Дива

— Не верь ему, — сказала Зарубину. — У нашего гу­бернатора и зубы, и плешина на голове — всё настоя­щее. Вставных только три или четыре, говорят. В рот ему не заглядывала, не щупала...

Попутчик уловил запретную тему о губернаторе и, дабы усмирить жену, переключился на Костыля.

— Про охотоведа я тебе всё расскажу! — встрепенул­ся он и поправил челюсти во рту. — Что наши мужики-то удумали на сей раз! Это же надо такое вытворить!

— А что за мужики-то? — осторожно поинтересовал­ся Зарубин.

Вывший егерь своих не выдавал и никаких имён не на­зывал.

— Нашлись ловкие ребята!.. Сейчас Костыль сам сидит и заднице, и вся его прибалтийская свора в лес не суёт­ся. А как раз второй слой белых пошёл! Грибов в борах — видимо-невидимо. Присядешь эдак-то — одни ядрёные шляпы торчат по беломошнику, иные с человечью голо­ву. Два автобуса с зелёными братьями пришло, но вот хрен одного сорвут! Нынче брусники мало, так весь зверь на подкормочных площадках жирует. Как вечер, так стол­потворение, считай, весь овёс уже потравили. Да никто зверя не шевелит, лабаза пустые стоят и ни выстрела! Для фауны благодать наступила. Не будет нынче коро­левской охоты!

— Отчего же так? — подтолкнул Зарубин и щедро на­лил ему коньяка.

На спиртное он был не жадный, поболтал в стакане, понюхал и даже не пригубил: для него была важна ин­трига и сам процесс рассказа!

— Нашлась управа и на Недоеденного, — мстительно произнёс попутчик, всё ещё интригуя. — А его предупре­ждали, добром просили! Пусть теперь убытки считает!

— Да ты скажи уж прямо! — не выдержала его жена и, распахнув дверцу, перекрестилась на ёлки, стоящие в темноте, как стрельчатые храмные купола. — Бесов на­слали! Прости, Господи!.. Собираемся по всей Пижме крест­ным ходом идти. Благочинный приезжал, благословил.

— Бесы — не материальные существа, — философ­ски заметил её муж. — Они вымысел попов, чтоб народ в темноте держать. А вот волков развелось! Но охотове­ду некогда хищников истреблять, он королевские охоты проводит, бабки зарабатывает. У Дракониной вдовы пять тёлок зарезали, две из них стельные были. Пока мы собе­рёмся покупать, всех порежут... А ты про бесов лепишь! Хоть раз их видала?

Попутчица не пожелала вступать с ним в дискуссии на тему нечистой силы и веры.

— Ты ежели охотиться едешь на базу, то сразу пово­рачивай назад. Довезёшь нас и в обратку. Охоты нынче не будет. Можешь, конечно, у нас погостить. Мы любим гостей, и дочка приедет, картошку копать...

Это уже было сказано Зарубину и ясности не доба­вило.

— Но у меня лицензия выписана! — нарочито возму­тился тот. — На медведя и кабана.

— Повесь её на сук, — заявил бывший егерь. — И воз­вращайся в свою Москву.

— А что случилось? Почему?

Попутчики заговорщицки переглянулись, и тётка об­речённо вздохнула.

Нечистая сила кругом. Видал Деда Мороза? А есть и почище!.. Как увидишь свет над лесом — знай, или ки­кимора на болоте светится, или леший вышел на про­мысел.

— Если свет, то какая же нечистая сила? — вялова­то возразил её муж. — Говорят, где нечистая, там тьма.

— Уж не знаю, кого ты слушал, — с комсомольским задором отчеканила его жена. — Но старые люди так го­ворили. Увидишь зарницы или ещё от земли свечение — нечисть ходит, себе дорогу светит. Бесовский огонь!

У попутчика было благодушное настроение, ссориться не хотелось.

— Див у нас завёлся. Точнее будет, дива. Борута гово­рил, на Дорийском болоте поселилась и живёт.

Зарубин знал про это сказочное существо, бабушка и детстве пугала, мол, не ходи один в лес, див схватит и унесёт к себе в логово, ребятишкам своим на забаву.

— Это кто? — однако же спросил он. — Что за зверь?

— В том-то и дело, что не зверь, — замялся Баешник. — Если верить попам, то нечисть. По-нашему, так леший, дяденька лесной, див — всяко называют. Леших, кикимор, русалок так и кличут — дивьё лесное. Если женского рода, то дива.

— На Пижме даже иногда девчонок так называют, — призналась тётка которые оторвами растут. Вот мы свою Натаху так и звали...

И оба почему-то тревожно и надолго замолчали.

— То есть у вас настоящий леший завёлся? — спросил Зарубин и побулькал фляжкой.

— Вроде того, лесной дяденька, — боязливо отозва­лись попутчица. — Или, верней, тётенька...

— Раньше как-то незаметно было, — трагично подхва­тил бывший егерь, явно не желая менять своих убежде­ний. —Лешего редко встренешь. Где-нибудь возле Дорий­ской мари только. Он туда к кикиморе ходил...

— Будя языком трепать! — попыталась остановить жена. — У них ведь не как у людей...

Баешника уже понесло.

— Бывало, конечно, — невозмутимо продолжал он. — То зверей из загона выпустит, то морок наведёт и в трёх соснах закружит... А сейчас всюду ходит, многие видали. Я человек образованный и опираюсь на факты. Вынуж­ден признать: дива в нашем краю есть. И русалки из Дора в речки перебрались, в омутах живут. Кикиморы теперь на всех болотах. Пойдёшь за морошкой, непременно ба­ловать начнёт. Или закрутит, или корзину с ягодами от­нимет и выкуп просит.

— Всякой твари развелось! — горько вздохнула по­путчица. — Раз сам губернатор под опеку взял и сделал все наши леса заколдованными. Так однажды при наро­де и сказал, дескать, мы нынче лесов рубить не станем, поскольку все уже вырубили. Мы их заколдуем, и все ту­земцы будут жить счастливо.

— Деду Морозу терем выстроил в Великом Устюге! — подхватил муж. — С ледяными палатами. Туда он местных девок водил морозить. Тоже охотовед знатный! То есть как племенной бык: всегда в охоте, если близко тёлка.

— Многих, гад, поморозил! — с завистливой мститель­ностью добавила жена. — Снегурку себе ищет. Как с цепи сорвался, кобель! Девки-то липнут сами. Они же у нас простые, до сих пор думают: Дед Мороз настоящий. За­муж хотят, так уже и не смотрят, дед — не дед. Главное, чтоб мужик был, и лучше если заслуженный артист... Вон наша Натаха-то, тоже с Морозом сфоталась!..

— И нарвался однажды, — горестно заключил попут­чик, желая перебить жену, дабы не выносила семейных секретов. — В этом деле надо меру знать. А он, будучи выпившим, принародно заявил, дескать, саму лешачи­ху в снегурки возьмёт! Мол, только она по достоинству ему будет! И заставил народ хоровод вокруг ёлки водить и орать:

— Дива, явись! Дива, явись!

— Лешачиха услышала и явилась! — торжественно вставила тётка. — Прямо на ёлку в терем! И так самого поморозила!.. Все достоинство-то и отвалилось. Говорят, теперь он как мерин: не конь, не кобыла...

Мужик не сдержался.

— Ты уж объясни толком! Человек подумает, и правда... Дед Мороз был назначенный, не настоящий. Арти­ста из Москвы привезли, заслуженного. Но дива-то, гово­рят, была настоящая! Вот и отснегурила ему хозяйство, чтоб девок не портил.

— Откуда же она взялась? — спросил Зарубин.

— Наши мужики на Вятку ходили, — по секрету сооб­щил попутчик. — Договорились и привели да поселили и Доре. Это бывшая деревня колдунов на болоте. Теперь он в наших лесах хозяин.

— Бабу привели, то есть лешачиху! — встряла его жена. — Нашли там одинокую и уговорили на Вологод­чину пойти. Она узнала, что губернатор нечистой силе терема строит, вот и согласилась Снегурочкой у Деда Мо­роза послужить... Ой, не к ночи помянуто! Накличу не­чистых духов — не уснуть будет.

Похоже, спор этот у них был давний, потому что оба зажигались, как спички.

— Да ведь толком-то не рассмотрели кого! — драчли­во возразил попутчик. — Нынче среди людей трудно раз­личить, баба или мужик!

— Если Снегуркой служила — какой же мужик? Зато какая весёлая Снегурочка была! И бесплатно ра­ботала. Губернатор нарадоваться не мог вместе с мо­сковским мэром. Народ поездами поехал! А потом вы­шел разлад...

— Всё равно не доказано! — упёрся попутчик. — Дракоши уверяют, лешего привели!

— Дак Борута щупал — лешачиха! Тварь она гулящая!

— Ладно тебе! Боруту если послушать!.. Кто ещё ви­дал, что гулящая?

— А цё к мужикам только пристаёт?

— К кому приставала-то? К Эдику, что ли? Так к Эди­ку и мужики пристают.

— Деда Мороза совратила — терем покинул! Снегур­ку свою назначенную бросил. А она ведь уже с пузом была! Надеялась, замуж возьмёт. Теперь к губернатору иск выставила, алименты платить. Потому как Дед Мо­роз — лицо сказочное, не настоящее, по лесам скрыва­ется, документов не имеет. А губернатор — избранное голосованием.

— Голосованием — значит, тоже сказочное лицо!

— Но алименты пообещал не сказочные...

Эта житейская история как-то приземлила поэтич­ность образов, и попутчик перевёл дух.

— Теперь нового Деда Мороза привезли, — скучно сообщил он. — Нашли артиста ещё здоровей. Такой ле­шак!.. Этого в строгости держат, по договору, там всё прописано. Снегурка ему положена разовая, привозная на праздник. И чтоб с дедом ни-ни! Отснегурила и уехала. Сам губернатор по конкурсу выбрал, чтоб детям нрави­лась, а не Деду Морозу. Прежний-то кроме назначенной ещё десяток местных Снегурок держал. И в своём тере­ме морозил! Поморозит и бросит, разбаловался совсем мужик, развёл бардак.

— Вот и наскочил на лешачиху! — подхватила его жена. — Сейчас весь дедморозовский штат поменялся. Правда, ребятишки новую Снегурку за Бабу-ягу прини­мают...

— Страшная потому что, — вставил попутчик. — На­стоящая нечистая сила. Зато никакого искушения деду.

— А то ведь до чего дошло! — забывшись, воскликну­ла тётка. — Старая-то Снегурка принародно чуть губер­натора не совратила!

— Вот что ты несёшь? — заругался муж. — Откуда гам народ? Никто ничего не видал! А не видал — зна­чит, и не было!

— Хочешь сказать, лешачиха к самому губернатору иг приставала?! — брякнула тётка и, опомнившись, при­крыла рот ладонью. — Прости, господи...

Да к нему же приставала Дива Никитична!

- Это он приставал к Диве, дура ты!

Должно быть, оба проболтались в азарте, выдали пижменский секрет, но слово вылетело. Зарубин знал про вдову от Фефелова, но сделал вид, будто ничего о ней не слышал.

— Я что-то запутался. — сказал он. — Дива лешачи­хи, а Дива Никитична кто?

- Вдова председателя.

— У нас председатель колхоза был Герой труда, Драконя.

— Дважды герой, Алфей Никитич, царство ему небес­ное...

Объяснили и как-то насупленно умолкли. Зарубин плеснул коньяка в стаканы, чтоб оживить разговор.

— Неужели к самому губернатору лешачиха приставала?

— С чего бы ещё шум-то начался?

— Губернатор у нас лысый, — сообразно своей логике пояснила тётка. — Значит, мужчина жаркий, по чужим подушкам причёску вышаркал. Так эта тварь его по пле­шинке погладила и титьками потёрлась...

— Борута не видал, чтоб гладила! И тёрлась об лабаз.

— Зато другие видали! — огрызнулась та. — И у него стали волосья расти. Сначала вся макушка заросла, по­том ниже поползло.

— Вот что несёшь? Откуда ты знаешь, куда поползло?

Тётка окончательно воспряла.

— Егеря с ним в бане парились, видали. Говорят, весь мохнатый стал.

— Он давно уже мохнатый! Порода такая...

— А от чего, скажешь?!

— Библиотекарша говорит, денег на культуру не вы­деляет. Вот и оброс шерстью.

— Их на культуру никогда не выделяли! Никто не об­растал... Дива погладила!

Попутчик спорить больше не стал, неторопливо выпил коньяк и рассказал историю, вообще уже фантастичную.

Егеря Недоеденного прикормили крупнейшего кабана с трофейными клыками — что тебе бивни мамонта! Раз­умеется, Костыль доложил губернатору, и тот примчался прямым ходом из Кремля, где отчёт держал, — вот что значит ловчая страсть. Недоеденный сам вызвался сопро­вождать охоту, сели на лабаз вдвоём, а губернаторского начальника охраны Кухналёва с крупнокалиберным ка­рабином посадили на опушке леса с подветренной сто­роны, чтоб страховал, подранка достреливал и посторон­них не пускал.

Солнце на закат, в кристальном воздухе даже кипрей­ное семя на пушинках замерло: на Русском Севере бы­вает такое состояние природы, будто в невесомости си­дишь, и тишина, даже дышать боязно. И вот на сумерках вдруг слышат зубовный скрежет — значит, секач вышел и уже кормится! Только в каком месте на поле, не разбе­рёшь, овёс высокий, да ещё подсеянным горохом пере­витый, ничего толком не разглядеть. Вроде есть чёрное пятно и движется, но в потёмках не понять, что за жи­вотина. Не раз бывало, вместо кабана медведя стреляли и наоборот. А то и лося случайно валили: у них как раз в это время гон, шныряют в поисках соперника где угод­но. А ночными прицелами губернатор принципиально не пользовался и другим не велел, считая, что всякому зверю надо дать шанс. Решили ближе подпустить, что­бы уж наверняка высмотреть будущий трофей. Охото­вед ночной бинокль включил, всё одно понять не могут, то ли матка с двумя медвежатами, то ли свинья с поро­сятами. Охотники даже карабинов в руки не взяли, ведь секача ждут, другая дичь ни к чему. Видно, что пятно лох­матое, бесформенное, скрежещет зубами, словно кабан, чавкает как медведь, а размером с крупного лося, если нс больше, только ни рогов тебе, ни длинных ног. Кака- и то гора шерсти ползёт!

Под самый уж лабаз подпустили, всё равно понять не могут, что за зверюга, да и темнеет быстро. И тут гу­бернатор не утерпел, вздумал стрелять: снял карабин г гвоздика, да только положил ствол на упор, как животи­на встала во весь рост. Оказывается, на корточках сидела и жрала горох! Охотоведу же сначала медведь привидел­ся: морда, пасть, клыки, лапы — всё звериное. Но гу­бернатору показалось — обликом так вылитый человек! Лицо, руки и даже женскую грудь рассмотрел! Только очень мохнатый и огромный — метра четыре высотой показался, как раз в уровень засидки!

В общем, тварь эта сначала карабин у него вырва­ли и на глазах в штопор скрутила. Потом засмеялась и но лысинке будто бы погладила, а губернатор отмахнул­ся, отпихнул ручищу и заругался, мол, какое право име­ешь лапать неприкосновенное лицо? Тут лешачиха и рас­свирепела, ухватилась ручищами, расшатала лабаз, а он на четырёх столбах стоял, вырвала из земли и завали­ла на лес. Если бы лестница его не подпирала, в дребез­ги бы разбился, и люди бы пострадали. Но всё обошлось, он только накренился, тварь же напоследок взвизгнула женским голосом. Недоеденный утверждал, выразилась похабно и убежала, как человек, на двух ногах. И лад­но бы только охотники — охранник Кухналёв всё это на­блюдал издалека, в прибор ночного виденья, а он был целым полковником службы безопасности и совершен­но трезвым в тот миг!

Но все эти очевидцы и пострадавшие были на Воло­годчине людьми пришлыми, с разных краёв, ни в чёрта, ни в бога не верили, поэтому, пережив стресс, взялись гадать, что произошло. Заводилой разбирательства стал, естественно, губернатор, он и убедил остальных, что это не зверь, не огромный медведь, и не дивьё лесное, а ре­ликтовый снежный человек, про которых давно талды­чат по телевизору. Костыль его послушал и тоже изменил мнение. Просто после поединка с медведем ему звериные рожи всё время чудились, и тут охотовед даже будто бы вспомнил человеческие руки, что раскачивали столбы ла­база, и обнажённые женские груди с оттянутыми соска­ми, как у кормящей матери. К тому времени он разошёл­ся с пятой женой, нарожал в общей сложности семерых детей, женскую физиологию и животных знал хорошо.

Мало того, на следующее утро вся компания поехала на поле и там, где кабаны вскопали землю, нашли гигант­ские человеческие следы, с которых охранник професси­онально сделал гипсовые слепки. В общем, все сошлись на утверждениях губернатора, а чтобы его не дискреди­тировать столь необычным случаем, решили всё засекре­тить, что сделать на Пижме практически невозможно. У этой охоты на секача оказался ещё один свидетель — пижменский мужик Борута. Этот туземец тоже когда-то у Костыля работал: сначала шутом, за деньги упраж­нения с хвостом показывал, а когда его лишился, стал егерем. И поскольку по профессии был колхозный вете­ринар, то не просто лосей загонял на стрелков, а ещё за­нимался животным миром базы, то есть собаками, при- травочными зверями, что в клетках жили, и лошадями. Но всё это пока Недоеденный не отыскал себе настояще­го специалиста-собачника, после чего колхозника уво­лил — обидел мужика.

И сделал это зря, потому как Борута сам почти леший, везде теперь ходит, всё видит, и как губернатор охотил­ся на кабана, тоже узрел. Разумеется, и самого лешего на двух ногах он наблюдал не только на подкормочной площадке, и в борах, где прибалты собирали белые гри­бы, но и на зарастающих просёлках, заброшенных полях, старых вырубах и даже возле охотничьей базы. И ничего особенного хозяин леса не проделывал, только пока­пывался воочию, и все прибалты бежали от него в ужасе, чтоб спрятаться за высоким забором. А поскольку зелё­ные братья теперь дальше её территории не высовыва­ются, то леший вконец обнаглел, трётся всё время возле базы и напускает страху. Недавно Эдика поймал, совла­дельца литовской компании, парня храброго, который, служа ещё в советской десантуре, грузин не забоялся и рубал их сапёрной лопаткой, когда они бунт учинили на площади в Тбилиси. Поймал в объятья и поцеловал взасос, так что всё европейское лицо десантника оказа­лось в пасти чудовища, да ещё титьками потёрся об него. Титьки голые, без шерсти, и сама она вся без телесных полос, но смугловатая, кожа гладкая и видом — женщина, только роста и объёма исполинского. Ещё Борута заме­тил, как леший, то есть скорее всего лешачиха, изныва­ет от плотской страсти без мужика: бабы, они всё время трутся, если сильно чего-нибудь хотят.

Отсюда и пошло дива, то есть снежного человека по-научному, считать женским полом, дивой, а так этих самых гениталий не заметно, хотя существо совсем об­нажённое.

И всё бы ничего: прошло бы время, и эта нечистая сила покорилась бы Деду Морозу, пошла бы в Снегурки или вернулась на Вятку, где водилась, говорят, в избытке: напрямую-то через Великий Устюг тут совсем близко. Од­нако губернатор, встречаясь с самим президентом, взду­мал заразить того охотой и для начала весной затащить на глухариный ток. Глядишь, какой-то краешек пирога н обломится для областного бюджета, всякие инвести­ции пойдут, гранты и прочие деньжата. А пока байками про медведей и кабанов потчевал, и Борута свидетель­ствовал, что губернатор весьма искусно описывал охо­ту, как настоящий баешник. И даже изображал в прези­дентском кабинете, как следует подходить к поющему на току глухарю.

Президент носил фамилию звериную, диких живот­ных обожал и не купился на россказни губернатора, зато пообещал отправить в Вологду одного европейского ко­роля с дочерью. Этому королю не быть, не жить надо русского медведя стрелить, иначе, мол, чуть ли не с тро­на снимут. Причём они с принцессой условились сделать это тайно: ихняя мамаша, то бишь королева, возглавляла движение «зелёных» и защищала от убоя даже комаров.

3

Этот вездесущий и всевидящий Борута вполне мог наблюдать за разговором губернатора с президентом, только другим, третьим глазом, посколь­ку после увольнения из собачников колхозный ветери­нар увлёкся всякой чертовщиной, связался с городскими шахарями и его даже по телевизору показывали. Хвост у него отпал, но зато на лбу шишка вздулась, и светила народной медицины Шлопак обследовал его в прямом эфире, где подтвердил: скоро черепушка лопнет, откро­ется третье око, а сам Данила превратится в прямой ка­нал, связывающий два мира.

Вообще-то сказ про Боруту — это отдельная история, поскольку он личность на Пижме знаменитая, всем из- нсстная правдивостью. Сам Баешник иногда откровенно привирал, и делал это без злого умысла, чтобы слуша­теля заинтриговать, чего никогда не скрывал. Но Дани­ла к местным баешникам отношения не имел, и об этом на Пижме знали все: если он какую-либо новость при­нёс — значит, то и произойдёт. Будто он действительно канал связи и ему кто-то сверху нашёптывает, что в бли­жайшее время случится. На что уж сам Баешник предсказатель знатный, и если скажет: «Завтра будет дождь, спину ломит», то ненастье непременно случится. Или, например, его престарелая, выжившая из ума тёща с утра шерстяные чулки натянула, тёплой шалью подвязалась — жди хоро­шей погоды, поскольку она всю жизнь поперечная.

Но тягаться с самим Борутой никто не в состоянии! За неделю вперёд, как медведю Костыля пожевать, Данила предупреждал его, даже упрашивал, чтоб не водил прокурора на охоту — не послушал. Или вот откуда про­стому смертному туземцу, например, узнать, что в резуль­тате беседы президента с губернатором на Пижму прие­дут самые настоящие король с принцессой?

Поговаривали, бабка Боруты тоже лешачихой была, то есть дивой, откуда во внуке появилась любовь к лесу, зверью, чудесам и дар ясновидения. Дед же будто был цы­ганом, коновалом и колдуном, поэтому жил на острове в Дорийском болоте. И фамилия у него подходящая: бо- рутой, или боровым, в средней полосе России зовут ле­ших. Но если так судить, то у нас пол-России лешие, по­тому как в лесах живут, что тебе дивьё лесное. И самое распространённое, незлобливое ругательство — лешак, или леший тебя побери, особенно у вятских соседей.