Черные розы

Заметив в глазах Саида недобрые огоньки, Наджиб замолк и укоризненно посмотрел на собеседника.

— Вот ты злишься на меня и говоришь, что в Амаль — твоя жизнь. Так почему бы тебе не поехать в Кабул, в Алиабадскую больницу за советом? Главный врач этой больницы саиб Давуд славится по всему Афганистану. К нему за помощью приезжают даже из Герата, из Мазари-Шарифа!

Саид не мог больше выслушивать безбожные речи гостя.

— Брат мой, вы хотите, чтобы я вмешивался в дела аллаха?! — В знак покаяния за грешные слова учителя он, отвернувшись, плюнул трижды через левое плечо и, подняв глаза к небу, виновато произнес: — О рабби! Ты слышишь и видишь все… Я не осмеливаюсь сомневаться в твоей мудрости…

И он принялся торопливо глотать чай.

— Саид, ты живешь по шариату, не так ли? — после долгой паузы спросил Наджиб.

— Истинно так, саиб.

— Так скажи мне тогда, где, в каком параграфе шариата сказано, что отец может лишить свою дочь замужества с любимым человеком? Почему ты принуждаешь ее выйти за Азиз-хана?

Саид в недоумении поднял глаза.

— Разве над желанием хана не воля аллаха? И разве я принуждаю Амаль к этому браку?! — удивленно воскликнул он. — Дочь у меня разумная и должна понимать, что в ее положении самое лучшее выйти за хана, чем за этого бродячего босяка. Ведь у него же за душой…

— Друг мой, ты ошибаешься, — оборвал его Наджиб на полуслове. — Чувство, которое дала природа всем людям, человеческое, и оно не чуждо твоей дочери. Ведь верно я говорю?

Саид молча расчесывал бороду. Еретик и в самом деле был кое в чем прав!

— Ты когда-нибудь разговаривал с нею, как отец, как самый близкий и родной человек? Наверное, нет! Так вот, исполни свой долг, поговори с нею ласково. Амаль я знаю, таких девушек надо ценить. Ах, если бы!.. — Наджиб спохватился и замолчал. Он хотел сказать: «Если бы не наши нравы, девушки могли бы жить без чадры, свободно учиться, пользоваться духовными благами культуры, посещать кино, библиотеки, и жизнь выглядела бы иначе». Но разве способен понять это Саид? Тяжело вздохнув, учитель тихо произнес: — Если бы ты опомнился, весь Лагман восславил бы твою мудрость.

Саид волновался: «А вдруг учитель прав? Если Амаль действительно любит Надира, тогда я совершаю непростительный грех?!» Он внимательно, потеплевшим взглядом посмотрел на Наджиба. «Лучше с умным ворочать камни и голодать, чем с дураком распивать шербет и есть жареную курицу», — вспомнилось ему изречение народной мудрости.

— Ну, мне пора, — встал, наконец, Наджиб. — Спасибо, что ты выслушал меня. Мне очень хочется, чтобы ты продумал весь наш разговор наедине со своей совестью. Она лучший советник человека!

— Мир вам, саиб!

— Мир и твоему дому. Ты бедный садовник, я простой сельский учитель. Мы должны помогать друг другу, чем можем, иначе жизнь задавит нас…

Проводив учителя почти до дому, Саид возвратился домой. У порога открытой двери он замер от удивления — дочь сидела на коленях, в молитвенной позе, и, воздев руки к небу, говорила:

— О всевышний, прошу тебя, умоляю тебя, на один миг верни мне зрение, чтобы я могла видеть лицо Надира. За этот миг греха и счастья я готова отдать жизнь, превратиться в бесчувственный камень, в осенний листок, в вечно странствующий бесприютный ветер!

Саид тихо вернулся во двор и, громко кашлянув, снова вошел в комнату.

— Доченька!

— Падар! — воскликнула Амаль и, вскочив с пола, протянула к нему руки.

— Что, сердце мое?

— Правда ли, что таким, как я, возвращают зрение?

Весь охваченный нервной дрожью, Саид обнял дочь, прижал ее к себе.

— Отец, что с вами, вам плохо?

— Нет, доченька, я просто устал от тяжести жизни, очень устал.

«Бедный отец, — подумала Амаль, — как тебе, родной, не устать! Ни отдыха, ни душевного покоя за всю полувековую жизнь. А тут еще мое горе пало несчастьем на твою голову».

— Ведь сегодня пятница, отец, все должны отдыхать, почему же ты работаешь?

— Дочь моя, хан недоволен моей работой. Он упрекнул меня, что сад запущен и я стал невнимательным к работе…

— Теперь он будет придираться к тебе, это обычай господ. Достаточно не подчиниться им в чем-то, и они стараются уничтожить тебя…

— Да, ты, пожалуй, права… О боже, сколько в них зла и до чего безмерна их жадность!

— Ну вот, а ты хочешь, чтобы я сама, по своей воле бросилась в этот костер… — с упреком в голосе заметила Амаль.

— Нет, свет моих очей, я так не хочу. Я думаю только, что у хана тебе легче будет жить. Мне хочется верить, что его предложение идет от аллаха. Иначе почему же он выбрал тебя, а не другую? Разве мало на свете здоровых и красивых девушек?

— Отец! — воскликнула Амаль. — Умоляю тебя, я и слышать не хочу больше о нем…

— Пойми, дочка, лучшей доли тебе не найти. Вчера Гюльшан приходила ко мне в сад и умоляла уговорить тебя.

— О, как устроен этот мир! — стоном вырвалось из груди Амаль. — Каждый, думая о себе, готов утопить другого.

— Не говори глупостей, Гюльшан — хорошая девушка. «Если Амаль будет моей матерью, я сделаю все для ее счастья!» — сказала она.

— Ха-ха!.. — разразилась саркастическим смехом Амаль. — Нет, этого никогда не будет… Никогда!..

— А за Надира готова выйти хоть сейчас?..

Круто поставленный вопрос отца смутил и озадачил Амаль. Она не знала, спрашивает ли он от доброго сердца или только из злости.

— А что вы сами думаете о Надире? — решила она атаковать отца. — Может ли быть такая любовь, как у него? Верите ли вы ему?

Саид сжал губы и в раздумье покачал головой.

— Гм… Верю ли я ему? Может ли быть такая любовь, как у Надира? — повторил он вопрос дочери и после долгой паузы признался: — Сказать по правде, твою мать я любил не меньше, чем любит тебя Надир. И я знаю, что такое любовь! Такая любовь дается самим аллахом, она чиста как ключевая вода и как дух бессмертна. Все это я понимаю, но, если бы… — он запнулся на полуслове.

— Ну, говорите скорей, отец, говорите, что «если бы»? Хотите сказать, если бы Надир был бы ханом и имел бы десяток слуг?

— Нет… нет, не это! — сделал над собой отчаянное усилие Саид. — Если бы ты не лишена была света дня, дочь моя… Я не могу глядеть, как ты будешь бедствовать с детьми на руках. Не думай, что мне нужны от него богатые подарки или выкупы. Мне ничего не надо… И я не собираюсь продавать тебя хану. В душе, которую покупают за золото, землю или отдают за подарки, не бывает человеческого чувства. Она полна холода и смертельной тоски! — Он порывисто обнял дочь за плечи и продолжал, словно про себя: — Да, Наджиб-саиб прав, такую любовь ни за какие драгоценности не приобретешь, она рождается у человека по велению сердца. Но… — спохватившись, что проговорился, он снова взял себя в руки. — Но я не смогу благословить твой брак с этим одержимым. Ты слепа, и ни один врач не в силах изменить того, что предопределено волей аллаха… — Саид тяжело вздохнул и растерянно развел руками.

Единственным утешением для него было только то, что, поговорив с дочерью, он очистил свою душу перед аллахом.

А дочь, подняв к небу свои невидящие глаза, молилась:

— Дай мне возможность увидеть белый свет, свет солнца и луны, зелень садов и краски цветов! Неужели ты так беспомощен и не можешь облегчить мои страдания? Зачем же тогда люди пять раз в день молятся тебе?

Беседа учителя с отцом зажгла в ней веру в силу образованного человека. «Нет, Наджиб-саид должен быть прав. Он все знает, все понимает, он учитель», — думала она.

Амаль было пятнадцать лет, когда она во время сбора урожая тутовых ягод сорвалась с дерева и ударилась головой о землю.

День ото дня она видела все хуже и хуже и, наконец, совсем потеряла зрение. Никто не знал, как помочь бедной девушке. Деревенские знахарки лечили ее травами, молитвами и заклинаниями. Саид то молился у могилы святого Хазрата, то сидел у постели больной дочери и просил у неба милости. Он отрывал от себя последний грош на жертвоприношения, кормил голодных, а сам голодал, смазывал глаза дочери святой глиной. Он купил ее у муллы Башира, вернувшегося из Мекки. Но судьба оставалась жестокой, и никто не смог облегчить участь Амаль.

С тех пор прошло пять лет. Девушка свыклась с мыслью, что, видимо, так угодно всевышнему… Он один определяет судьбу людей. Оставалось только терпеть и смириться с тьмой.

— Может быть, — утешал дочь Саид, — взамен твоим мукам и страданиям в этом мире ты получишь радость и просветление на том свете.

После появления Надира Амаль не желала больше ждать счастья на том свете. Молодое сердце, полное сил, стремилось к солнцу и свету, к свободе и счастью.

ЧЕРНОЗУБАЯ КОЛДУНЬЯ

Кромешная тьма и тишина вокруг. Где-то раздается плач шакалов. Ветер изредка залетает в хибарку, поднимает густую пыль с черных, закопченных стен и, понатешившись с горящей лампой, опять через отверстие в крыше улетает в ночной простор. Посреди лачуги на мангале[12] ярко пылает древесный уголь. У огня, на мягком маленьком матрасике, скрестив ноги, сидит старуха с худым лицом и черными блестящими зубами[13]. Она слушает Биби, время от времени отрывает взгляд от огня и задумчиво смотрит на Надира. Губы ее что-то беспрерывно шепчут.

Терпеливо выслушав Биби, колдунья недовольно пробубнила:

— Все вы равны, что бедные, что богатые. Только в беде и находите ко мне тропинку. — И, воздев руки кверху, проговорила: — Аллах, ты милостив ко мне! — повернулась к Биби, заговорила с укором: — Зачем ты привела своего сына насильно? Он не верит в силу моего духа?

Биби страдальчески взглянула на Надира.

— О раба божья, — заторопилась она, — он еще ребенок. С детства вырос без страха перед дивами. Не боится ни ночи, ни могильных камней. Да я и сама не думала, что когда-нибудь постучусь в вашу дверь.

— В том-то и несчастье, что твой парень не знает страха ни перед дивами, ни перед ангелом смерти, — с раздражением заскрипела колдунья и поднесла костлявую с длинными ногтями руку прямо к лицу Надира. — А знаешь ли ты, храбрый заяц, что дочь хана помышляет задушить тебя в своих объятьях? — Биби встрепенулась. Заметив это, колдунья еще больше подбавила страху. — Она щедро вознаградила меня за то, чтобы я приворожила тебя.

По лицу Надира скользнула еле уловимая улыбка.

— Чему улыбаешься? — начала выходить из себя колдунья. — Рад, что приворот не действует? Плакать тебе надо, за твоей спиной тень смерти… — и, чуточку смягчив голос, указала на Биби. — Взгляни на свою мать, разве ты ослеп и не видишь, как она терзается?!

Надир смущенно опустил голову. Он молчал, но в душе у него все кипело. «И зачем это мать привела меня сюда?!» — думал он.

— С твоих губ, о раба божья, сыплются слова истины, — поспешно заговорила Биби. — Откуда ему знать, что Гюльшан не дает мне проходу?.. То обливает слезами мне руки и обещает золотые горы, а то угрожает. Недавно она сказала мне: «Или твой сын будет моим мужем, или падет от ножа моей ненависти!..»

— Да, дочь хана без ума от твоего парня, — подтвердила колдунья. — И она свяжет его цепями моих талисманов, если…

Старуха остановилась и снова начала сверлить Надира своим злым, обжигающим взглядом. Надир готов был броситься к выходу и стремглав унестись прочь от хижины.

Наступила недолгая, но угнетающая пауза. Женщина с черными зубами, взяв стоящий рядом с нею чилим[14], протянула его Биби.

— Мать своего сына, я вижу, ты не куришь, а я без табака, как рыба без воды. Ради аллаха, зажги этот чилим, дай мне жизнь.

Биби с готовностью исполнила ее просьбу. Положив в набитую табаком головку чилима горящий уголек, она протянула его хозяйке. Затянувшись горьким табачным дымом, колдунья продолжала:

— Напрасно ты, юноша, не веришь в силу моего волшебства. Оно может потягаться с самим дьяволом. Отныне дочь хана начнет презирать тебя, — и, повернувшись к Биби, добавила: — А ты, мать, не беспокойся, я заставлю врага отступить, она уйдет с его пути, я спасу его и от ненависти и от любви Гюльшан… — Биби схватила ее темную руку и прижала к своим губам. Та отдернула ее назад. — Глупая женщина, я не святая, и незачем целовать мне руку, лучше как следует отблагодари. А сейчас подай-ка мне вон тот сундучок, — она указала на нишу.

Надир хотел было сделать это за мать, но колдунья зашипела на него:

— Ты… ты сиди смирно!

Она наклонилась к огню, потом подняла глаза на Надира.

— О тебе идет славная молва, мальчик мой… — и снова приникла к огню. — О… что только творится вокруг тебя! Вот Гюльшан — она беснуется… — Брови ее нахмурились, и она продолжала: — Видел бы ты, с каким факелом она бежит за тобой!..

Испуганно глядя в огонь, Биби поставила сундучок возле колдуньи.

— Ну-ка, парень, наклонись ко мне!

Не поднимаясь с места, Надир наклонил голову. Достав из сундука большие ножницы, колдунья трясущимися руками отрезала у него небольшой пучок волос. Потом, что-то нашептывая, подула на них и положила рядом с собой.

— Красивый ты малый, — заговорила она вдруг громко и весело, — жаль, что прошли мои годы и время согнуло меня… А то я сама тебе проходу не дала бы. Или поженила бы на дочери самого султана Кашмира…

— На… — колдунья протянула ножницы Биби. — Остриги ногти с его левой ноги.

Когда ногти были острижены, старуха велела Биби разделить их на две части. Биби покорно исполнила приказание.

Одобрительно кивнув головой, колдунья протянула Биби красный лоскутик, потом щепотку волос Надира, его ногти и небольшой тонкий листок, исписанный крючковатыми арабскими буквами.

— Возьми это, мать своего сына, и зашей вместе…

Вскоре талисман был готов.

— Незаметно спрячь его под порогом комнаты дочери хана, — продолжала колдунья, — и он освободит душу твоего парня от сетей его врага… Дочь хана потеряет свою власть над ним!

Облегченно вздохнув, Биби протянула руку за талисманом.

— Еще не все… — остановила ее колдунья. — Юноша, смотри на огонь…

Надир повернул голову к огню, и в глазах его задрожали отблески. Колдунья опять зашевелила губами, взяла из сундучка маленький мешочек, достала из него щепотку порошка из высохшей травы, смешала с остатком волос Надира и бросила в огонь.

Удушливый запах вместе с запахом паленой шерсти распространился по хижине. Старуха подняла руки кверху, опять что-то быстро-быстро забормотала и принялась дуть на Надира, отгоняя от него злых духов Гюльшан.

— Выйдемте наружу! — Колдунья взяла палку и, опираясь на нее, вышла из хибарки.

На черном небе ярко лучились звезды. Колдунья подняла голову к небу и несколько мгновений блуждала глазами по созвездиям.

— Вот она! — воскликнула колдунья. — Нашла, наконец, звезду счастья твоего сына! — Схватив за руку Биби, она потянула ее к себе. — Видишь вон ту одинокую звездочку? — ткнула она своей сучковатой палкой куда-то между созвездиями Близнецов, Большой Медведицы и Льва.

От волнения Биби не видела ничего, кроме тысяч рассеянных звезд.

— Смотри внимательно, мать своего сына, — строгим тоном приказала старуха. — Гляди на кончик моей палки, вон та одинокая лучистая звезда!

Биби с напряженным вниманием глядела на небо.

— Вижу! Вижу! — обрадовалась Биби. — Вижу одинокую звезду.

— То-то, тебе сорок два года, а мне семьдесят, не сравнить твои глаза с моими. Так вот запомни: чтобы навсегда расколдовать твоего парня от любви и ненависти дочери хана, отыскивай каждую ночь эту звезду и гляди на нее до самого рассвета. Десять ночей подряд смотри на эту звезду! Поняла?

— Да, раба божья, поняла.

— Найди белого петуха с черным пером на хвосте. Сумеешь?