Все реально [СИ]

— Вот, — говорит. — Так, значит, Сашка. Я с тобой уже двадцать лет дружусь. Мы с тобой чего только не видели. И у тебя сегодня — день рождения. Да ты не стой, бери вот стакан, сейчас мы с тобой бухать будем. Праздновать, типа. Так я о чем. Я о том, что как бы и где что ни было, а мы — все равно друзья.

— Друзья, Васька, — кивнул я, и чуть не заплакал — так растрогался.

— И вот я долго думал, чем мне тебя удивить на твой день рождения…

— Ага, удивил, — рассмеялся я. — В натуре, удивил ты меня. Я теперь такой, блин, удивленный весь!

— Так вот, браза, — улыбается он. — Я когда-то кино такое глядел.

Там брат для брата на день рождения такую вот игру устроил, что просто чума и отпад. Все вокруг оказалось не так, как в жизни. Так там просто детектив получился. А я подумал, что нам надо вот такой апокалипсец со страшными зомбаками сделать. И все, как есть, устроил. Дорого вышло, конечно — но это все фигня. Потому что для друга. Так, выпьем, друг, за тебя и твой такой вот уникальный и замечательный день рождения! Мы выпили. А потом я стал думать, чего он такого сказал, и никак вот не пойму.

— Так эти зомби — из-за тебя, что ли?

— Да нету никаких зомбей. Не бывает их. Просто не может быть чисто по науке. Мы же обсуждали и про нервы, и мозг, и питание, и вообще…

— Подожди… А свет как же?

— Рубильник по команде отключили. Заплатил я консьержке.

— А телевизор? — прищурился я.

— Так, это я сам провод выдернул просто. Он у тебя с Интернетом вместе.

— А эти, которые во дворе?

— Так то ж бомжи местные. Они за бутылку водки тебе таких зомбей изобразят. Скажи, круто вышло, ага?

— А магазин? — спросил я с подозрением, показывая на полки.

— Да это я вчера с Муратом договорился, он мне ключ дал и тут все заранее накрыл, чтобы самый настоящий праздник был. В общем, с днем рождения тебя, Сашка! — и наливает еще.

— В общем, — говорит, — человек человеку друг, товарищ и брат, а зомби зомби — зомби. А я пью, а сам вот не верю. Нет, что зомбей не бывает — верю. Но что ничего этого прямо сейчас нет — уже как-то и не верю. Все как-то мне вокруг подозрительно очень.

— Что, правда, поверил, чувак? — смеется Васька, берет свою свечку и идет к дверям. — Пойду пока включу свет, чтобы народ поутру не бунтовал. Вот он к дверям, а я сразу за ним иду. И смотрю. Как только он выходит, так я сразу закрываю и накидываю засов. Слушаю, ухом прижавшись, а там он сначала закричал что-то, а потом какой-то хрип нехороший и будто плеснуло чем-то. И в дверь опять мягко так и тяжело — туп, туп… Жалко мне Ваську, конечно. Настоящий был друг. Самый старый. Но, блин, Боливар просто не вынесет двоих. А на меня одного этого магазинчика хватит надолго. А там, глядишь, и армия… Ну, раз в полночь об этом по телику говорили. Васька же сам слышал. А друг врать не будет.

Магазинчик у обочины

Машка подрабатывала на этих каникулах. Подрабатывать было лень, но свои собственные деньги, за которые не надо было отчитываться перед родителями, перевешивали. На работе ее звали отвратно — Манькой. Так начала называть Ирка, которая торговала за соседним прилавком всякими нужными и ненужными мелочами. А Машку поставили на продукты, которых тоже было — только самые необходимые. Стандартный магазинчик при дороге не мог давить ассортиментом, как всякие «пятерочки-шестерочки-магниты». Только самое необходимое. Сигареты, например. Или вот еще пиво в холодильнике. Бывало, подваливал неспешно огромный двухэтажный экскурсионный автобус, и все пиво тут же уносилось крепкими загорелыми мужичками в его пахнущее кожей и гремящее музыкой нутро. Но чаще заходили какие-то замученные жизнью седоватые типы, вылезающие из побитых жизнью «жигулей». Они покупали хлеб и консервы. Всегда хлеб и консервы. Ну, иногда еще всякие сухие супы. Конечно, если бы магазинчик стоял на главной трассе… Но его хозяин на той трассе построил в короткий срок большую новую «стекляшку». А тут, на дороге местного значения, поставил старенький павильон на два прилавка друг напротив друга. Подвел электричество, за которое потом воевал с пожарными и с представителями облэнерго. Поставил страшненькую деревянную будку над глубокой ямой — туалет. Завел продавщиц, работающих посменно и не претендующих на большое. Все. Осталось ему только подъезжать раз в день, «снимать кассу» и устраивать нагоняй, если что вдруг не так. Сегодня все было, как обычно. То есть, тоскливо и сонно. Ирка дремала, положив руки на свой прилавок, а голову — на руки. Машка, потосковав и даже попробовав почитать книжку — конечно, ничего не получилось, потому что кто же читает в каникулы? — пошла покурить на крыльцо. А что, раз покупателей нет — имеет полное право. На улице стоял пасмурный июль. Вчера лило, как из ведра. А сегодня парило. Наверное, опять к дождю. Тут у них всегда так: если показывают в телевизоре, что вокруг везде стоит дикая жара, то у них — дождь, а если всех заливает, как в прошлом году было, то тут обязательно дикая сушь, и солнце и синее небо — такое синее, что вверх просто не поглядеть. Сегодня было не жарко, а так, что в самый раз. Вот Машка и одета была так, по-летнему: шорты, топик, а сверху белый халат — она же «на продуктах». Курить в одиночку тоже было скучно. Но Ирка не курила вообще, и даже пыталась что-то там говорить, типа, «воспитывать молодежь». За такое Машка запросто могла послать, кого угодно и куда угодно. Ирке она объяснила это. Вот теперь они немного вроде как бы в конфликте.

И поговорить-то тянет, но — как? Поругались ведь. Опять же — покурить очень хочется. Машка стояла на крыльце, опершись плечом о столб, отгоняла струйкой дыма редких, но ужасно назойливых и упрямых лесных комаров.

Лес — вон он. Сразу за вырубкой начинается. Тут места вообще лесные — грибные и ягодные. Еще, бывает, рыбаки наезжают. Хорошие тут места, в общем. Только очень скучные. Ничего и никогда тут не происходит. И никогда не произойдет. Машка курила и дико хотела в город. В настоящий большой город, не в этот, где жила. А еще, как не стыдно бывает об этом подумать и самой признаться, она хотела принца. Черт с ним, с белым конем. Пусть даже на самом простом мотоцикле. Но чтобы принц был самостоятельный и без сильно вредных привычек. Она посмотрела на свою сигарету и кивнула сама себе — ладно, курить пусть ему будет можно. А больше — ни-ни. В общем, даешь принца, дорогое мироздание!

— Извините, пожалуйста, — вырвал ее из скуки и полудремы незнакомый голос. Кстати, знакомых голосов было всего только два. Ирка, но она сейчас спала, и хозяин, но Варпет приедет только к вечеру. Так что все остальные голоса — незнакомые.

— Ну? — сказала Машка, медленно и плавно поворачиваясь. Это был ее коронный ответ на любой вопрос. Так, «нуканьем» своим, она доводила до кипения собственных родителей. Даже быстро двигаться, как-то реагировать на неожиданность было скучно и лениво.

— А не подскажете, уважаемая сударыня, какое у нас сегодня число? Машка стояла и только рот разевала от удивления. Здоровый такой дядька. Как подошел-то совсем бесшумно? И откуда такой? Бородатый, но еще молодой, вроде. Одет совсем не по погоде — какой-то длинный зимний ямщицкий, что ли, тулуп из черной овчины, шапка-ушанка, на ногах — валенки… Летом, блин — валенки! И рюкзак огромный за спиной. Такой, что даже над головой нависает.

— А? — глупо так ответила Машка. Даже про «ну» забыла.

— Число, спрашиваю, какое сегодня?

— Так, это, девятнадцатое, значит…

— Ага, ага… А день недели не сообщите прохожему?

— Вторник, — уверенно ответила Машка. Дядька отошел на пару шагов, аккуратно переступая валенками через лужи, потом повернулся всем телом — иначе с таким рюкзаком просто нельзя:

— А…

— Июнь, две тысячи двенадцатый, — опередила его вопрос Машка. Он кивнул, но продолжал смотреть молча. Задумался, что ли? Тут уж Машка не выдержала и выдала:

— Планета Земля, ноль двенадцать в тентуре, налево от Большой Медведицы… Дядька улыбнулся, кивнул, поправил на плечах лямки рюкзака и шагнул через канаву в лес. Еще минута — и нет опять никого на дороге. Машка бросила сигарету в лужу, зашла в магазинчик, растолкала Ирку, помирилась по-быстрому, улыбнулась, и с жаром начала рассказывать про вот такое странное, которое случилось, не поверишь!

— А ты чо? — спрашивала Ирка. — А он — чо? А ты ему чо? Потом постояла, обдумывая что-то и морща лоб, выскочила вдруг из-за прилавка и выбежала на крыльцо. Вернулась задумчивая и немного чем-то расстроенная, похоже.

— Ты чего, Ир? — осторожно спросила Машка. — Знакомый твой, что ли?

— Мань, ты конечно прости меня, дуру… Но ты — дура, — ляпнула Ирка.

— Ты опять, что ли начинаешь?

— Земля, Мань, ноль тринадцать в тентуре, а не ноль двенадцать…

Куда же ты его, блин, направила? В какую такую и растакую твою, блин, спираль? Машка обиделась на нее и ушла в свой угол, к продуктам. Ирка обиделась на ее обиду и села читать какую-то потрепанную книжку. А Варпет, приехав вечером, был очень доволен порядком и дисциплиной. Но не доволен кассой.

— Э! — сказал он. — Работать лучше надо. А кто не хочет работать лучше — сами понимаете. Я сказал. И уехал. … Ночью Машка смотрела в окно своей маленькой спальной в окраинном недавно построенном доме в небольшом районном городе. Тучи все к ночи раздуло. С краю узким серпом светил месяц. А по всему небу блестели и перемигивались звезды. Таких звезд, она точно знала, в большом городе просто не бывает. Звезды перемигивались. Сад за окном шумел. Где-то далеко лаяла собака. А Машка опять думала о принце. Пусть даже и не на мотоцикле.

Пусть хоть пешком, с рюкзаком и с бородой. Но чтобы обязательно самостоятельный и без сильно вредных привычек. Перед сном она повторила несколько раз для памяти:

— Планета Земля, ноль тринадцать в тентуре, налево от Большой Медведицы. И уснула с улыбкой. И от той улыбки сон ее был легким и приятным, как и положено снам молодых девушек во время последних летних каникул.

Ноосфера

Вы все еще думаете над загадкой, почему мы не вышли в открытый космос? Спорите. Читаете книги. Исторические и фантастические — всякие. Видите, что беспилотные корабли исчертили своими маршрутами всю Солнечную систему и вышли за ее пределы. А человек — как был привязан к Земле и тонкому слою над ней, так и остался там же. И задаетесь вопросом: почему? Придется начинать нашу лекцию очень издалека. Вы знаете уже из других курсов понятие «ноосфера», но используете его в сугубо теоретическом и философском значении. Но представьте себе, что она действительно существует и она материальная. Она, ноосфера, окружает всю нашу Землю неравным слоем — где слой выше, где ниже, в зависимости от населенности и интенсивности мышления населения той или иной области. Над океанами совсем тонкий слой. Но он есть и там.

И вот эта самая ноосфера непроницаемой для мысли пленкой окружает всю нашу планету. Сформировалась она давно, с первого разумного обитателя Земли. С самого начала. И чем далее движется в своем развитии общество и каждый индивидуум, тем мощнее, крепче, толще, массивнее ноосфера планеты. Это атмосферный слой может утоньшаться и даже исчезать, это гидросфера может терять миллионы тонн воды.

Ноосфера — растет. Нет, приборами она не измеряется и не выявляется. Но это не значит, что ее нет — и в дальнейшем своем изложении я вам расскажу, как легко доказать ее существование не в философском а в практическом, естественнонаучном ключе. Пока же просто предположим, что такая пленка ноосферы вокруг нашей планеты действительно есть. Что отсюда следует? Да очень многое. Следует, в первую очередь, что мысль материальна. Но раз ноосфера непроницаема для мысли, хранит мысль в себе, держит ее, отражает обратно ускользающую, то материальная мысль неизбежно действует на материальные объекты.

Мыслящие особи порождают мысль, мысль действует на мыслящих. Не понятно? Вот перед вами цепочка, о которой говорят на лекциях по антропологии. Она неполная, прерывается где-то. Но все же — неужели не видно, как менялся человек? Хорошо, предположим, что все эти питеки и тальцы, тропы и эректусы — они все тупиковые ветви эволюции, а человек — он наособицу, сам по себе. Тогда хотя бы посмотрим на картины и на скульптуры. За последние три тысячи лет выберем самое лучшее и самое показательное, скажем так. Вот слайды.

Смотрите, как изменялся человек. Что вы говорите? Изменился не человек, а всего лишь понятия о прекрасном? А человек, по-вашему, остался прежним? И просто-напросто рисовали художники не человека с натуры, а исключительно свои представления? Вот так, значит, вы художников великих во лжи обличаете… И Пракситель создавал свои скульптуры не с натуры, и Рубенс вам все врет, и Рембрандт рисовал не то, что видел, и Брейгель какой-нибудь — уж совсем не то, что было… Ладно, смотрите дальше фотографии. Надеюсь, фотоснимок вы не обвините в пристрастности? Почти полтора века фотографии — вот как изменялся человек. Да, он изменялся, этого невозможно не заметить. И если вы посмотрите по сторонам на своих соседей, просто утром поглядите внимательно в зеркало, вы увидите совсем не то, что видели ваши предки. Возникает вопрос: что это — мутация? От чего? Почему так?

Неужели от радиации или космических излучений? Вот, вот — от еды. Конечно, курс антропологии не зря был изучен.

Конечно — как питаемся, так и изменяемся. Но это значит, если кормить разной едой крыс, скажем, то они тоже изменятся? Или крысы вам не показатель? Тогда — свиней? Ну? Предлагайте, как проверить вашу гипотезу о мутагенности простой пищи? Кого будем кормить мясом, кого — фруктами, и получим мутации и изменения? Что? Другие гипотезы? Конечно, конечно есть. А о чем я вам толкую? Я вам говорю, что мысль материальна, а мутагенным свойством обладает сама ноосфера. И если, скажем, в ноосфере накопилось определенное количество мыслей о внешнем виде человека, о том, каким хотелось бы человеку быть, о том, что нравится — таким и становится человек. Идеал мужчины и женщины меняется, меняется за ним и внешний вид. Не наоборот, понимаете? В данном случае именно в такой последовательности. И если принять гипотезу о мутагенности ноосфера за основу, то объясняется многое и многое. Что, лекция о космосе? Я не забыл. Я просто медленно и осторожно подвожу вас к ответу. Итак, примем пока за данность предложенную гипотезу: вся земля в коконе ноосферы, мысль материальна, она действует на сам субъект мышления, то есть на человека. И теперь я могу вам сказать, что на самом деле ваши предки были совсем не похожи на вас. Вы же не будете с этим спорить? Но вот хотелось им иметь гладкую розовую кожу — и она получилась. Изменилась роль мужчины и женщины, и женщина стала миниатюрной по сравнению с первобытными объемами. Вот картины, вот фотографии. Наши девушки с обложек, супермодели наши — красота просто! И совсем не похоже на то, что было в древности, да и не в древности, а совсем недавно. И не похоже на истинный облик человека.

Тот облик, который придал человеку бог, если верить преданиям.

Просто разумное существо меняет себя под свои представления, как меняет и вещный мир вокруг себя. А бог, если он был, создавал человека таким, чтобы тот не боялся радиации и ядов, чтобы жило человечество тысячи и миллионы лет, чтобы хватало жизненной силы, цепкости даже единичному представителю человечества. Он создавал существо, которое может прятаться, таиться от всех невзгод, а может, наоборот, быть агрессивным и хватать все, что вокруг, ловить все, что съедобно. Он создал совершенное существо, такое, что не боится ничего. Кроме одного. Вы спрашиваете, почему человек не летает в открытый космос? Потому что он уже летал. И не раз. Пока не прекратили все попытки. Как только космический корабль вылетает за пределы земного тяготения, как только пронзает тонкую и невидимую пленку ноосферы и вылетает в пустое пространство, как только прекращается действие материальной мысли на всех и каждого, как только слезает все надуманное, придуманное, «намысленное» — если так можно выразиться, так и кончается космический полет человека. Тихо, тихо! Я объясню, да. Вместо человека в рубке космического корабля оказывается безумное существо — огромный черно-серый паук, мечущийся в невесомости, страдающий, ломающий свои конечности, умирающий от ужаса перед тем, что видит перед собой. Вот и все. Я покидаю ваш курс. У меня всего одна лекция на каждом курсе. Она так и называется: «Фантастические предпосылки отказа от полетов в открытом космосе». Вы слышите? Фантастические предпосылки.

И все, что я вам говорил — всего лишь фантазии… Ну, или гипотезы.

Игра ума. Но все же не забывайте: мысль — материальна!

Пять лет

Мне, когда все началось, было всего восемь лет. Вот можете говорить, что еще маленький был, что ничего тогда не понимал. А ничего понимать и не надо было. В этом возрасте просто все запоминается. Все, что видишь или слышишь. Как картинка, как фотография. Вот я и слышал, и видел. Росло напряжение. Так говорили родители — напряжение растет. Все было в жизни хуже и хуже. В чем выражалось?

Ну-у-у… Как вам объяснить. Вот, бывает, что просыпаешься, и видишь солнце, и какой-то шум на улице, и воробьи чирикают, и улыбка у тебя такая — и все хорошо. Понимаете? Все — хорошо. Легко, просто и хорошо. А тут — совсем наоборот. Хоть утром, хоть вечером — какое-то такое напряжение, как перед грозой. Просто вот ждешь все время, что сейчас гром прогремит, и молния сверкнет. Мама даже плакала по вечерам, сидя у телевизора на кухне. У нас там стоял маленький такой черно-белый телевизор. Большой стоял в большой комнате, но она не включала его ночью, потому что тогда могла разбудить нас с сестрой. И она просто сидела на кухне, смотрела в черно-белый телевизор и плакала. Тут любой бы заплакал, наверное. Показывали сплошные взрывы, убийства, какие-то страшные совершенно невероятные аварии. Говорили о всеобщем кризисе, и что мир катится к концу. А что вы думаете, я этого не запомнил? Я мог не знать, что это такое, не понимать слов, но уж запомнить, как говорят, что наступил большой экономический кризис, что он непременно выльется в политический, а кризис политический грозит неизбежной войной… Мы же днем большой телевизор включали. А там каждый час — новости. И в новостях вот такое же самое. Конечно, я новости на самом деле не смотрел, я в солдатики играл.

У меня были отличные солдатики — отец их сам отливал. Он плавил свинцовую оплетку кабелей в большой стальной ложке прямо на плите, а потом выливал в форму. И получались солдатики. Что? Вредно — свинец?

Так я же не малолетний какой, чтобы в рот все тянуть. И потом, он их красил и покрывал лаком. То есть, на руках ничего черного от свинца не оставалось. Зато солдатики были — как живые, как самые настоящие.

Ни у кого во дворе таких не было. Вот, значит, я играл на ковре в большой комнате, а телевизор обычно работал. И говорил, говорил, говорил. Поднимешь голову, посмотришь, а там горящие кварталы, стрельба обязательно, какие-то флаги разноцветные. И дикторы нагнетают, нагнетают… А вечером мама с работы приходила и плакала. Она тогда плакала чуть не каждый вечер. Иногда звонил отец. Они тогда как раз разъехались. Нам, детям, так объяснили, что они пока еще не совсем разошлись, но просто разъехались, потому что никак не могут иначе. Плохо им вместе. А теперь так выходило, что плохо уже и врозь. И что не знают они, как дальше, но с детьми, с нами, то есть, общаться будут оба. Вот он иногда звонил откуда-то издалека. Мама сначала слушала, слушала, потом бросала трубку и опять плакала. Иногда он звонил, а ее не было дома. Тогда трубку брала сестра или я. Чаще сестра. Она думала, что кто-то из ее мальчишек звонит.

«Ухажеры», ага. Ей тогда всего четырнадцать было, а вела она себя, как будто на всю жизнь меня старше. Вот с ней отец долго разговаривал всегда. Объяснял, что у мамы стресс, что она может не успеть, что вот-вот грянет что-то страшное, и тогда все будет совсем плохо. Обещал, что в любом случае успеет приехать и спасти нас. Она потом мне все это рассказывала. После таких звонков сядет на диван, меня обнимет — вот еще, телячьи нежности какие-то — и рассказывает, рассказывает. Пугает. Иногда я сам с ним разговаривал. Меня он по телефону пытался смешить. Но я же все понимал. Все слышал. И он понимал, что я понимаю. Восемь лет — это не взрослый, конечно, но уже — ого-го! Вот тогда он меня предупреждал, что всякое может случиться, что надо иметь запасы еды и воды, что двери надо закрывать на ключ и никому чужому не открывать, что отсиживаться лучше под кроватями, если что.

И еще говорил, чтобы никогда не выключали телевизор. Потому что по нему сразу предупредят всех и скажут, куда надо бежать. Напоследок всегда успокаивал, что, в самом крайнем случае, он успеет. Откуда угодно успеет. Он все бросит и за нами приедет. Как только, смешил, так сразу. Вы, говорил, без меня не вздумайте никуда. Я успею. И так повторял каждый раз. Я всегда после таких разговоров наливал полную ванну холодной воды. А Ирка набирала воду в трехлитровые банки на кухне. На всякий случай. Мама приходила с работы, ругалась. Ванну освобождала, но банки не выливала. Я же видел и понимал. Конечно, ей же помыться после работы надо. Но банки — не выливала! Понимаете, да? А в телевизоре — сами знаете, что. Ужас и кошмар, и уже отрезанные головы. Мне не показывали, но Ирка ночью иногда шептала, чтобы меня напугать. А я тогда совсем не пугался. Потому что, хоть и восемь лет, а — мужик. Ну, а потом вдруг как-то телевизор стал показывать серую муть и шипеть. Ирка бросилась к телефону — матери позвонить. А телефон тоже не работает. Что? Почему оба дома, а мама на работе? Так было же лето, вот мы дома и сидели, не в школе, потому что каникулы. И из дома, мама сказала, ни ногой. Никуда. Даже в магазин или во двор — нельзя. Вот так строго было сказано. И закрыться изнутри на всякий случай. Так что у нас и засов был, и цепочка, и глазок специальный в двери. И вот Ирка стоит, трубку держит и на меня смотрит испуганно.

Глаза — вот такие! А я — что? Пошел сразу в ванную. Воду наливать.

Надо же делать запасы на всякий случай. Пока вода наливалась, я на кухне еще посмотрел, что из еды в наличии. Мало еды. Надолго просто не хватит. Если на двоих с Иркой — то еще более или менее. А вот еще мама и папа… Они же все равно придут? А потом начался стук в дверь. Стук — потому что свет тоже отключился. А как свет отключился, так Ирка вовсе испугалась и полезла под свою кровать, хоть там и пыльно было. Мы же убирались тогда раз в неделю, не чаще. В своей комнате — сами. А она — в самую пыль носом. Ждать, когда все рухнет и посыплется. А я пошел в коридор и стал смотреть в глазок. А там за дверью был отец. Он стучал уже ногами и кричал, чтобы в глазок посмотрели, чтобы скорее открывали, что он специально приехал за нами, и что времени совсем нет даже на сборы. Чтобы я поверил, он зажигалкой подсвечивал — и я видел, что это он. Я дверь стал открывать, тут и Ирка прибежала — тоже дергала засов и снимала цепочку. В общем, открылись. И действительно, времени не было совсем. Отец сказал, что машина стоит внизу, что все рухнуло, что вот-вот начнется, и надо хоть как-то успеть, хоть нас увезти.

— А как же мама? — спросила Ирка.

— Она приедет, как только сможет, — ответил отец. Но я видел, что он все врет. Не приедет мама. Потому что она просто не успеет. Мне стало обидно, и я плакал тогда, как маленький.

Но все равно прямо в тапках спускался вниз. И Ирка бежала впереди меня. Мы очень долго ехали. Весь день, а потом еще всю ночь.

Останавливались на пару минут — и снова вперед. Сначала по дорогам, а потом уже и без дорог. Отец говорил, что надо как можно дальше от любых городов уехать. Чтобы ни одного города поблизости. Тогда, говорил он, еще можно выжить. Но надо успеть, поэтому надо ехать и не останавливаться. Он включал свет в кабине, смотрел на карту, потом оглядывался назад — там было совсем черно и ничего не видно — и снова рулил куда-то в темноту среди деревьев и кустов. Ну, вот сюда нас и привез. Ночью-то мы не видели ничего. Отсыпались. А утром, то есть уже днем, я все рассмотрел. Стоял домик бревенчатый на поляне. Был лес вокруг. Даже совсем без тропинок. Был ручей в овраге. Был огород небольшой. Сарай за домом. Машина во дворе. То есть, это даже и не двор был, а как поляна в лесу. Вот и все. Потом уже к обеду отец проснулся, сказал, что поедет, попытается маму вывезти. И продуктов заодно подкупить. А вы, сказал, осваивайтесь здесь. Но далеко не уходите.

— И еще вот что, — сказал он. Ушел в другую комнату, там лязгал железным, а потом принес два ружья. Одно большое — Ирке. И другое, поменьше — мне.

— Без оружия — никуда. Мы книжки про такое читали. Он их сам и привозил. Там в книжках всегда после взрывов и разрухи и катастроф любых появлялись мародеры. И они были даже страшнее, чем настоящая война. Так что мы все понимали. Кивнули, ружья на плечо повесили и пошли осваиваться. Вот тогда мы с Иркой и подружились по-настоящему. А что? Я вот совсем ничего не боялся. Везде готов был пролезть. Так мы и малину нашли на старой просеке. И грибов там было — завались. В домике была печка. А еще была плитка газовая, и в сарае пять баллонов лежали. То есть, выходит, отец заранее готовился. Это он был просто молодец. Потом мы до вечера делали опись имущества. Это ведь самое главное. Это в каждой книге написано, что такую опись надо сделать.

Потому что иначе не понять, что на самом деле есть, а чего нету. Что экономить надо и беречь, а что можно спокойно тратить. А когда захотели есть, Ирка сама пожарили грибы. Хлеб мы не ели специально. Чтобы сохранить. У нас же муки, оказывается, совсем не было. Ну, вот так, значит. А потом сидели до ночи в домике и ждали отца с мамой. В окна глядели. Разговаривали. Еще и это вот нас сдружило — мы разговаривали друг с другом. Впервые — как равные. Мне понравилось. И я Ирку даже залюбил. Я и так ее любил, потому что сестра, хоть и старшая. А теперь — еще больше. Уже совсем в темноте рычал двигатель. Еле-еле доехал отец. Маму не привез. Весь был усталый и замученный — еще бы, два дня за рулем.

Сказал, что — все. Что мы, наверное, последние были, кто успел из города выбраться. Ирка плакала тогда. А я уже не плакал. Я раньше плакал. А теперь — нет. И так вот начали мы тут втроем жить. Притирались долго, обязанности постепенно разделили. Отец нашел каждому дело. Он сказал, что можно менять на продукты живицу. Что теперь, когда ни больниц настоящих, ни аптек никаких, живица сосновая — самое мощное лекарство от ран и ожогов. Вот Ирка у нас по хозяйству больше колготилась — но ружье всегда под рукой держала. А мы с отцом ходили по лесу, насечки делали, живицу собирали. Потом раз в неделю он уезжал на весь день до ночи. А мы его ждали. И так вот было у нас долго-долго. Стрелять научились. Патроны снаряжать. Еще делать разные ловушки и капканы — тоже. Все, что съедобное под ногами в лесу — шло в дело.

Грибов и ягод по осени было много. Отец всегда измерял радиацию, качал головой и велел ничего не есть сырого. Только отмачивать, а потом варить и жарить. Так, мол, не вредно. То есть, терпимо так. И муки он привез два больших мешка. Но говорил, что чем дальше, тем труднее будет с припасами. Потом, бывало, уезжал уже и на два дня и на три, а то и на всю неделю.

Привозил всегда еду. Иногда еще одежду. Мы же росли. Свежий воздух, еда, беготня постоянная по лесу — такие здоровые выросли, что ты! Сколько лет? Пять. Ровно пять лет так прожили. И зимы, и весны, и лета и осени. Книги, какие были, так я их уже чуть не наизусть знал.

Новые-то он редко привозил. Больше все по практике, конечно. В общем, спас нас тогда отец. Просто вот спас и вырастил. Уважаю. …

— Товарищ капитан, — вперся в комнату большой в каске. — Все проверили.

— Ну, сержант, что там со следами?

— А что со следами? Трое их тут всего было. И больше никого. Так ведь и внутри — на троих все. Сходится.

— Ладно. Иди там, проверь посты, что ли. А то будет неприятно, если вдруг приедет ночью такой Рэмбо на машине. Начнет гонять нас с перепугу. И на кухню заодно дай команду, чтобы готовили на всех.

Похоже, сегодня здесь придется переночевать. Не успеем мы обратно до ночи.

— Есть! Капитан повернулся к столу, вздохнул:

— Значит, все у вас тут в порядке? Никаких жалоб?

— Какие могут быть жалобы на того, кто спас и вырастил? Да у нас папка — ого-го!

— А тебе сейчас, выходит…

— Тринадцать лет. Это просто я тут такой большой вырос. А так-то мне тринадцать.

— То есть, несовершеннолетний… Это хорошо. За несовершеннолетнего должны отвечать родители. Даже не сестра, которой уже все девятнадцать. Ишь, цветет и с бойцами заигрывает…

Нет. Тут — отец или мать нужны. А от матери как раз заявление уже пять лет как висит. И отец в розыске числится. Выходит, закрыли «висяк». Если еще мужика этого дождаться, то два дела сразу и закроем. И детей матери вернем, и папашу этого — идиота чертова. Вот ведь придумал детям конец света. И не подкопаешься, не объяснишь им ничего. Пять лет!

— А вам живица не нужна? — спросил улыбчивый крепкий парень. — Она ведь очень полезна при ранениях или ожогах. А у вас все же служба — дело опасное. Мы бы на оружие сменяли. А то ружья-то у нас старые.

Да и вообще — они против автоматов совсем слабые, если вдруг что.

Ну, или хоть на патроны, если вам оружием нельзя.

Старость — не радость

Нет, все же придется выходить на кухню. Ничего не поделать.

Холодильник стоит там. И чайник тоже там включается. Надо было, наверное, перетащить к себе — но это уже было бы явным признаком паранойи. Главное, идти надо спокойно, ни на что не обращать внимания, не дергаться. Подумаешь, видения какие-то у него! Мало ли у кого и какие бывают видения. В таком возрасте у некоторых наступает полное разжижение мозга. А он все же сам себя обслуживает.

Никому не жалуется. Только себе, да и то — молча. Старик с кряхтением поднялся из старого кресла, откинув на подлокотник сине-зеленый плед, которым накрывался до шеи. Старая кровь не греет. Старые кости мерзнут. Зябнет все. Что с холодной старостью можно сделать? Хорошо еще, что понимает собственное состояние. Теперь — ноги в валенки. Раньше-то, в далекой юности, смеялся над старым преподавателем в университете, который даже летом приходил в аудиторию в валенках. А теперь сам почти такой. Конечно, можно и просто в носках ходить по своей квартире. Но мало ли, что там рассыпано по полу. Или только кажется, что рассыпано. Мало ли. А еще в носках — просто холодно. Как ни убеждает родное государство, что на самом деле на улице тепло, а пол-то — холодный. Сквозит все время откуда-то. Морозит. Здоровья осталось совсем мало. Его надо беречь.

Поэтому — лучше уж в валенках. Он подошел к двери своей комнаты, постоял, набираясь духу. Сейчас выйду. Вот сейчас выйду. Никого там нет. Это все мне кажется. Никого нет. Вышел. На кухню — сразу налево. Не надо заглядывать в большую комнату. Нечего задерживаться в коридоре. Сразу на кухню, там щелкнуть кнопкой чайника. Он еще теплый — это с утра, наверное. Но хочется горячего чая, а не теплого. Вот, забулькал, зашумел. А теперь осторожно, боком, ни на что не смотря — к холодильнику. А как вот ни на что не смотреть? Глаза закрыть, что ли? Тогда ведь и холодильник не найти. Это еще когда — в прошлом месяце, что ли? Пытался он тогда с закрытыми глазами. И что? Сразу головокружение. Сразу — с курса. Сразу башкой о стену. Старой пустой больной башкой. Так последние шарики повыкатываются… Кстати, если просто смотреть вниз, не поднимая глаз, тоже ничего хорошего не дает. Вот эти темные пятна. Почти черные, такие красные.

И блестят. Это что? Или опять всякая хня и бня видится? Вот как принимать такую аберрацию зрения? То ли полы мыть пора, то ли… Но если полы мыть, то есть признать существование грязи, так что это и откуда? И гильзы. Вот что за голова дурацкая? Откуда такое набралось? Книжек приключенческих и военных в детстве перечитал? Хорошо, что в валенках. В носках бы наверняка почувствовал всякую неприятность, когда наступаешь на золотистую свежую гильзу. Можно даже поднять, понюхать. Но зачем? Все равно все это — внутренний мир. Никто больше этого не увидит. Более того, расскажешь такое — сдадут в больницу. И будешь тогда до конца жизни — что там ее осталось — манную кашку больничную по утрам перетирать беззубым ртом. Холодильник был загорожен чем-то темным. Придется смотреть. Старик поднял глаза, посмотрел вокруг. Все привычно. Все, как всегда. Заложенный толстыми книгами оконный проем. Черный пулемет торчит сквозь неаккуратно выбитое стекло. Вот потому и сквозит, значит. К прицелу прильнул здоровенный мужик в черном. Вот он-то и загораживает проход. Придется применить силу. Ходить сквозь свои видения старик пока еще не научился. Хотя, если вдуматься, должно получаться. Он потолкал мужика в бок. Тот ругнулся, потом начал оглушительно стрелять куда-то вниз. Гильзы потекли на пол, рассыпаясь со звоном, сталкиваясь и отлетая. Одна стукнула по валенку. Отскочила в темный угол.

— Позвольте, — еле слышно пробормотал старик, и еще раз толкнул. Мужик в форме выругался еще раз и чуть подвинулся в сторону. Теперь можно открывать холодильник. Что там еще осталось? Вот, кусок масла сливочного можно взять. Отрезать хлеба горбушку, на него — масла. И с горячим сладким чаем. Нормально будет. И тепло, и сытно. Еще в холодильнике стояли ряды банок с тушенкой. Но тушенки не хотелось — она жирная и холодная. А еще старик не помнил, чтобы ставил тушенку в холодильник. Значит, это могут быть опять видения.

Кто же наедается с видений? Разве на таком прожить можно? С куском масла на куске хлеба он повернулся к столу. За столом сидел невысокий толстый офицер. Тоже весь в черном. Он молча рассматривал старика через очки в золотой оправе. В стеклах очков его глаза казались большими, черными, как его форма. Главное, не обращать внимания. Не хватало еще начать здороваться или разговаривать с собственным стариковским бредом. Старость, старость… Вот и отец, помнится, все ругался с кем-то, видимым только ему, рвался куда-то перед смертью. А не надо было ругаться.

Они же его не трогают. Нет их никого. Просто нет их. И звуков никаких нет. И запахов. Потому что, откуда бы ему знать, как пахнет настоящая пороховая гарь? Опять по книжкам, да по фильмам? Нет.

Ничего нет. Он один. Старик налил в кружку кипятка, сыпанул туда же пригоршню заварки.