Primièra canso

Родственников графини на празднике не ожидали. Братья невесты – кто в походах, кто при дворах далеких королевств. Отец же отказался ехать, сказав, что он до конца исполнил свой родительский долг, передав ее герцогу де Жуайезу. Ее дальнейшая судьба старика дю Вириля больше не интересовала.

Церемония вышла недолгой и красивой. По ее завершении брат Паулюс проводил герцога и герцогиню де Жуайез с крыльца часовни. Во дворе их приветствовали все жители деревни, выстроившиеся вдоль дорожки, ведущей к замку. Герцог выглядел довольным, как и подобает молодожену, ведя под руку Катрин, которая с достоинством смотрела прямо перед собой, почти ничего и никого не замечая.

Едва они стали подниматься по ступенькам на крыльцо, как из толпы слуг вышел музыкант с дульцимером наперевес. Серж Скриб, сочинивший свою песенку в перерывах между любовью и сном в эту ночь, с самой почтительной улыбкой склонился перед своим покровителем и благодетелем и его женой, стараясь лишний раз на нее не смотреть – все же ему еще петь во славу ее красоты.

– Счастья новобрачным! – воскликнул он и стал на одно колено. Но, когда все-таки поднял глаза, замер на мгновение, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть. Потому что женщина, которую в это самое мгновение он видел перед собой, заставила его сердце, на котором ее образ отразился в ту же минуту, забиться так сильно, что дыханию места не оставалось – она была... прекрасна.

– Счастья новобрачным... – повторил Скриб. И, все-таки устроив на колене свой дульцимер, запел:

Ее глаза подобны диамантам.

Их блеск затмит сиянье синих звезд.

Она пришла в наш мир из мира грез,

А вовсе не из славного Брабанта,

Страны прекрасной самых алых роз.

Ее улыбка – как сиянье солнца.

Его лучи померкнут рядом с ней.

Она – благословенье вешних дней.

Чистейшая вода целебного колодца -

Ее улыбки нежной не ясней.

Прелестная Катрин, подобная виденью,

Достойная игры волшебных звонких лир.

Ее принес собой ласкающий зефир.

И неба, и земли прекрасное творенье,

Да принесет она любовь и свет в наш мир.

Полуобернувшись к музыканту, герцогиня подняла на него холодные глаза. Ничто на ее лице не выдало сердца, которое пропустило удар и после, словно сумасшедшее, сорвалось в пропасть. Вслед за ним ринулась и сама Катрин. В это самое мгновение она поняла – ей больше никогда не знать покоя, до самого ее последнего вздоха. Но грудь продолжала ровно дышать, а надменный взгляд был устремлен на придворного трубадура не больше и не меньше, чем то дозволено знатной даме.

Отвернувшись, она приблизила свое лицо к герцогу и что-то негромко сказала ему. Тот улыбнулся и, накрыв своей ладонью руку Катрин, провозгласил:

– Отменная канцона, Серж! Ты делаешь успехи. Ее Светлость просит поблагодарить тебя за нее.

Молча, не чувствуя своего тела, трубадур Скриб откинул дульцимер за спину и, склонившись еще ниже, подхватил подол платья герцогини и поднес его к своим губам.

– Я не достоин похвалы Ее Светлости, – произнес трубадур. – Но, если Ее Светлость позволит, отныне все мои канцоны будут посвящены лишь ее красоте.

Катрин незаметным жестом выдернула ткань юбки из рук музыканта и, не глядя на него, ответила:

– Если на то будет дозволение моего супруга.

– Если таково ваше желание, – с улыбкой ответил герцог де Жуайез. В день их венчания он хотел угодить супруге, – то теперь в обязанности Сержа будет входить услаждение вашего слуха.

Скриб, поднявшись, так и не мог оторвать взгляда от прекрасного лица герцогини. И понять не мог, что такого случилось с ним в это мгновение. Словно бы из его сердца тонкие серебристые нити устремились к ее сердцу. И это чувство сражало силой и глубиной, потому что ничего подобного он никогда не чувствовал. Он, потомок древнего рода де Конфьянов, был бы счастлив служить ей в доме своего покровителя.

Герцогиня де Жуайез с легкой безразличной улыбкой на устах милостиво кивнула трубадуру и проследовала вместе с мужем в замок.

А трубадур Скриб только и мог, что смотреть им вслед, пока те не скрылись из глаз за спинами прочих подданных и гостей, устремившихся за ними в замок – на пир. Серж почувствовал, что спина покрылась липким холодом. Только теперь он начал осознавать, что произошло в это самое мгновение. Он приветствовал жену герцога де Жуайеза. И ей он пел эту глупую канцону, которая была написана вовсе не о ней. И от этого становилось гадко. Он остался один перед тяжелой дубовой дверью в замок. Вокруг него порхали снежинки. Вот тебе и весна. Но хуже, пожалуй, было только понимание того, что вот сейчас он войдет в эту дверь и будет веселить на проклятом пиру гостей, с которыми имел полное право разделить стол. По праву рождения. Но все же оставался трубадуром для потехи.

IV

Тихонько скрипнула тяжелая дверь за вышедшими из покоев служанками. Легко вздохнув, Катрин забралась под покрывала приготовленного ими брачного ложа. Она рассеянно вспоминала веселый и шумный пир, после которого теперь ее одолевала усталость, и с бо́льшим удовольствием сейчас бы заснула. Но герцогиня де Жуайез гнала от себя сон, покорно ожидая супруга и не желая выказать ничем своего непослушания.

Она оставалась одна не так долго, но время тянулось непривычно медленно. Комнату хорошо натопили. В ней не было запаха сырости, такого знакомого по маленькой башне, которую она занимала в Брабанте. Постель нагрели горячим кирпичом, устроенным в изножье.

Наконец, у входа послышался шорох, и дверь распахнулась. Тяжелым, но нетвердым шагом в опочивальню вошел герцог Робер. Он снял торжественные свои одежды. Но даже и в камизе казался таким же крепким и сильным. Он приблизился к постели со свечой в руках, склонился к Катрин и посмотрел на ее лицо.

Она на мгновение зажмурилась от яркого пламени и, распахнув глаза, взглянула на герцога. Мимолетно подумав о том, как хотела бы, чтобы поскорее все закончилось.

– Встань, – коротко сказал герцог.

Катрин опустила глаза, в которых было удивление, и послушно выбралась из-под покрывал.

– Туда ступай! – герцог указал глазами на огромный сундук, стоявший у другой стены.

Она бросила быстрый взгляд на мужа и молча подошла к сундуку.

– Обопрись о него руками, – теперь его голос звучал очень тихо, почти глухо.

Катрин застыла, не понимая, к чему все это. Всю свою жизнь она провела в родном замке, среди многочисленных братьев и не самых строгих нравов в деревне. И до теперешнего мгновения думала, что знает, что ее ожидает.

– Катрин, я должен повторить? – осведомился герцог, приближаясь к ней до тех пор, пока между ними не стало тесно, а потом, обхватив ее плечи, резко развернул к себе спиной, при этом продолжая касаться ее всем своим телом. – Обопрись о него руками.

Новоявленная герцогиня не посмела ослушаться и сделала так, как он велел. Теперь она его жена, и она в его власти. В следующее мгновение он уже завозился, задирая ее камизу, грубовато щупая живот, бедра, ноги. Потом руки его поползли вверх, по бокам, по ребрам к груди. Пальцы его были горячими, влажными, с отросшими ногтями, чуть царапавшими кожу. Он наклонился над ней, будто сжимая, сминая ее волю и ее силы. Когда горячее дыхание герцога опалило ее затылок, она почти упала на сундук под его тяжестью, но он не дал ей упасть. Удерживая ее одной рукой, он поднимал подол своей камизы.

Катрин слабо дернулась и равнодушно замерла. Подумав, что чем меньше она станет сопротивляться, тем скорее герцог отпустит ее.

Спустя четверть часа герцог де Жуайез покидал покои герцогини все тем же неровным, но тяжелым шагом. Он не привык делить ложе с женщиной. Он вообще не привык жить с женщиной. Впрочем, к этой вполне можно было привыкнуть со временем. Приказав слуге достать ему другую нижнюю одежду, переоделся и вскоре заснул крепким сном до самого рассвета. Просыпался он всегда рано.

Катрин же, вернувшись обратно в постель, закуталась в покрывало. Устало подумала, что все могло бы сложиться гораздо хуже. И, закрыв глаза, она представила себе серый взгляд, который видела лишь несколько мгновений на ступенях замка, но воспоминание о котором преследовало герцогиню весь вечер. Это было так не похоже на нее, всегда рассудительную и сдержанную. Но Катрин так и заснула, представляя серые глаза и удивляясь себе.

И только трубадур Скриб не спал в эту ночь. На душе его было холодно. Так холодно, как никогда в жизни. Этот липкий холод, сковавший его еще во время встречи новобрачных, так и не отпускал. На свадебном пиру, как и полагалось придворному музыканту, он был весел, много пел и много пил. Но после, когда уже под утро гости устроились на ночлег, он не пошел в свою опочивальню. Он точно знал, в какой половине замка должна была разместиться герцогиня. И отчего-то ноги сами понесли его под ее окна. В окне было черно. На воздухе холод, такой же как внутри, не тревожил его. Он стоял под порхающими снежинками, не заметив того, что приближается рассвет. И не ведал, отчего он здесь. Это было так не похоже на него, обычно веселого и беззаботного. Но Скриб продолжал стоять у башни, представляя зеленые ее глаза и удивляясь себе.

V

– Эй, Скриб! И что тебя с утра пораньше несет-то! – раздавался во дворе голос старой кухарки. – Поел бы сперва. Хлеб с сыром да мед давно для тебя готовы.

– Тебе еще Их Светлостям обед готовить, ступай, – смеясь, отвечал Скриб, замахиваясь топором над колодой с поленом.

Кухарка прищелкнула языком и, полюбовавшись несколько минут на воспитанника Его Светлости, только улыбнулась – что с него взять-то, с чудака? И пошла на свою кухню, не беспокоясь теперь о том, чтобы дров было довольно.

Меж тем чудак, разрубив полено, перевернул половинку его и снова ударил по ней топором. В это морозное утро в самом начале марта рубка дров была лучшим, что отвлекало его от глупых мыслей, роившихся в голове и не дававших покоя.

Утро в Жуайезе мало отличалось от утра в Брабанте. Разве что работники многочисленнее, да занятий у них поболее. После завтрака, к которому герцог не явился, Катрин вышла прогуляться и осмотреть замок и сад, увиденный ею из окон спальни.

Среди прочих слуг, занятых чем-то во дворе то тут, то там, она заметила и Сержа Скриба. Это имя она запомнила хорошо. Он стоял без плаща, в простом черном котте, с закатанными до локтей рукавами и просто рубил дрова. То наклоняясь над колодой, то выпрямляя спину, занося топор над головой. Голова его была непокрыта. Катрин не могла отвести глаз от него, сдерживая неожиданную дрожь в кончиках пальцев: словно она касается его тела, и чувствует под его прохладной от морозного воздуха кожей разгоряченные работой мускулы.

Вздохнув, герцогиня заставила себя отвернуться и продолжить прогулку. «Он всего лишь слуга, выполняющий любую работу в замке, – твердила она себе. – И то, что ему позволяют петь при дворе – лишь милость герцога, за которую он должен быть благодарен». Но сделав несколько шагов, она обернулась, снова бросила взгляд на Сержа и быстрыми, уверенными шагами скрылась среди деревьев.

Проводив взглядом мелькнувшую в саду фигуру герцогини, брат Паулюс сонно усмехнулся. Пир накануне удался на славу, и монах только с рассветом завалился спать на какой-то лавке. С утра его разбудила жуайезская кухарка, накормив вкусным свежим хлебом и поставив бочонок местного вина. Тоже очень неплохого.

Паулюс задумчиво почесал затылок, тронул пятками своего ослика и медленно двинулся в сторону замковых ворот, напевая песенку Скриба.

Тот обернулся, услышав голос своего приятеля, да еще и ужасно перевравшего мотив, и, оставив топор на колоде, поспешил к другу.

– Тебе впору самому канцоны писать! – крикнул он на ходу. – Что за дивная мелодия!

– Нет, друг! Если я начну сочинительствовать, твоя слава померкнет! – усмехнулся монах. – Так что я лучше буду выращивать свой виноград и почитывать иногда молитвы.

– Ты главное с молитвами не переусердствуй. А то станешь как брат Ансельм. С кем мне дружить прикажешь?

– Я, Скриб, никогда не променяю нашу дружбу с тобой на молитвы. Но и ты, смотри, не переусердствуй в написании хвалебных песен. А то некогда тебе станет в харчевню заглядывать.

Паулюс хлопнул широкой ладонью друга по плечу и подмигнул:

– Старуха-то оказалась не такой уж старухой. И вовсе не косой. Худовата, правда. Но если ваша кухарка хоть чуточку похожа на нашу Барбару – она ее быстро откормит. Будет герцогу за что ухватиться. Теперь можешь смело воспевать ее красоту, никто не посмеет назвать тебя лицемером. А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год.

Святой брат хохотал на весь двор.

Серж молча ждал, пока смех монаха прервется, а потом сказал:

– Не так уж приглянулись ее кости герцогу. С утра опять Его Светлость наведывался к Клодетт. И что за охота взяла его жениться?

– Значит, точно откармливать станет... – святой брат махнул рукой. – Тебе-то какая разница, болота там или порода. Знай, сочиняй да пой свои канцоны, лишь бы Их Светлости были довольны.

– Слышал ты, какую чушь вчера петь пришлось? – хмуро спросил Серж. – И каким чудом про небесные глаза не вставил, сам не знаю. И самое худшее – ей эта глупость понравилась, Паулюс!

Святой брат от удивления хрюкнул.

– С чего это худшее? Радоваться должен – угодил хозяйке. А коль вкус у нее не взыскательный, так и тебе легче будет усладить ее слух.

– К черту легче! – сердито отозвался трубадур. – Драгоценность от подделки отличить не может!

– Эх, Скриб! Все у тебя сложно. Тебе бы больше понравилось, если бы она разбиралась в поэзии и прямо посреди двора, перед всеми гостями возмутилась? Или, того хуже, попросила бы герцога наказать тебя? – монах пожал плечами.

Серж в замешательстве замолчал. Справедливости ради, он не знал, что отвечать другу-монаху. Определенно ему бы больше понравилось, если бы накануне ее не венчали с герцогом. Отчего-то то, что после первой же брачной ночи обожаемый покровитель оставил супругу в одиночестве, отправившись к Клодетт, то заставляло его усмехаться, то вызывало раздражение. Впервые в жизни он был зол на своего благодетеля. И все это сплелось в такой странный клубок в его голове, что он и не смог бы ответить самому себе, каковы причины его нелепого состояния.

В конце концов, он поднял глаза на брата Паулюса и тихо сказал:

– Ты же знаешь, что герцог меня не накажет. Самое страшное, что мне грозит, – если он укажет на дверь. Но этого я не боюсь.

– Ты никогда ничего не боялся... – проворчал святой брат и почесал своего ослика за ухом. – Пора мне, друг Скриб! Разбирайся со своими Жуайезами, да меня не забывай. Я буду в «Трех кабанах» как обычно.

– Ну, прощай, друг мой Паулюс, – ответил Скриб, широко улыбнувшись, и похлопал ослика по шее. – Свидимся.

Монах махнул рукой на прощанье и, затянув новую песенку, направился в сторону Фенеллы, мечтая о том, как первым делом, вернувшись домой, сходит посмотреть на дорогой его сердцу виноградник.

Поэт же глядел ему вслед, едва ли соображая, отчего в голове его застряли слова, произнесенные приятелем, не умевшим выбирать выражений: «А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год».

VI

Апрель 1185 года

Поправив на голове покрывало, герцогиня де Жуайез спустилась из своих покоев. Супруг велел ей собраться, назначив время, и ждать на крыльце, не сказав больше ни слова. Катрин же не спрашивала.

Герцог не любил расспросов. Это Ее Светлость поняла в первые же дни своего замужества. Он любил поговорить, особенно о днях, проведенных в походах. Но как только герцогиня спрашивала его о чем-либо, Его Светлость тут же начинал ворчать, что она глупа, как утка, и должна молчаливо слушать, а не тарахтеть ему на ухо. Часто обеды проходили под рассказы де Жуайеза. Впрочем, не каждый обед они проводили вместе. И не каждую ночь приходил герцог к Катрин.

Такая жизнь вполне устраивала герцогиню. Забот по дому у нее было немного. Сундуки ее наполнились одеждой и украшениями. И Катрин нередко думала, что ей вполне повезло в жизни.

Лишь одно доставляло ей беспокойство. Днем, где бы она ни находилась, она слышала трубадура, поющего печальные песни или игравшего такие же печальные мелодии, которые рождали его пальцы из струн дульцимера. А по ночам она видела его глаза, неотрывно следовавшие за ней. Эти сны мучили ее.

Но ни на минуту не позволяла себе Катрин забыть о фамильной чести, о чести мужа. И потому каждый ее взгляд был холоден, а голос всегда равнодушен...

Герцог уже ожидал ее на крыльце. Смерив жену не слишком довольным взглядом, он сказал: