Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Матвеевич Добров родился в 1879 году. По окончании Московского высшего технического училища в 1906 году выехал для продолжения учебы в Мюльхаузен (Швейцария), где получил диплом инженера по химической обработке текстильных изделий. В 1907 году переехал в Базель, здесь он некоторое время трудился на красильной фабрике. В том же году вернулся в Россию, работал на различных предприятиях текстильной промышленности. По роду деятельности был связан с представителями немецкой фирмы «Фарбверке», имевшей свои интересы в России. Был хорошим специалистом своего дела.
В период, когда Добров обратил на себя внимание органов внешней разведки СССР, он занимал должность старшего инженера текстильного директора ВСНХ РСФСР. Его знания, жизненный опыт и связи в Германии, видимо, и послужили основанием для ИНО ОГПУ привлечь его в 1929 году к секретному сотрудничеству. Отсутствие архивных материалов не дает возможности получить представление, как он использовался в этот начальный период внешней разведкой. Но, видимо, сотрудничал честно и проявил себя способным разведчиком, так как в 1931 году был избран для выполнения особо секретного и весьма небезопасного задания, которое разведка могла поручить только надежному человеку. В это время в Германии все активнее проявляли себя нацисты, рвавшиеся к власти, и становилось ясно, что в ближайшее время эта партия будет играть все большую роль в политике Германии. Поэтому советская внешняя разведка активизирует свою деятельность, чтобы выйти на НСДАП и приобрести ценные и надежные источники относительно фашистской партии. Центр дает соответствующие указания берлинской резидентуре, но одновременно действует и сам.
В июне 1931 года разведка организует выезд Доброва для лечения на один из курортов Чехословакии, откуда он должен неофициально посетить Берлин для выполнения трех задач:
выйти на верхушку нацистской партии и установить постоянную связь с ее представителями с целью получения информации;
установить связь с английской разведкой и «подставить» себя для вербовки;
установить связь с представителями белой эмиграции в Берлине, прощупать их отношение к процессу «Промпартии» и получить их явки в СССР.
В Москве для Доброва отработана легенда, под которой он должен действовать для выполнения трех названных задач. Добров должен выдавать себя за одного из руководителей якобы существующей в СССР контрреволюционной организации, ищущей поддержки и финансовой помощи в антисоветских кругах за границей. Эта роль ему неплохо удается.
Путь Доброва на чехословацкий курорт лежит через Берлин. Здесь он связывается со знакомым ему по прежней, в том числе дореволюционной, работе представителем фирмы «И.Г.Фарбениндустри». Несколько дней живет у него, рассказывает ему о жизни в «советском аду», дает понять, что он представляет некую «контрреволюционную организацию» и намекает на желание познакомиться с Гитлером как руководителем наиболее ярко выраженной антибольшевистской партии в Германии. С тем он и отбывает на курорт.
Однако через 15 дней Добров уже из Чехословакии вновь приезжает в Берлин, и знакомый из «Фарбениндустри» представляет его тесно связанному с нацистами профессионалу-разведчику Гаральду Зиверту. Зиверт — прибалтийский немец, служил в абвере, а после прихода Гитлера к власти стал руководителем русского отделения Иностранного отдела НСДАП. С одним из вождей нацистов — Альфредом Розенбергом он вместе учился в Риге и состоял в одном студенческом союзе.
Зиверт предлагает Доброву на время пребывания в Берлине поселиться у него. В беседах с Зивертом Добров делится своими «антисоветскими настроениями», рассказывает о своей «контрреволюционной организации» и подводит его к мысли о желательности встречи с кем-либо из руководящих деятелей. НСДАП. О том, что происходило дальше, свидетельствует процитированное выше донесение Поссанера. Гитлер действительно согласился на встречу с Добровым в Мюнхене, но затем уклонился от нее, поручив переговорить с русским Розенбергу.
Знакомство Доброва с Розенбергом состоялось в берлинском ресторане при отеле напротив вокзала Ангальтербанхоф. На встрече присутствовал также Зиверт. Разговор, продолжавшийся два часа, шел о создании в СССР фашистской партии. Розенберг давал подробные советы. Была также обсуждена техника дальнейшей связи Доброва с руководством нацистской партии. Так было выполнено одно из трех заданий Центра.
Для выхода на английскую разведку Добров использовал проживавшую в Риге знакомую, русскую актрису Ольгу Танину. Видимо, ИНО было известно, что Танина является двоюродной сестрой и сожительницей установленного английского разведчика Эдуарда Кару, действовавшего в Риге.
В расчете на то, что Танина сообщит об этом Кару, Добров направил ей из Берлина письмо, которое начиналось словами: «Наконец-то я вырвался из «Советского Рая» и дышу гнилым капитализмом». Одной этой фразы было достаточно, чтобы Танина передала письмо Кару, сказав, что его автор— «инженер, на очень хорошем счету в Союзе и хороший друг». Получив рекомендательное письмо от Таниной, Кару немедленно выехал в Берлин для встречи с Добровым.
На этой встрече Добров так расписал свои «настроения» и «планы вредительства» в СССР, что английский разведчик сразу дал согласие на оказание ему помощи и договорился о связи через одно из иностранных посольств в Москве.
Не менее убедительным при изложении своей лёгенды «контрреволюционера» был Добров и в беседах с руководящим деятелем «Братства Русской Правды» Александром Кольбергом. Договорившись с этим представителем белой эмиграции в Берлине о встрече, Добров рассказал, что действует не лично от себя, а представляет группу, связанную ранее с организацией Рамзина и занимающуюся вредительством и саботажем в промышленности СССР. Он просил Кольберга осветить ему положение в белых эмигрантских кругах и снабжать его группу литературой.
Кольберг все принял за чистую монету и договорился с Добровым об условиях дальнейшей связи и способах переправки эмигрантской литературы в Москву. За эту доверчивость Кольберга впоследствии отчитал в письме один из руководителей белой эмиграции, напомнив ему об успешном проведении чекистами операции «Трест».
Выполнив задание, Добров благополучно вернулся в Москву и доложил руководству ИНО о результатах поездки в Германию. По причине, о которой речь пойдет позже, в архивах разведки нет сведений о дальнейшей разведывательной деятельности Александра Матвеевича. Лишь в архивном деле на Зиверта сохранилась служебная записка на имя Артузова, датированная 14 июля 1932 года, из которой следует, что работа по созданию через Доброва канала для получения информации из окружения руководства нацистов продолжалась и в 1932 году.
17 мая 1939 года Добров был арестован. В это время он занимал в Москве должность управляющего трестом «Бюробин» (Бюро по обслуживанию иностранных представительств). Ему было предъявлено обвинение в шпионской деятельности в пользу германской и английской разведок. В основу обвинения следствие положило два имевших место факта: неофициальная встреча Доброва в 1931 году в Берлине с руководством национал-социалистской партии и установление им в том же году связи с английской разведкой. Вокруг этих фактов изощренными следователями была сочинена внешне довольно «складная» история «падения» советского гражданина Доброва. Следствие утверждало, что еще задолго до того, как Добров стал секретным сотрудником ИНО, а именно с 1918 года, он уже являлся агентом германской разведки, а с 1931 года — и английской. Сочинить эту версию было не так уж сложно, так как Александр Матвеевич многие годы учился и работал за границей и имел там неплохие связи. Ну а выбивать «признания» тогда умели.
На последнем допросе, а затем на закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР, состоявшемся 19 июня 1940 года под председательством армвоенюриста Ульриха, Добров виновным себя не признал и показал, что шпионской деятельности против СССР не проводил, а был честным советским разведчиком. На предварительном следствии признал себя виновным в результате применения к нему мер физического воздействия. Добров показал в суде, что с 1929 года был секретным сотрудником ИНО ОГПУ и, выполняя задания советской разведки, действительно установил в 1931 году в Берлине связь с руководящими деятелями национал-социалистской партии Розенбергом и Зивертом, а также «завербовался» в английскую разведку. Однако для следователей и судей это уже не имело значения. Приговор был предопределен. 19 июня Добров был приговорен к высшей мере наказания. Так погиб один из талантливых неофициальных сотрудников Иностранного отдела ОГПУ.
Через 18 лет дело Доброва было пересмотрено и по определению Военной коллегии Верховного суда СССР от 21 января 1958 года приговор 1940 года был отменен за отсутствием состава преступления. Как вытекало из материалов следственного дела, ни в органах госбезопасности, ни в центральном государственном особом архиве не было установлено сведений о проведении Добровым шпионской деятельности против СССР. Добров был реабилитирован, о чем официально была проинформирована дочь Александра Матвеевича.
Казалось бы, на этом можно поставить точку. Но небезынтересно было бы узнать, что полезного еделал Добров за 10 лет сотрудничества с внешней разведкой своей страны. Уже один столь длительный срок сотрудничества, прерванный необоснованным арестом и расстрелом, говорил о том, что оно не могло быть безуспешным. Не любому сотруднику могло быть поручено весьма Сложное и опасное задание, как установление контакта с руководством нацистов. И не любой сотрудник ИНО мог быть назначен на такой ответственный пост, как управляющий «Бюробина». Но в архивах бывших органов госбезопасности нет ни личного, ни рабочего дела на Доброва. Видимо, они были предусмотрительно уничтожены теми, кто хотел замести следы ложных обвинений в его адрес.
Тем не менее после тщательных поисков в архивах все же удалось обнаружить отдельные документы, позволившие восстановить события, связанные с поездкой Александра Матвеевича в Берлин. Она была насыщенной и результативной и свидетельствует о том, что Добров честно и на высоком профессиональном уровне выполнял задания внешней разведки своей страны.
Владимир Карпов
НЕИЗВЕСТНЫЙ РАЗВЕДЧИК ГЛИНСКИЙ
Яркую страницу в историю внешней разведки нашей страны вписал выдающийся разведчик Станислав Мартынович Глинский, проходящий под оперативным псевдонимом Петр. В Кабинете истории внешней разведки ему посвящена отдельная экспозиция, из которой видно, насколько результативно работала в 30-х годах возглавляемая им резидентура НКВД в Париже. Однако до недавнего времени многие факты из биографии С. Глинского не были известны даже в Службе внешней разведки России.
Петр, он же Станислав Мартынович Глинский, родился в 1894 году в Варшаве в семье рабочего-железнодорожника. Точной даты своего рождения он и сам не знал: бедной польской семье, из которой он происходил, было не до составления родословных. После окончания ремесленного училища работал моделыциком на заводе. Его отец, Мартын Томашевич Глинский, являлся активным членом социал-демократической партии Царства Польского и за революционную деятельность в 1908 году был сослан в Иркутскую губернию на поселение.
В 1911 году, будучи еще шестнадцатилетним юношей, Станислав вступает в РСДРП, а через два года вместе с матерью, сестрами и братьями переезжает из Варшавы к отцу в Сибирь. Здесь он включается в работу большевистского подполья, переезжая из города в город. Черемхово, Чита, Иркутск, Нижнеудинск, Усолье… Дважды арестовывается царской охранкой. После второго ареста совершает побег и переходит на нелегальное положение.
После Февральской революции, в мае 1917 года, С. Глинский добровольцем вступает в 12-й Сибирский полк и в конце того же месяца вместе с ним отправляется на Северный фронт, под Ригу. Вскоре он переводится в 17-й Сибирский полк, где избирается председателем полкового комитета. Во время выборов в Учредительное собрание России баллотируется по знаменитому 5-му, большевистскому списку и вместе с В.И. Лениным и другими большевиками избирается депутатом.
Согласно итогам голосования на выборах в Учредительное собрание за большевиков в целом по стране проголосовало 24 % избирателей. Однако среди наиболее политически активной в то время части населения им отдали голоса девять десятых рабочего класса и более половины 7-миллионной армии, истекающей кровью в окопах империалистической войны. Для сравнения отметим, что главная буржуазная партия (кадеты), руководившая Временным правительством, получила 4,7 % голосов, а меньшевики и того меньше — всего 2,6 %.
Крупнейшая политическая партия того времени — эсеры — собрала 40,4 % голосов, однако весь парадокс состоял в том, что в момент выборов эта партия еще в июне 1917 года раскололась на две части — левых эсеров во главе со знаменитой Марией Спиридоновой и правых, которых возглавлял небезызвестный Александр Керенский. Левые эсеры име
ли подавляющее число членов партии, в то время как за Керенским и К° шло примерно 10 % эсеров. Однако путем закулисных махинаций Керенскому и Чернову удалось провести в Учредительное собрание подавляющее число своих сторонников и таким образом сфальсифицировать волю народа.
6 января 1918 года Учредительное собрание начало свою работу. Бывший министр Временного правительства В. Чернов, которого заместитель военного министра Борис Савинков подозревал в шпионаже в пользу Германии и с которым отказывался обсуждать военные вопросы, уселся в председательское кресло. Подтасованное «большинство» Учредиловки, как его презрительно называли в народе, отказалось утвердить предложенную ВЦИК Советов «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», закрепляющую победу Октябрьской революции.
Не желая прикрывать преступления правых эсеров, большевики и левые эсеры покинули Таврический дворец. Перед уходом лидер фракции левых эсеров В. Карелин сделал заявление: «То положение, которое сейчас создается, ясно показывает, что большинство членов Учредительного собрания пользуется случайным представительством, явившимся результатом подтасованных выборов, для того, чтобы провести свои решения, ни в коей мере не соответствующие настроениям и воле народных масс, и стать на путь лицемерия и обмана».
После ухода из Таврического дворца большевиков и левых эсеров Учредительное собрание даже с формальной точки зрения потеряло свою легитимность, и 6 января 1918 года ВЦИК принял декрет о его роспуске. Известный матрос Железняков, возглавлявший охрану Таврического дворца, произнес знаменитую фразу: «Караул устал…». Этого было достаточно, чтобы Учредиловка, не пользовавшаяся поддержкой трудящихся масс, прекратила свое существование.
Как ни парадоксально, но адмирал Колчак, возглавивший контрреволюцию на Востоке России, поддержал роспуск Учредительного собрания, заявив, что «это надо поставить в плюс большевикам». Но адмирал не ограничился лишь заявлением. Когда так называемый «Комитет Учредительного собрания» в том же году попытался провести свой съезд в Екатеринбурге, он разогнал его. При этом часть «учредиловцев» была брошена им в тюрьму, а остальные расстреляны. Станислав Глинский участвовал в работе Учредительного собрания и решительно отстаивал линию большевиков, вместе с которыми покинул зал заседаний.
В январе 1918 года следует очередное задание мол одой власти. Глинский и его полк направляются на Урал для установления советской власти вдоль Транссибирской магистрали. По прибытии в Челябинск С. Глинский поступает в распоряжение будущего советского полководца В. К. Блюхера. По постановлению краевого ревкома 17-й пехотный полк принимает активное участие в борьбе с белоказаками атамана Дутова.
В конце марта 1918 года казачье движение на Урале было разгромлено. Однако летом вспыхивает мятеж 40-тысячного корпуса белочехов. Мятеж был поддержан белогвардейцами, которые занимают Уфу, Самару, Казань и Екатеринбург. Возглавляемый Глинским отряд оказывается отрезанным от Центра. В районе Белорецка он вливается в партизанское объединение под командованием В.К. Блюхера, а после выхода из окружения преобразовывается в 30-ю дивизию Красной Армии. С. Глинский назначается начальником ее штаба.
В ноябре 1918 года Станислав переводится на работу в Екатеринбургскую Чрезвычайную комиссию, где занимает сначала должность уполномоченного по информации Особого отдела ЧК, а вскоре становится начальником этого отдела, выполнявшего разведывательные функции. В Екатеринбурге он прослужил почти три года.
В сентябре 1920 года Глинский, как польский коммунист, был откомандирован в распоряжение Центра. Только что закончилась война с панской Польшей, и в тылу Красной Армии, а также вблизи советскопольской границы осталось множество не выявленных польских агентов. Станислав получает новое назначение: помощника начальника Особого отдела 16-й армии по агентурной работе. Вместе с другими чекистами принимает активное участие в операции «Синдикат-2», завершившейся в 1925 году арестом знаменитого террориста Бориса Савинкова. В архивах внешней разведки России сохранились сведения о том, что Глинский персонально отвечал за переход Савинкова и его сподвижников участка советско-польской границы, который находился в его ведении.
Активно участвуя в этой операции, Глинский выдавал себя за члена легендированной чекистами подпольной антисоветской организации «Либеральные демократы». По перехваченным явкам посещал отряды организации Савинкова, принимал непосредственное участие в ликвидации одного из них, численностью в 500 человек, укрывавшегося на глухом хуторе в Горецком районе Могилевской губернии.
В дальнейшем «либеральный демократ» Глинский встречался в районе Слуцка с представителем атамана Булак-Булаховича и обсуждал с ним планы организации антисоветского восстания в Белоруссии и захвата его отрядами Минска. Деятельность чекистов по ликвидации савинковских террористов была успещной и эффективной. 29 августа 1920 года Станислав был награжден орденом Красного Знамени под номером 49.
В июне 1921 года Глинский становится начальником Особого отделения при Белорусской ЧК, а в июле того же года — уполномоченным Ударной группы по разработке иностранных миссий в Белоруссии.
Через год следует новое назначение: 16 июня 1922 года Глинского переводят на пост начальника Заславльского пограничного Особого отделения. Это было связано с продолжением оперативной игры чекистов с савинковцами. Здесь он прослужил до 1923 года. Прощаясь с доблестным разведчиком, отбывавшим к новому месту службы, друзья-пограничники преподнесли ему приветственный адрес, в котором писали (сохранен стиль оригинала):
В дальнейшем, до конца 1924 года, Глинский работает заместителем начальника Минского Особого отдела ОГПУ, а затем — помощником председателя ГПУ Белоруссии. В начале 1925 года он переводится в центральный аппарат ОГПУ в Москву и в течение нескольких месяцев служит в его контрразведывательном отделе.
Внешняя разведка органов государственной безопасности испытывала в то время острую нужду в опытных кадрах, особенно владеющих иностранными языками. Поэтому руководство ОГПУ принимает решение перевести Глинского в Иностранный отдел (внешнюю разведку), а уже в 1926 году он выезжает помощником резидента ОГПУ в Данциг. В том же году Глинский, снабженный советским дипломатическим паспортом на имя Смирнова, назначается резидентом внешней разведки в Польше и руководит работой резидентуры до 1927 года.
В Варшаве, ставшей одним из центров белогвардейских заговоров против молодой Советской Республики, он продолжает активную борьбу с антисоветской эмиграцией. Принимает непосредственное участие в осуществлении разработанной руководством внешней операции «Трест». Проводившиеся в рамках операции мероприятия, в которых активно участвовал Глинский, привели к аресту в СССР известного агента британской разведки Сиднея Рейли, который еще в годы русско-японской войны занимался в Маньчжурии шпионажем в пользу Японии, а в 1918 году был одним из организаторов «заговора послов» против советской власти. 3 ноября 1926 года С. Рейли был расстрелян по приговору Ревтрибунала, вынесенному ему еще в 1918 году.
В Варшаве перед Глинским стояла задача дезинформировать польские спецслужбы относительно вооруженной мощи нашей страны, выявлять их связи с вооруженной белогвардейской эмиграцией. До польской «двуйки» по оперативным каналам доводились преувеличенные сведения о боевой мощи Красной Армии. Эта «информация», получаемая польской разведкой, служила основанием для соответствующих расчетов польских штабов. В немалой степени вследствие разведывательных мероприятий по дезинформации противника польские власти отказались от новой интервенции против СССР.
В феврале 1927 года операция «Трест» была завершена. За активное участие в ее осуществлении 18 декабря того же года Глинский был награжден почетной грамотой Коллегии ОГПУ. Он возвращается в Центр. Однако передышка была недолгой. Уже в 1928 году он выезжает в новую командировку, на этот раз в Финляндию.
Под его руководством резидентуре вскоре удалось приобрести солидные источники секретной информации в финском правительстве и руководстве политических партий страны. Советские разведчики смогли также проникнуть в вооруженное белогвардейское «Братство русской правды», террористические молодежные организации Хельсинки и Выборга, а также в антисоветский «Особый русский комитет». Это позволило избежать многих подготовленных ими террористических актов против советских представителей за рубежом и внутри СССР.
В 1930 году Глинский руководит резидентурой ОГПУ в Риге, а в 1931 году ему поручается возглавить резидентуру внешней разведки в Праге. И здесь он, используя свой богатый оперативный опыт, ведет активную работу по проникновению в белогвардейские организации генерала Кутепова, известного ему по операции «Трест». В Чехословакию Глинский выехал под фамилией Смирнов. Москва регулярно читает шифровки из Праги, подписанные оперативным псевдонимом Петр. В них, в частности, сообщается о подрывной антисоветской деятельности таких белоэмигрантских организаций, как Русский общевоинский союз (РОВС), «Галлиполийцы», «Крестьянская Россия». Из содержания телеграмм следует, что белогвардейцы не отказались от новой военной интервенции. Руководство РОВС рекомендовало своим членам в Праге, Варшаве, Софии, Париже, Берлине,
Белграде и других европейских столицах готовить «тройки», «пятерки» и индивидуальных боевиков для проведения терактов против советских дипломатов, а также для заброски диверсионных групп на территорию СССР с целью организации вооруженных выступлений против Советской власти.
Информация резидента Петра получает высокую оценку в Москве. Сотрудникам его резидентуры удалось также проникнуть в Организацию украинских националистов (ОУН) и постоянно быть в курсе их террористических планов.
В это время в соседней Германии набирает силу фашизм. В Москве понимают, что Гитлер — это война. Куда он направит свой первый удар — на Запад или на Восток? Начальник внешней разведки А. Артузов принимает решение провести операцию по проникновению в верхушку нацистской партии. Главным исполнителем операции становится секретный сотрудник ИНО ОГПУ А. М. Добров, работавший под прикрытием старшего инженера текстильного директората ВСНХ РСФСР.
О том, как А.М. Добров выполнял это ультрасекретное задание начальника внешней разведки Артура Артузова, подробно рассказано в предыдущем очерке. Отметим лишь, что в Карловых Варах (Карлсбаде) с ним встречался резидент Петр, т. е. Станислав Глинский, которого вскоре было решено вывести из этой агентурно-оперативной комбинации. Объяснялось это лишь тем, что ее реализации Центр придавал исключительное значение и поэтому стремился предельно сократить число лиц, посвященных в операцию, чтобы ее не «засветить». В семейном архиве Глинских сохранились фотографии этого модного европейского курорта, куда Петр выезжал для встречи с А.М. Добровым вместе со своей женой Анной, оказывавшей ему помощь в работе.
Начиная с 1932 года Добров стал поддерживать регулярный контакт с руководством нацистской партии, снабжая его специально подготовленной чекистами «информацией» о положении в Советском Союзе и росте рядов его партии. Каждый раз эта тонкая дезинформация готовилась на Лубянке под личным контролем начальника ИНО ОГПУ А. Артузова. Оперативная игра с нацистами позволяет Москве быть в курсе замыслов Гитлера в отношении СССР. Из донесений советской разведки в начале 30-х годов становится ясно, что в случае прихода к власти Гитлера в Германии военного столкновения с ней Советскому Союзу не избежать.
После трех лет активной работы в Праге Глинский возвращается в Москву. За активную разведывательную работу по обеспечению безопасности СССР от внешних угроз его награждают вторым орденом Красного Знамени. В то время в разведке мало кто мог похвастаться двумя такими орденами.
В феврале 1933 года в Германии к власти пришли нацисты. Сталину были хорошо известны притязания Гитлера на территорию Советского Союза, однако в тот период никто не мог сказать, как дальше развернутся события. Разведка докладывает ему из Берлина, что Гитлер вынашивает захватнические планы, а в своем ближайшем окружении заявляет: «Мне придется играть в мяч с западными демократиями и сдерживать (их) при помощи призрака большевизма, заставляя верить, что Германия — последний оплот против красного потопа. Для нас это единственный способ пережить критический период, разделаться с Версалем и снова вооружиться».
В мае 1934 года Политбюро на своем специальном заседании рассмотрело вопрос о работе внешней разведки. Было принято решение усилить Иностранный отдел ОГПУ и сосредоточить его работу на приоритетных направлениях, прежде всего европейском. 10 июля 1934 года постановлением ЦИК СССР был образован союзно-республиканский Народный комиссариат внутренних дел. В его составе было создано Главное управление государственной безопасности, сосредоточившее в своих руках руководство разведкой и контрразведкой. Внешняя разведка органов государственной безопасности была также значительно усилена в кадровом отношении.
С учетом этих обстоятельств летом 1934 года в Москве был разработан план реорганизации работы резидентуры НКВД в Париже. Им предусматривалась активизация разведывательной работы по Германии на французской территории. После непродолжительного отдыха в Москве С. Глинский, как опытный разведчик, в том же году назначается резидентом НКВД в Париже. Центр потребовал от возглавляемой им резидентуры обеспечить освещение деятельности во Франции немецкой эмиграции, национал-социалистских организаций и их агентуры. В утвержденном руководством разведки плане работы резидентуры стояла задача разработки посольства Германии, ее других официальных представительств и их персонала.
Видное место в работе резидентуры занимала борьба против белогвардейской эмиграции. Во Франции был осуществлен очередной этап операции «Трест», направленной против самой активной вооруженной белогвардейской организации — Русского общевоинского союза. Поскольку Петр участвовал в ее реализации с самого начала, ему поручается продолжить ликвидацию белогвардейских организаций в Париже, где сосредоточились их основные центры. Ранее, в 1930 году, чекисты похитили здесь старого знакомого Петра генерала Кутепова, прославившегося своими зверствами во время гражданской войны.
На этот раз речь шла о нейтрализации сменившего Кутепова на посту главы РОВС генерала Миллера. Для осуществления акции из Москвы в Париж прибыла специальная группа во главе с опытным боевиком Шпигельгласом. Петр принимал активное участие в разработке и подготовке акции против Миллера, которая закончилась его похищением в сентябре 1937 года, когда сам разведчик уже был в Москве. После похищения генерала Миллера Русский общевоинский союз, объединявший под своими знаменами около двадцати тысяч вооруженных членов, практически прекратил свое существование. Однако планам чекистов использовать Миллера в пропагандистской борьбе по разложению вооруженной эмиграции не суждено было сбыться: он скончался от сердечного приступа во время транспортировки в СССР на советском судне.
В 30-е годы Франция играла активную роль в европейской политике. Поэтому перед резидентурой Петра стояла задача добывать информацию главным образом о политике французского правительства, планах Парижа в отношении нашей страны, ее возможного блока с нацистской Германией. И с этой задачей резидентура успешно справилась. Она регулярно получала информацию из канцелярий президента и премьер-министра страны по важнейшим политическим вопросам, интересующим Москву, в частности, об отношении Франции к СССР и к нацистской Германии. Резидентурой были также получены ценные сведения о вооруженных силах Франции, образцы новейшей военной техники, поступавшей на вооружение французской армии.
Так, летом 1935 года Петр сообщает в Центр, что британский посол донес в свой МИД о сильном беспокойстве французского кабинета министров в связи со значительным отставанием Франции от Германии в области вооружений. В телеграмме посла говорилось, что отдельные министры французского правительства считают неизбежным нападение Германии на их страну, которое может произойти в 1937 году.
У парижской резидентуры НКВД, возглавляемой Петром, не было недостатка в документальных материалах, свидетельствующих о том, что Франция и Англия, опасаясь новой мировой войны, от которой они ничего не приобретут, но многое могут потерять, пытаются отвести от себя угрозу гитлеровского нашествия, канализировав агрессию Германии на Восток. Поток подобной информации из Парижа усилился в 1937–1938 годах, то есть накануне аншлюса Австрии и Мюнхенского сговора, отдавшего Чехословакию на милость Гитлеру.
Не менее важной была работа против троцкистской эмиграции, поскольку в Париже обосновался сын Троцкого Сергей Седов. Здесь же хранился и архив возглавляемого Троцким IV Интернационала. Выполняя задания Центра, Глинский в 1934 году завербовал близкого к троцкистам эмигранта Марка Зборовского, который был включен в действующую агентурную сеть резидентуры под кличкой Мак. В 1935 году он поручил Маку связаться с группой французских троцкистов и получить информацию об их деятельности. Вскоре состоялось знакомство Мака с сыном Льва Давидовича Седовым, который устроил его на работу в Международный секретариат IV Интернационала. Зборовский, именовавшийся в кругах троцкистов Этьеном, получил доступ к документам Седова и стал регулярно информировать резидентуру о всех действиях и намерениях Троцкого и его сына. Эта информация немедленно направлялась в Москву и докладывалась непосредственно Сталину.
В конце 1936 года Троцкий поручил сыну разделить находившийся у него архив IV Интернационала на три части и одну из них передать в парижский филиал голландского Института социальной истории. Об этом намерении Зборовский сообщил резиденту Петру. Спустя несколько дней архивы Троцкого были похищены и переправлены в Москву.
В 1937 году парижская резидентура, возглавляемая Глинским, получила значительное количество документов английского посольства и мексиканского консульства в Бордо. Из документов британского Форин-офиса следовало, что Лондон намерен проводить политику «умиротворения» гитлеровской Германии и поощрять ее агрессию на Восток. Проводимая Петром разведывательная работа заслужила высокую оценку Центра. Глинскому было присвоено звание старшего майора государственной безопасности, что соответствовало армейскому званию комбриг, а позднее — генерал-майору.
В 1937 году на внешнюю разведку органов госбезопасности обрушиваются репрессии. Жертвой репрессий стал и выдающийся разведчик Станислав Глинский. Зная о трагической судьбе своих боевых товарищей, он в узком кругу сказал, что не верит в их предательство и что за многих из них мог бы отдать свою голову. Но… круг оказался не столь уж узким. 23 августа 1937 года он был отозван в Москву якобы для получения очередной награды, а уже 30 августа арестован по личному распоряжению наркома Ежова. Вместе с ним была арестована и его жена Анна, долгие годы являвшаяся помощницей мужа в разведывательной работе. Еще во время гражданской войны она выполняла разведывательные задания в тылу белогвардейцев, была арестована деникинской контрразведкой и чудом спаслась от расстрела.
С. Глинскому, как поляку, было предъявлено обвинение в сотрудничестве с польской разведкой. В сохранившемся в архивах следственном деле имеются сведения о том, как ежовские следователи пытались связать его и В.А. Антонова-Овсеенко, бывшего послом в Праге, с вымышленной польской националистической организацией.
9 декабря 1937 года С.М. Глинский был расстрелян по постановлению Особой тройки. Родственникам позднее была выдана справка о смерти Глинского, которая якобы наступила 17 сентября 1939 года. Его жена была сослана на десять лет в Карагандинские лагеря. В 1947 году, после отбытия наказания, она, больная, возвратилась к родственникам в Москву, но была вновь арестована и сослана в Воркуту. По дороге Анна скончалась и похоронена в безымянной могиле в воркутинской тундре.
22 сентября 1956 года Военная коллегия Верховного суда СССР посмертно реабилитировала генерала Глинского.
В Кабинете истории внешней разведки хранятся документы и фотографии С.М. Глинского. Их собрал племянник Станислава Мартыновича, бывший армейский политработник Ольгерд Романович Глинский. Долгие годы он буквально по крупицам искал в различных архивах сведения о своем родственнике — замечательном советском разведчике. Среди них — последняя прижизненная фотография разведчика. Она сделана в ежовских застенках незадолго до его гибели, очевидно, для сфабрикованного палачами дела о «шпионаже». С пожелтевшего листа глянцевого картона смотрит измученный, небритый Станислав. Его затравленный взгляд как бы говорит: «Все происшедшее со мной — это кошмарный сон, который, я верю, должен рано или поздно кончиться». Разведчик глядит с мольбой и надеждой, — надеждой, которой, увы, не суждено было сбыться.
Александр Бондаренко
ПОБЕГ ИЗ АДА
Это случилось 9 октября 1970 года. В тот вечер Владиславо Месконис, владелец небольшой, но преуспевающей экспортно-импортной конторы в Буэнос-Айресе, ждал агента туристической компании и складывал чемодан, собираясь лететь в Чили. Агент должен был привезти билеты.
Как всегда неожиданно, зазвонил домофон, по-испански шепеляво спросил незнакомым голосом:
— Сеньор Гонсалес?
— Вы ошиблись, сеньор, такого здесь нет.
— Тысяча извинений, сеньор!
«Что за Гонсалес? — удивился Владиславо. — В нашем доме вроде бы его вообще нет. Интересно, кто это спрашивает?»
Он взял бинокль и вместе с женой вышел на балкон. Дверь парадной оставалась закрытой — очевидно, Гонсалес все-таки сыскался. Плохо освещенная улица была пустынной. Потом проехал джип с вооруженными полицейскими, свернул за угол. Нормальное явление — рядом Президентский дворец…
Тогда Месконис отправился в ванную, чтобы принять душ, а его супруга вернулась на кухню, накрывать на стол к ужину.
…За шумом воды он не сразу услыхал неясный шум в коридоре. Внезапно от сильного удара распахнулась дверь, и в ванную комнату ворвался белобрысый крепыш с револьвером в руках. Увидев ствол 38-го калибра, направленный ему прямо в лоб, Владиславо механически отметил про себя: «Полицейское оружие!» Узкий коридорчик за спиной белобрысого был забит людьми в штатском, среди них затесался полицейский с автоматом.
Резких движений в такой ситуации делать категорически нельзя, да и вопросы задавать не стоит. Все, очевидно, объяснится в ближайшее время. Хотя, конечно, не очень приятно стоять перед добрым десятком вооруженных людей в чем мать родила, да еще и покрытым мыльной пеной. Впрочем, стоять перед вооруженными людьми неприятно даже в одетом состоянии.
Не опуская револьвера, крепыш снял с крючка полотенце и стал вытирать Месконису спину. Он сам, кажется, был смущен, и не совсем понимал, что в такой ситуации делать: сотрудник СИДЕ, аргентинской службы безопасности, выступает в роли банщика. Потому вскоре он сердито отшвырнул полотенце:
— Это что, я тебя вытирать должен?! Давай сам! И побыстрее!
Требование следовало выполнять буквально, а потому Месконис кое-как стер с себя мыло, торопливо оделся. Ему тут же связали руки брючным ремнем, боясь, очевидно, что он станет сопротивляться. Но нужно быть круглым дураком, чтобы оказывать сопротивление, когда квартира буквально забита вооруженными людьми, профессионалами из спецслужбы. Ну, разобьешь кому-то нос, так из тебя отбивную сделают…
Его вывели в гостиную, где было полно народу. Тут же появились еще двое — здоровенные, оба в ботинках на толстой подошве, каких аргентинцы не носят. По виду явные американцы, очевидно, специалисты из ЦРУ. Ну, эти просто так, по ошибке, не приедут…
Где были жена и дочки, он не видел.
Развязав ремень, Месконису завели руки за спину, защелкнули наручники, потом набросили на голову пиджак, очевидно соблюдая секретность ареста, и вывели из квартиры. Во всем доме стояла зловещая тишина. Его посадили в машину, два здоровенных «сидовца» вжали его своими плечами в спинку сиденья — и поехали…
…Уже потом Месконис узнал, что полицейских, замеченных им с балкона, вызвали бдительные граждане, заметившие за углом дома — с той стороны, которая ему была не видна, — автомашины с вооруженными людьми в штатском. Полиция подъехала, наставила на контрразведку автоматы, но «сидовцы» популярно объяснили, кто они такие, и приказали «стражам порядка» исчезнуть, да не спеша, не привлекая внимания…
Минут через сорок его привезли в какой-то полицейский участок и сразу начали допрос:
— Нам все известно, вы — шпион, офицер русской разведки!
На какое-то мгновение стало жутко. Ладно, заподозрить шпиона можно в любом практически человеке, тем более — эмигранте, имеющем обширный круг общения, любознательном, бывающем за границей… Но «офицер русской разведки». Это что, на лбу у него написано?! Месконису — будем пока что именовать его так — стало ясно, что произошло предательство. На то, чтобы доказать эту версию, ему потом потребовалось двадцать лет…
Ну а пока он — еще хозяин экспортно-импортной конторы в Буэнос-Айресе — стоял в полицейском кабинете, охваченный противной дрожью. Он плохо вытерся, волосы остались мокрые, на улице и в помещении было холодно, и его бил страшный озноб. Кажется, этот озноб даже отвлек его от того, что говорили «сидовцы»: мол, жену его отдадут солдатам в казарму, что-то там сделают с детьми, и вообще в стране военный режим, поэтому всю его «шпионскую семейку» могут расстрелять, бросить в яму, и о том никто никогда не узнает… Он понимал, что это не пустые угрозы — в ту пору в Аргентине каждый день бесследно исчезали десятки людей. Эти десятки постепенно складывались в сотни и тысячи… Но дрожь, которую он тщетно пытался унять, и мысли о том, что же теперь делать, как-то помогли абстрагироваться от угроз. Так бывает, когда, например, больной зуб заставляет человека позабыть про все служебные или личные неприятности…
Тут в коридоре, совсем рядом, раздался пронзительный детский крик, перешедший в горький плач. Месконис напрягся, но вскоре понял, что это — магнитофонная запись. Ее потом пришлось слышать еще не единожды.
— Все это недоразумение, — стараясь выглядеть спокойным, отвечал Месконис. — Произошла ошибка, и, я думаю, вы скоро во всем разберетесь…
По счастью, жизнь устроена так, что порой даже в самой ужасной ситуации вдруг происходит нечто, заставляющее человека невольно улыбнуться и почувствовать, что не все еще так плохо. В дверь помещения, где он находился, заглянул полицейский; Месконис узнал в нем завсегдатая того небольшого ресторанчика, которым он владел три года тому назад. Ресторанчик находился рядом с одним из участков. Заглянувший заулыбался и радостно воскликнул:
— Ага, попался! Не надо было с нас столько драть за кока-колу!
Этакий приятельский «черный юмор» человека, решившего, что Владиславо «загребли» за какой-то пустяк.
Поделиться книгой: