войну майором. Служба была разная. Начинал он в батальонной разведке, быстро вырос до дивизионной. А там уже его начальник штаба армии перетащил к себе, усмотрев главный козырь молодого орденоносца не в кулаках и не в бесшумной походке, а в его голове.

— Аналитик ты от бога, Лёша. Нам как раз такие нужны. И не спорь, потому что это приказ. Вот на этом и остановился его карьерный рост. Операторы сидят в штабе. А штаб сидит в тылу. Под конец войны случаев таких, чтобы с автоматами отбиваться от гитлеровцев, практически не стало. Хотя, оружие по-прежнему чистили, смазывали, снова чистили, и иногда постреливали в роще в установленные ростовые фигуры — чтобы навык не потерять. А когда война закончилась долгожданной победой, а потом вслед за своими союзниками и японцы запросили пардону, началось сокращение.

Ну, это же понятно было с самого начала. Ладно, пусть не всем понятно, но Алексей давно все рассчитал в голове и уже ждал приказа об увольнении в запас в связи с окончанием боевых действий. Однако пришел совсем другой приказ, и его служба продолжилась практически по той же военной специальности — разведчик, оператор, аналитик.

Только теперь в Москве, в столице нашей Родины. И комнату в коммуналке выделили практически сразу. Тогда в Москве много было жилья свободного. Многие въехали как раз в те годы. Вот спроси, когда приехали родители — сразу и выяснится, в те самые годы. Новая служба была еще тем хороша, что никакого отношения не имела к НКВД, который потом переименовали в МВД. Алексей, обдумывая будущее, сразу решил для себя, что куда угодно, но не в милицию. А вообще-то можно было и на завод — все лучше, чем в окопы. Или вспомнить старое, посидеть над учебниками, получить, наконец, диплом, и пойти в школу, учителем, как отец. А вышло вон как. Само вышло, практически. Ну, или почти само — наверняка начальник штаба руку приложил к трудоустройству майора Синицына, кавалера ордена Красной звезды и медали «За отвагу». Награды были и еще, но Алексей считал боевыми, «трудовыми», только эти две. И мог долго рассказывать, как со своими разведчиками ходил за линию фронта, как собирал сведения, как брал языка. Как с ними вместе отбивался от прорывающихся из окружения немцев. Вот за это — боевые. А остальные награды — за бумажную штабную работу. Сколько ни твердил ему начальник, что от его труда больше фрицев загнется, чем от автоматной пули, но все равно как-то привык, что в тылу — это не на фронте. Полковник Иванов, больше похожий на грузина, чем на русского, и тем иногда играющий специально, взял его в свой отдел и быстро начал давать поручения, которые никому другому было дать просто нельзя.

Алексей был удобен своей военной выучкой, везучестью, без которой разведчика не бывает, а главное, полным отсутствием родни и знакомых в Москве. То есть, можно было его использовать хоть в ночь — за полночь, хоть вовсе без выходных. И еще — на самых секретных делах. Такое, совсем секретное, получалось и в этот раз.

— Ты присягу помнишь еще, Синицын?

— Проверяете?

— Интересуюсь, — полковник в штатском встал со своего стула и сделал несколько шагов влево и вправо, разминая ноги. — Интересуюсь, не забыл ли ты, майор, на кого служишь. И какова цель твоей службы. И всех нас — какова цель.

— Ну… Защита завоеваний социализма, это раз. И второе — обеспечение возможности построения коммунистического общества.

— Подкованный. А теперь, садись и слушай сюда. Блокнот убери от греха. Никаких записей! Был сигнал, оказывается — копать под самого Берию. Сигнал был только по своим. Вот, мы, выходит, свои. Опять же не в тех структурах, где у Лаврентия есть люди. То есть, можно работать, не ожидая никакой подлянки. А работать надо над тем, чтобы точно выяснить, в чем и как товарищ Лаврентий нарушил присягу и действовал не в интересах социалистической Родины.

— Копаешь то, что скрыто. Ясно? В первую очередь, военные годы.

Это по нашему профилю. Сам понимаешь, раз есть сигнал оттуда, — Иванов показал со значением пальцем в потолок, — значит, неспроста это. В общем, время — ограничено. Средства — без ограничения в пределах разумного. Силы — только свои. Никого привлекать права не даю. Пользуйся своим положением, но ни-ко-го. Все сам лично. И докладывать — никому, кроме меня. Лично. Понял?

— Так точно! — вытянулся майор Синицын, подбираясь внутренне, как перед первым походом за линию фронта. И радостно за доверие оказанное, гордость такая вроде распирает, и страшно — на такое замахнуться!

— Не ори. В общем, если есть что — ты должен найти. Ты сможешь. А нет — считай, просто плановая проверка. И еще имей в виду: время уже тикает. Времени на самом деле нет. Все. План — в голове держи. Мне — ни слова до первого результата. Если засыплешься — выкручивайся сам, как сможешь, и к нашим только в самом крайнем случае обращайся.

Нечего тут в мирное время устраивать всякое… Поножовщину всякую и междусобойщину. В общем, иди, разведчик. Служи Советскому Союзу. И разведчик пошел.

* * *

— Нет, ребята, вам сегодня не понять, как это — в своей собственной стране, после войны, весь в орденах и с погонами на парадном кителе — таиться от всех и действовать, как в чужом тылу.

Кому довериться? С чего начать? А может, это просто проверка такая?

Может, снова, как после Николая Ивановича, чистка этих органов начинается? Может, сам товарищ Маршал Советского Союза приказ получил, и теперь смотрит, что и как тут без него натворили?

— Какой маршал?

— Так Берия, Лаврентий Павлович, чистый маршал, согласно указу.

— А ты-то где служил, Кузьмич? Что-то не понятно ты все рассказываешь. Это кому же в советское время поручения давали против МВД копать? Если, значит, не КГБ?

— Не против МВД. Лаврентий тогда уже не министром был. На хозяйстве сидел, наукой занимался и атомной бомбой. И мне поручили не милицию отслеживать, а его самого проанализировать. Лично его. А как он свои функции несет? А все ли он делает правильно и вовремя? А пользу приносит или вред для Советского Союза? Вот, кстати, комитета тогда еще вовсе и не было. А мы — уже были!

— Ты пей, пей, Кузьмич. Пей и рассказывай дальше. Интересно же!

* * *

Военное время, значит. Алексей сидел дома с большой жестяной кружкой чая и рисовал рожицы в блокноте. Рожицы были кудрявые и с улыбчивыми ртами до ушей. Уши выходили лопухами. Ну, не художник он! Первое: центральная печать. Лучше «Правда». Там все официально сообщали, кто и где. Второе: сводки с фронтов. Третье: передвижение — это тоже можно по газетам вычислить чуть не по минутам. Четвертое: чем занимался, и что из этого получалось. Пятое… Пятое — когда и как в одиночку всем этим заниматься? Через неделю листания газет — он специально, то в своей районной библиотеке сидел, то в Ленинку ездил, а то и в Историческую садился, чтобы не подряд в одном месте несколько дней — начались разъезды по стране и беседы с людьми. Вот тут-то и вспомнил о запрете вести записи. Записывать как раз было что, было… Сейчас бы такое опубликовать. Не книга была бы — бомба! Стали постепенно проявляться странности в истории. Вроде, раньше внимания не обращал, а теперь, присмотревшись, делал в памяти очередную зарубку. Вот, например, Московское сражение. Ведь уже Сокол видели немцы. Уже к Голицыну подходили. Уже… И вдруг — бац, назад. Да как назад — бегом, бегом, бросая все по дороге. Почему?

Сибирские дивизии, говорите? Так сколько их там было — тех дивизий?

Ну, называй по памяти! Полосухинская? Она до наступления в оборону встала и потом отступала еще до декабря. Белобородовская? Тоже самое. Ага, еще панфиловцев вспомни, триста шестнадцатую. Эти вовсе из Казахстана, молодежь необстрелянная. Нет, похоже, тут все гораздо таинственнее было, чем нам объясняли. Алексей откладывал в темный угол своей памяти пакет информации о сражении под Москвой, и читал дальше. Сталинград? Вот ведь, до того — шло общее наступление. Начали давить немца, гнать. Уже и Харьков на горизонте. Уже и Крым скоро освободим. И силы накоплены, вроде. И что? Полный пшик. Опять немцы по нам клиньями и окружениями. Да так, что наши уже даже не бежали — просто некуда бежать. Все в окружении, все разбиты, все, кто выжил, в плену. И опять войск у нас нет. Фашисты к Волге вышли, уже по левому берегу лупят. В самом Сталинграде наши под самой кручей, под берегом отсиживаются в песке, как крысы какие-то. И вдруг… Именно, что вдруг. Как так вышло? В тайне глубокой подготовились и устроили такие же клинья и окружение? А немцы, выходит, смотрели и ждали? Раньше наши так не могли, а теперь вдруг — смогли? Странно все это, странно… А после — бывало ли такое после? Такое, чтобы как под Москвой — нет никого в обороне. Нет резервов. Нет снарядов и патронов — и вдруг погнали. Как под Сталинградом — последние сталинградцы в пещерках под кручей. Немцы давно на Мамаевом кургане. Немцы во всех домах. И вдруг… А ведь больше не было такого? И что же там Лаврентий Павлович? Алексей снова лез в газеты. Центральная печать сообщала, что член Государственного Комитета обороны генеральный комиссар госбезопасности товарищ Берия занимался боеприпасами, вооружением и всякой военной наукой. А куда ездил в то время товарищ Берия — неизвестно. Секрет. Хотя, это не имеет большого значения, потому что не сам же он на фронта выезжал. Его дело — вооружение, боеприпасы, наука… Да, между прочим — наука. Пришлось уже самому ехать на места сражений.

* * *

— Ну, Кузьмич, не тяни! Что нашел-то?

— Вы только не шумите, ребята. В общем, нашел я там страшное.

Документов никаких, естественно. Работали чисто. Свидетелей — тоже никаких. Все косвенно, все на домыслах и анализе обстоятельств. Но логично же до невозможности! Было оно у нас, было! Супероружие, сверхоружие! Был образец еще в конце сорок первого. Вот его и применили под Москвой, так, что немец валом побежал — догонять не успевали. А реальное оружие включили под Сталинградом. Вот там никто и не убежал. Потому что уже просто не могли бежать. Что это было? То ли инфразвук такой мощный, доводящий до кровоизлияния, а в недостаточной мощности — к панике и бегству с поля боя… Фотографии видели в учебниках? Фильмы про битву под Москвой?

Колоннами стоит немецкая техника. Колоннами! А где враг? Врага конница догнать не может! Так драпают, что наши по тем же дорогам догнать не могут! А под Сталинградом еще страшнее. Там на полную мощность врубили. А может, не инфразвук, а что-то еще… Сейчас же не скажешь. Но поля были просто усеяны мертвыми телами. Это потом сказали, что мороз мол, они и не выдержали. Наши выдержали, понимаешь, а они — нет. В общем, убедился я — было оно, оружие, навроде таких «лучей смерти» из книжек. И оно действовало. Но потом сразу его вдруг не стало, и опять большой кровью стали побеждать.

Начал я тогда копать дальше…

— И что?

— И — ничего. Понимаете? Ни-че-го! Ни изобретателя, ни заводов подземных, ни бумажки одной хотя бы — ни-че-го! Все уничтожено. Все — в пыль и прах!

— Да как же? Кто же позволил-то?

— Не позволил, а приказал. И я так думаю, что и тех расстреляли, кто изобретателя убирал и следы подчищал. А потом и тех, кто расстреливал. Лаврентий Павлович — он тогдашний порядок знал.

— И что потом?

— А потом умер Сталин, и никто уже не мог защитить Лаврентия. Ему самому атаковать надо было, а он промедлил. Опоздал на неделю, примерно. Так я лично думаю.

* * *

Лаврентий Берия стоял у окна второго этажа в своем доме на Малой Никитской. Время обеда давно прошло, но ехать на работу не хотелось.

Это было странно и это было непривычно. Он стоял и прислушивался к своим ощущениям. Отравили? Нет, не похоже. Все вместе ели. Все живы-здоровы и не жалуются. Что-то не так было в Кремле. Не по правилам было как-то. Кто-то копал под него. Кто? Никита? Этот вряд ли. Что он может иметь против товарища Берии? Лаврентий Павлович усмехнулся, снял с переносицы знаменитое пенсне, протер аккуратно свежим носовым платком. У него с военных лет вошло в привычку называть себя в третьем лице во время раздумий.

Вот сейчас товарищ Берия раздумывал, ехать ли ему в Кремль. Ехать не хотелось. Хотелось отойти в сторону и сделать передышку, посмотреть на мелких пауков, как они начнут грызть друг друга, кусать, впрыскивать яд. Это же он всех сегодня сдерживает! Его боятся, потому и порядок поддерживается! Но кто же тогда копает? В МВД еще не все в порядке. Кадры не успел сменить. А надо было сразу, как метлой. Теперь же, как на контурной карте — очертания министерства-монстра есть, а вот что внутри расшифровке поддается лишь на память, примерно. Как оно было раньше. А как на самом деле теперь? Вот еще наука его военная… Грамоту от советского народа вручили, Почетным гражданином СССР объявили, премию дали, звезду опять же. А ведь сделали-то не оружие. Нельзя такими бомбами кидаться. Идиоты эти американцы. Нашумели… Теперь уже поздно — расползлось по всему свету, и все знают, как оно будет, если кинуть бомбу. А если бомба посовременнее будет? Если раз в тысячу мощнее?

Япония просто переломится и затонет. Америки не станет. А что будет с миром? Нет, тут ничего уже не поделать, жаль. Американцы сами виноваты. Держать надо было в глубокой тайне, на самый крайний случай. А еще лучше, как в сорок третьем. Всех к стенке, лаборатории взорвать. Ученых расстрелять. Расстрельщиков самих тоже уничтожить. Вот самый верный способ спасти все человечество, а не только верхушку советского народа. Ведь можем же, можем, когда хотим и понимаем, а, товарищ Берия?

Да, применили пару раз, убедились, что можем производить в промышленных масштабах. А что дальше? Представить себе установки, смонтированные на танковом шасси. По штуке на армию — уже хватит. И вперед, на Берлин. Уже в сорок четвертом бы там оказались. А потом сразу на Францию, на Испанию с Италией, на Великобританию. Америка… Богатые, сволочи. Бомбу кинули бы? Да хоть десять. Все равно наши потери были бы несоизмеримо меньше. И — по Америке. Плацдарм захватить, потом оборудование перетащить — и вперед. Там дороги хорошие, народ дисциплинированный. Да-а-а… И что? Был бы коммунизм? Его у нас-то до сих пор нет. Хозяин и то понимал. А эти, начетчики, кроме Маркса ничего не знают. Время-то меняется! Все меняется! Нет, нельзя было то оружие давать в руки даже сейчас. Вот сейчас бы с таким оружием Никита… Кстати, Никита? Лаврентий Берия подошел к телефону:

— Соедините меня с Хрущевым. Что значит — нет связи? С Хрущевым нет связи? Как, совсем нет связи? Ах, черт! Чувствовал ведь, что опаздывает!

— Охрана, к бою! Да, какая тут с ним охрана. Что он смогут? Один пулемет, шестеро мужиков. Ах, как все не вовремя. И не вызвать уже никого, не отбиться, не дождаться дзержинцев. Придут ведь сейчас и спросят. И ведь расскажешь все, что знаешь. Запоешь буквально. Есть такие средства — все расскажешь, до последней запятой. Даже если думал, что забыл — помогут вспомнить. А ученые-то у нас хорошие. Им только тему дай, направь по правильной дорожке — за год ведь восстановят. Вон, бомбу с ноля сделали, только толчок понадобился и немного информации… Нет, информацию они от меня не получат!

* * *

— Так его же судили, вроде?

— Кого?

— Да Берию!

— Ты мне это будешь рассказывать? Мне? Я был на первом бронетранспортере, который снес ворота. Потом раздолбали чердак, с которого бил пулемет. Потом разведчики пошли в дом. А там уже никого не было живого. И Берию при мне выносили на носилках. Бегом несли, торопились. А толку-то! Он же в голову стрелялся — тут никакая медицина не поможет. Голова — это же вам не компьютер… Информацию не поднять.

— Ох, ты… Это же какая история могла быть!