Дива

— Потому и холостяк, — философски заключил он и встряхнулся, явно пожалев о сиюминутной слабости. — В сорок лет это означает крайнюю степень эгоизма. Ох­лаждённые ему нравятся... Может, сам простуженный?

— Да мне просто не везёт на этой охоте...

— Давно хочу спросить: что у тебя с носом? — как-то скучно спросил шеф, явно желая перевести тему разго­вора. — В аварию попадал?

— Боксом занимался...

— Да ну? И что, сломали на ринге?

— В ранней юности ещё. Потом погоняло дали — Ло­моносов...

Фефелов слушать про бокс не захотел, положил ко­робку на стол и сказал обыденно:

— В общем, вручи. Вдову Дивой Никитичной зовут. Та­кое странное имя... Не забывай: король будет на текущей неделе. Лично я отвечаю за безопасность охоты.

— Может, тогда сам и съездишь? — предложил Зару­бин как последнее испытание. — Парного молочка по­пьёшь, подарочек передашь. Да и маслица прикупишь!

Шеф замер на несколько секунд, потом вскинул голову.

— Ты натуральный циник, Игорь Сергеевич! Бес-искуситель... Знаешь ведь, министр и на сутки не отпустит.

На самом деле Фефелова никто не держал, прежде всего министр, и об этом знали все сотрудники. А также знали, что к концу грядущей недели, скорее всего в вы­ходные, состоится назначение на должность руководите­ля департамента министерства, и в такой ситуации лучше не уезжать из Москвы, избегать всяческих рисков, быть всё время под рукой и на связи. Потому что желающих занять место около дюжины — это только те, что были известны и ждали очереди. Министр мог запросто при­тащить «варяга» со стороны, и тогда продвижение стопо­рилось намертво — было от чего волноваться! Зарубин тоже стоял в неком резерве и должен был ждать и мо­литься, чтоб шефа скорее повысили, и тогда бы он, при счастливом сочетании небесных светил, сел в его кресло. Но он ничего не ждал и тем паче не молился, поскольку этим занимались добрых полтора десятка сотрудников, и шансы у них были на порядок выше, а всё из-за опу­бликованных баек их автора — Баешника.

Тон шефа стал приказным — неотвратимость предсто­ящей командировки была с блеском закреплена!

— Езжай ты, доверяю, — сказал тот. — И ещё помни о строгой конфиденциальности.

Уже потом, когда Зарубин по дороге на Пижму подса­дил попутчиков, семейную пару, и совершенно секретную, но уже пространную, с деталями, информацию о будущей королевской охоте услышал из их уст, чуть ли не давил­ся от хохота и камуфлировал его под гримасы, будто бо­лит зуб. Это было замечено, и от тётки даже поступил со­вет обратиться в тотемскую больницу. Зарубин подобрал их на перекрёстке следов грейдера, среди тайги глухой, где близко и деревень-то не было, зато лесовозных до­рог, развилок, перекрёстков великое множество, иные, торные, наезженные, вели в никуда. Стояли попутчики у обочины, как два гриба на толстых ножках, с тяжёлы­ми сумками, голосовали неумело, и он бы не остановил­ся, коль знал, где и куда свернуть. Но тут указателей нет, дело к вечеру, навигатор будто с ума сошёл, бормочет, что сбились с маршрута, и в обратную сторону посылает: спутник в космосе тоже запутался в пижменских просёл­ках. Вот и пришлось прихватить первых встречных, чтоб дорогу показывали, хотя подсаживать пассажиров было нежелательно: руководство пыталось скрыть появление в этом браконьерском краю сотрудника Госохотконтроля, чтоб никто в лицо не знал. И одновременно настоятельно требовало провести некую скрытую разведку, дабы вы­яснить, что в народе говорят по тому или иному случаю.

Оказалось, попутчики из Красной Пижмы — посёлок так называется — и ездили в вологодский город Тотьму вставлять себе пластмассовые челюсти по льготному тарифу, как заслуженные работники леса: это всё была губернаторская программа по оздоровлению местного населения. Вставили и теперь на попутках добирались на­зад, в свой пижменский край. У лесорубов к пятидесяти годам во рту остаются одни пеньки, как на лесосеке, жевать нечем, и это в наказание за то, что всю жизнь с то­пором — так объяснила набожная тётка. Она шептала молитвы и крестилась на все заброшенные храмы и по­госты, когда проезжали редкие, чаще брошенные дерев­ни. Однако же сама призналась, что всю жизнь работа­ла в комсомоле, райисполкоме секретарём, была членом партии и без какой-нибудь веры жить не может.

Но её муж когда-то лесной техникум закончил, хорошо знал природу, рассуждал как философ, поэтому не согла­сился со столь мистическим толкованием и сослался на то, что в леспромхозах зубы попросту не лечили, а рвали, если немного заболит, мол, приказ такой спустили сверху. И это было по-медицински правильно: в течение жизни человек все время что-то приобретает и теряет, в первую очередь зубы. В старости пора уже не мослы грызть, а кашку есть, как в детстве, коровку заводить и творожок со сметанкой лопать. Дескать, природа мудра и сама регулирует кормо­вую базу. Беззубость, она тоже на пользу организму, как эдакий сигнал к сдержанности. Например, в драке тебе выхлестнули зубы не просто так — с намёком: чтоб мяса ел поменьше и ярости поубавил. Поэтому, вернувшись до­мой, они непременно купят стельную тёлку у Дракониной вдовы, невзирая на новые челюсти. У неё коровы удоис­тые, чистопородные, то ли испанские, то ли французские, а называются как тряпки — джерси. Жена попутчика по­купать даже импортную нетель и растить из неё корову отказывалась, поскольку никогда в жизни её не держала, не доила и с молоком не управлялась. Тогда её стропти­вый муж рубанул сплеча:

— Не купишь — разведусь на хрен!

— Ну и разводись! — огрызнулась тётка. — А я деньги сыму с книжки и себе хвархворовые вставлю! А с ними я хоть за лешего пойду, хоть за Деда Мороза!

Казалось, ссора у них серьёзная, смертельная для бра­ка, сейчас биться начнут, вон мужик уже кулаки стис­нул, того и гляди врежет супруге по новым зубам. И сам тут же получит! Не хватало ещё стать свидетелем семей­ной драки: Зарубин поэтому и попутчиков не брал, что­бы ехать в тишине, думать, мечтать: пустынная дорога к этому располагала. Но попутчик расхохотался, держась за круглый живот.

— Ох, уморила! Скажи ещё — в снегурки возьмёт! Да ты знаешь, сколь они стоят? Она с книжки сымет!..

И тут Зарубин узнал, что за большие деньги, пример­но как стоимость новых «жигулей», можно и в Тотьме по­ставить себе фарфоровые на титановых штырях, которые вкручивают в оставшиеся пеньки. Сам не видел, но Бору- та рассказывал: возятся во рту, как в слесарной мастер­ской, дрелью сверлят, ключами крутят, зато потом че­люсти снимать и в стакан класть не надо! Цивилизация добралась и до этих глухих мест, вот только денег на та­кие зубы ни в жизнь не заработать, поскольку у попутчи­ков в наличии осталось всего на одну нетель. А в пересчё­те требуется ровно как на восемнадцать нетелей, если их покупать как мясо. Стадо целое во рту можно носить! Так что, мол, никуда ты от меня не денешься — это он уже про жену; леший тоже не дурак: бесприданницу с пласт­массовыми челюстями брать не захочет.

В общем, забавные попутчики попались, весёлые, простодушные: они тут же помирились, заулыбались и даже неловко обнялись. Зарубин не пожалел, что на­рушил своё правило дорожного одиночества и прихва­тил голосующих на дороге. Вставив пластмассовые челю­сти почти даром, они теперь сияли хищными улыбками, словно американцы, и без умолку, перебивая друг друга, рассказывали совершенно невероятные истории. Послу­шать — так Зарубин попал в сказку, в волшебный, но по­чему-то опустевший рай, в заколдованный лес, где ниче­го, кроме чудес, теперь уже не творится.

Как ни спешили, как ни срезали углы и петли по прямицам, на паром всё-таки опоздали. Скособоченный ржа­вый понтон стоял у причала на другом берегу уже без ка­тера, ушедшего куда-то вверх по реке: ещё отражённые полны и пенный кильватерный след не успели выгладить­ся на тёмной воде и дым от выхлопной трубы реял в ве­чернем воздухе. Попутчик надеялся догнать, побежал берегом за поворот и даже там что-то кричал, но вернулся раздосадованным и только руками хлопал. Паром был частный, фермера Дракони, сама переправа нелегаль­ной, поэтому паромщик никаких графиков не соблюдал, переправил молоковоз после вечерней дойки, отцепился от понтона и уплыл домой. К тому же был уже пьяный, поскольку днём наверняка перевозил за реку городских грибников и ягодников, а у него строгий тариф — сто граммов с колеса, — и вот уже лет пятнадцать не меняет­ся. Мост через Пижму был, но пришлось бы делать крюк километров восемьдесят по разбитым просёлкам, чтобы приехать опять сюда же.

Сам Зарубин никуда не торопился, и ночёвка на бе­регу была в удовольствие, тем паче вечер был без до­ждя, хоть и влажный, однако у костра терпимо, палатки ставить не придётся. А после четырнадцати часов за ру­лём никакого снотворного не надо. Спешили попутчи­ки, ибо ночевать в каких-то двадцати верстах от своего дома обидно. И хоть семеро по лавкам у них не сидело, скотины пока не держали, всё равно переживали, потому как дочка должна была с практики приехать на кратко­срочные каникулы — картошку копать. Ещё переживали, урожай погниёт в земле: две недели висят над головой моросящие дожди, хорошо, у них песок, а у кого сугли­нок — в огород не могут зайти, тонут, будто в Дорийском болоте. Оказавшись на берегу возле парома, они посожа­лели, что опоздали, но как люди местные и привычные ко всему, тут же развели костёр, достали какую-то про­визию и принялись дружно готовить ужин.

А Зарубин, разминая тело, прихватил бинокль и по­шёл тропинкой воль реки, испытывая редкое ощущение блаженства и какой-то ребячьей радости от того, что вчерашняя кабинетная мечта сбылась самым чудесным об­разом. Даже искупаться захотелось, тем более вода по­казалась тёплой, ещё не осенней, но берега глинистые, топкие. Подыскивая удобное место, он ушёл за пол­километра от парома и увидел целый лес деревянных свай с обеих берегов: в колхозные времена тут явно был мост, который восстанавливали после каждого полово­дья. А посередине торчал высокий бревенчатый сруб — мостовая опора, пережившая десятки вёсен и изглодан­ная льдом. Лучше нырялки не найти, и внизу глубина большая, воду пучит. Зарубин уже прикинул, как можно по уцелевшим балкам перебраться на сруб, но вдруг уви­дел высокого человека на верху: место было занято. Он стоял на краю, смотрел в бегущую воду, не замечая ни­чего вокруг, и всё бы ничего, но при этом выглядел как сказочный Дед Мороз. Сначала подумал, это от баек по­путчиков блазнится, однако вскинул бинокль — нет, на­туральный! Синяя шуба с белым меховым стоячим воро­том, боярская шапка и в руках не простая палка — посох, обмотанный чем-то блестящим! Только этот новогодний костюм весь пожёван, затаскан, видно, даже вата торчит из дыр. И не хватает белой бороды: вместо неё торчит настоящая, окладистая и чёрная. И на вид примерно ро­весник, лет сорока...

Когда Зарубин въезжал в Вологодскую область, ви­дел дорожный транспарант «Родина Деда Мороза» и осо­бого внимания на это не обратил, мало ли вдоль дороги глупой рекламы? Но сейчас вспомнил и на минуту ото­ропел. Что за представление? Откуда взялся, если до Но­вого года далеко, на улице середина сентября? С про­шлого загулял? И почему этот ряженый у переправы? Специально выставили на пути, чтоб напустить мистиче­ского тумана? Однако никто не знал, что Зарубин здесь поедет, свернуть на дорогу с паромом посоветовали по­путчики, чтобы не наматывать лишние километры че­рез мост...

И впрямь чудеса!

Окликать его Зарубин не стал да и купаться расхотелось, от воды холодном дохнуло. Теряясь в догадках, он пошёл обратно, к костру, где хлопотали попутчики. Они уже приспособили старые ящики вместо стола, вскипя­тили котелок, заварили чай и намазывали бутерброды  покупным маслом.

Это забавно, — сказал он, присаживаясь у огня. — но я сейчас видел настоящего Деда Мороза.

Где? — односложно спросил попутчик, никак не вы­разив чувств.

— Вон там, за поворотом! На мостовой опоре стоит.

— Видать, тоже на паром опоздал, — как ни в чём не бывало проговорила тётка.

Зарубин головой потряс.

— Что он здесь делает? В такую пору?

— Бродит, — сказал попутчик, тоскливо взирая то на чайник, то на свои сумки. — У нас же все леса за­колдованные. Поэтому написано кругом: «Родина Деда Мороза»! А раньше на въезде плакат висел: «Пижма — земля героического труда!» Это когда наш председатель вторую Звезду Героя получил. Теперь тут круглый год — Новый год! Колхозов нет, работы нет, а каждый день — праздник! Зарплату никто не получает, а кругом одни ма­газины и торговые центры. Даже у нас возвели новый маркет. Коммунизм построили, мать его за ногу!..

И выразительно пнул сумку.

— Домой приедем — получишь! — спокойно сказала его жена, оценив намекающие телодвижения мужа. — И тебе будет праздник. А ты присаживайся, каши ман­ной поедим, чайку с конфетками попьём!

Это уже было приглашение к столу, бывшие беззубые но привычке всё ещё варили себе кашки. Зарубин от­крыл багажник, достал сумку с провизией, заготовлен­ной в дорогу, и армейскую фляжку с коньяком — попут­чик сразу повеселел.

— Только этот Дед Мороз у нас не совсем настоящий. Хотя росту в нём два метра с лишком! Я его, как тебя, не раз видел близко. Бывают же такие высокие люди! Он у нас артист.

Тётка посмотрела, как Зарубин наливает коньяк, и жёст­ко выразила своё неудовольствие:

— Дьявольское отродье — ваш артист. Ещё говорят: оборотень! Или хуже того — леший. Сила в нём сатанин­ская!

Попутчик был решительно не согласен, но выразил­ся как-то туманно:

— Дива Никитична его молоком поила и кропила — ничего подобного! Так и остался заслуженным артистом.

Его жена пристально посмотрела в сторону разрушен­ного моста и набожно перекрестилась.

— Всё одно — нечистая сила!

— Нечистой силы не бывает, — вдохновлённый попут­чик взял свой пластиковый стакан. — А оборотнями всег­да называли предателей, у которых нутро гнилое. Или ми­лиционеров теперь. Не надо слушать полудурков и старух. В природе вся сила — чистая! Это ещё Ломоносов сказал.

— Чтоб узнать, оборотень или нет, надо парным мо­локом напоить и окропить, — сообщила тётка уже для Зарубина. — Раньше так проверяли. И всех на чистую воду выводили.

Её муж ответом не удостоил.

— Кстати, он по пути в столицу через нас проезжал. И предсказал нашему пижменскому краю богатое будущее.

— Кто проезжал? — спросил Зарубин, потеряв нить разговора. — Дед Мороз?

— Ломоносов!

— У меня в юности было такое прозвище, — вспом­нил он.

— Да вижу: нос-то тебе сломали... В драке, что ли?

Зарубин хотел рассказать, что кличкой такой награ­дили по другому случаю: получив серьёзную травму и две недели пролежав в больнице, он вернулся и сам начал ло­мать носы. Тётка не вникала в мужской разговор, тяну­ла свой и не давала сказать.

— Где оно, это его будущее? — огрызнулась она. — Столько дырок в земле провертели, хоть бы что! У дру­гих вон хоть минералка впустую, но течёт. А у нас кол­хозы, и те развалились. Одни дракоши с драконицами панствуют...

— Будущее ещё будет! — философски, но резко пре­рвал её муж. — Тебе всё сразу вынь и положи, а его за­служить надо.

— Ты ему много не наливай. — посоветовала тётка. — Иначе до утра не отвяжется, поспать не даст, артист! Он у меня не пьянеет, верней, язык всегда трезвый, но голо- иа дурная делается. Такого нагородит — только слушать успевай. Одно слово — Баешник. Фамилия у него такая.

— Неужели такая фамилия? — восхитился Зарубин, вспомнив свой псевдоним.

— Такая и есть, — подтвердила тётка. — Всё равно что болтун. Пустомеля! Иногда перед людьми стыдно бывает...

— А у самой-то какая фамилия? — рассмеялся попут­чик. — У нас весь род — бухтинщики да баешники. Рань­ше, когда плотницкие артели ходили в другие края, одно­го непременно брали с собой. Радио не было, телевизоров нс было, а развлечений охота. Вот мои предки и баяли, То есть сказы разные сказывали. Топором не махали — языком зарабатывали полную артельную долю. Разговор­ное искусство всегда ценилось! Так что мы с дедом Моро­зом вроде как из одного актёрского цеха.

Зарубин только этого и хотел!

— А я люблю байки послушать! Давно вот так ночь не сидел у костра...

— Если в охотку враньё его терпеть — на здоро­вье, — позволила тётка и натянуто замялась. — Можно Я у тебя в машине поночую? Мне с вами тут сидеть со­всем не по нутру...

— Да конечно! — Зарубин разложил пассажирское си­денье и накрыл спальным мешком.

— Ага, забоялась! — обрадовался попутчик и без жад­ности, со вкусом выцедил коньяк. — Гляди, заберёт тебя Дед Мороз в снегурочки! Вот он, религиозный дурман, мракобесие, всю жизнь борюсь. Скоро на Дорийское пой­дёшь багул нюхать... Ладно, пей чай да ложись! И не ме­шай мужикам.

Солнце зашло, и потому как становилось сумеречно, тётку начинало откровенно поколачивать. Она торопливо поела каши, выпила чаю, поглядывая в сторону снесённо­го моста, бережно надкусила пряник и нарочито зевнула.

— Пошла я спать.

— Приятных снов! — облегчённо пожелал муж.

2

Едва она скрылась в кабине, Зарубин налил по ма­ленькой, и попутчик подбросил дров в костёр. Оба почувствовали волю и азарт: один рассказывать, другой слушать. И начал Баешник с недосказанного ещё по дороге — про районного охотоведа, которого звали на Пижме Недоеденный, хотя фамилия тоже была как прозвище — Костыль. И вид у него соответствовал: прогонистый, но плечистый и нравом несгибаемый, с заусенцами. Сюда приехал откуда-то из Белоруссии, как молодой специ­алист, школьный учитель физкультуры, но пообтёрся, пер­вый раз женился на местной и остался. Жил бы себе да и жил, пускал бы корни в худую Вологодскую землю, однако этот пришлый бульбаш увлёкся охотой, бросил жену, школу, наел на дичи толстую шею и пошёл в егеря.

Не минуло и года, как физкультурник благодаря высшему образованию сделался охотоведом, и мужики поначалу об­радовались: грамотный, вежливый и имя у него ласко­вое — Олесь. Предыдущий-то был из шофёров, поймает на охоте с нарушением, на весь лес ор стоит — мать-пере- мать, отлает как собаку и, бывало, отпустит без составле­ния протокола. А этот даже не пожурит, сразу ружьё от­нимет и такой штраф выпишет, хоть корову со двора веди или вешайся. Потом и вовсе взвыли вольнолюбивые, гор­дые пижменские мужики: в лес стало ни ногой! Не то что за зверем, по грибы-ягоды, и то в ножки Костылю кланяй­ся, а что собрал в лесу, ему принеси и сдай за копейки.

А всё потому что с ведома губернатора свою охотни­чью базу построил, все угодья под себя подмял, прибал­тов запустил, которые стали скупать дикоросы у местного населения за сущие копейки. При живом председателе со­всем другие порядки были, Драконя Недоеденного в узде держал, всё грозил угодья у него отнять — да не успел. Теперь Костыль голову поднял и свои законы утвердил, по-современному это монополия называется: хочешь вво­лю собирать грибы или клюкву, собирай только на сда­чу. И ладно бы государству — литовцам, этим зелёным братьям! Они же в камерах всё заморозят, потом при­гоняют фуры и прямым ходом в Европу. Можно сказать, последний заработок, последнюю свободу отнял буль- баш этакий.

Да ведь не на тех напал: сначала несколько раз про­сили, дескать, не обижай местных, люди здесь лесом всю жизнь кормились, и теперь, когда колхозы-леспромхо­зы позакрывались, так и вовсе остаётся питаться дара­ми природы. Потом для острастки предупреждать стали: колёса протыкали, ремни на снегоходе резали, литовских заготовителей пугали, вокруг овсяных подкормочных площадок карбид разбрасывали, чтоб животные не под­ходили, — ничего не проняло. Только злее становится и беспощаднее к туземцам!

И вот тогда на Костыля зверя натравили, небольшо­го, чтоб до смерти не задрал. Сначала напоили медведя мёдом с водкой и, когда он сговорчивый сделался, усло­вились с ним проучить охотоведа, дождались, когда он поведёт районного прокурора на лабаз и дали сигнал. Ко­солапый вышел на поле, прокурор стрелил его, а зверь прикинулся мёртвым и лежит, как условились. Охотни­ки подходят, довольные, медведь вскакивает — и сна­чала на прокурора: видишь ли, молодой ещё был, охо­товеда в лицо не знал, к тому же, говорят, близорукие они. Прокурор от него свистанул, а Костыля-то не напу­гать, тот второпях стрелил навскидку, и мимо! У Олеся карабин был, СВТ, машина тогда ещё редкая, полуавто­матическая, изрядно потрёпанная ещё в Отечественную, магазин при перезарядке и отстегнулся. Костыль давит • пуск — патрона-то нет и затвор открыт!

Но Олесю в хладнокровии не откажешь, он давно уже имжменских баек наслушался, знал, что если медведя го­лой рукой за корень языка взять, то можно, как мягкую ш рушку, домой живого привести. Называли даже име­ни, кто водил, например дед Боруты, коновал. Однажды гик вот привёл, держит за язык и кричит своей старухе: Хватай коромысло! Бей между глаз!

Та схватила — и не медведю, а деду по лбу! Медведь такое увидел, со страху вырвался и убежал. Правда, та­ких ловкачей вроде и на свете давно не было. Так вот, Ко­стыль пятерню ему в пасть и давай за язык ловить, дру­гой же рукой пытался ножик достать. А медведь-то уже овса на поле хапнул, в пасти у него скользкая каша — никак не взять! И ножика не вынуть, назад сбился, не дотянуться. Пока возились эдак-то, зверь всю руку до лок­ти ему пожевал. Тут прокурор очухался, оглянулся — нет, охотовед ещё живой, даже скальп на месте, борется с ко­солапым и вроде пытается его через бедро кинуть. Спор­тсмен же, говорят, вольной борьбой в институте увле­кался! Но стрелять законник забоялся: Костыля можно зацепить, ну и давай над головами палить. Они возятся, нолохаются, матерятся — прокурор палит. Медведь знал, что у него десятизарядный СКС, дождался, когда магазин и опустеет, бросил бульбаша и наутёк, как с мужика­ми договор был.

Охотоведу руку собрали, поправили, но пальцы всё равно врастопырку остались, отсюда и прозвище появи­лось — Недоеденный. А когда он в пятый раз женился — >то не считая десятка любовниц — стали его называть ещё просто охотоведом, то есть ведающим охоту всё вре­мя, как племенной бык.

Зарубин слушал попутчика с серьёзным видом и удо­вольствием, поскольку его торопливый вологодский го­ворок напоминал знакомую с детства музыку. Но когда этот сказочник завернул про то, как мужики с медведем договорились, непроизвольно хохотнул и уже не мог из­бавиться от недоверчивой ухмылки. Знал ведь, что всё это байки, но начинал верить, а ведь трудно сохранять спокойствие, когда слышишь, как собеседник старатель­но тебя дурит к потешается с серьёзным видом. Однако попутчика ничто не смущало.

— У вас что, медведи считать умеют? — спросил За­рубин.

— А то как же! — уверенно заявил тот. — Даже науке известно, всякий медведь до десяти считает. Наши, пижменские, и писать умеют. Они однажды письмо сочи­нили губернатору, жалобу на Костыля...

Даже его жена тут не выдержала, высунулась из ма­шины.

— Будя брехать-то, — строго сказала она. — Что человек-от про тебя подумаёт?

И словно пластинку сменила. Вкусив коньяку, этот сказочник окрылился, однако потерял охоту травить бай­ки — переключил своё нарочитое возмущение на беспо­рядки и принялся крыть местное начальство. А это было в самый раз — услышать голос народа, поскольку Зару­бин хоть и вырос в Вологодской области, однако давно жил в Москве, не знал современных нравов малой роди­ны, тем паче её глухих уголков. Попутчик же так увлёк­ся, что в азарте потерял всякую осторожность, продол­жая повествовать о тёмных сторонах пижменской жизни. И считал, что имеет на это право, поскольку одно время, когда леспромхоз закрыли, работал егерем на базе у Не­доеденного, весь его произвол наблюдал воочию и уво­лился из-за принципиального несогласия с агрессивной политикой в отношении к местному населению. Пять минут Баешник чихвостил всё охотничье руководство, благополучно избавился от замечаний жены и, когда та громко засопела, вернулся к прежним байкам, но уже полушёпотом.

Оказывается, не доеденный медведем, Костыль не уго­монился, хотя сразу догадался, кто зверя натравил, и ни­какого послабления местным мужикам не сделал; на­против, ещё хуже пакостить начал, и всё по закону. Он называл их аборигенами или того хуже — туземцами. Ироде не так и обидно: «туземец» вообще слово русское и означает, что человек из той земли, но всё-таки уни­чижительно. Так вот, захочет туземец зайчика стрелять иди грибов-ягод побрать, отработай три дня по обустройству солонцов, потом заплати деньги, путёвку выписывай и ещё ходи по определённому маршруту, в строго отве­дённое место, и не нарушай экологического равновесия а природе. Медведи же, кабаны и лоси теперь даже охот­никам из Вологды не достаются, только начальству, бо­гатым москвичам да иностранцам. Чтоб Костылю всё прощалось и прикрытие от властей было, он хитро сделал — когда-то пристрастил к охоте местного губерна­тора. Прежде-то тот и ружья в руках не держал, но од­нажды Недоеденный заманил его на глухариный ток и заразил, словно отравой. Бывший егерь по себе знал, насколько это занятие людей с ума сводит, человек как больной делается, и если рыбалкой увлёкся, то тихое по­мешательство, охотой же — вооружённое и буйное.

То же самое и с губернатором произошло — одержи­мый стал, разных ружей себе накупил, ножиков, амуни­ции, ещё больше надарили взяткодатели и просто при­гибай. Раздухарившись, изображая из себя барина, он дичное стрельбище построил и даже свору легавых завёл, Как помещик, чтоб мелких птичек круглый год стрелять, теперь мечтает о борзых. На охоте все свои губернатор­ские дела решает, делегации встречает, в том числе ино­странные, для чего непременно надевает шляпу с пером, как немец. Короче, произвёл увлечение в образ жизни и государственной службы. Иногда в засидке важные бумаги подписывает и печати шлёпает. На Пижму как ни приедет, как ни сядет на лабаз, как ни стрелит — зверь лежит, потому что руку в тире набил. Или поставят его на номер, пустят взвод егерей, и они на него лосей го­нят, бывало, целый табун. Так он на выбор, как совест­ливый защитник фауны, лосих не трогает, одних рогачей бьёт, а потом с ними фотографируется в назидание дру­гим охотникам. А однажды снялся даже в окружении жи­вых благодарных самок, но это было уже после того, как попутчик уволился из егерей.

Оказывается, тётка в машине всё ещё не спала, со­пела и слушала, и тут не вытерпела — открыла дверцу.

— Да это он на лосиной ферме снялся! Полно врать- то! Они хоть и коровы, да ведь не дуры. За цё благода­рить, коль он быков перестрелял? Сам-от подумай, цё го­родишь?

Видно, на ночь вставные зубы сняла и сразу зацокала.

— Такая подпись была под карточкой! — отпарировал муж. — Своими глазами видал.

Попутчица подошла к костру и присела поближе к благоверному.

— Вы уж его не слушайте, — заворковала она За­рубину. — Брешет мой туземец. Они все у нас бреху­ны да баешники. А губернатор нам достался хороший. За счёт него мы себе челюсти подешевше вставили. Если б нечисть не разводил, цены бы не было. В газе­те сознался: всё мясо отдаёт в детские дома, на котлеты, себе не берёт. Да и не съесть стоко-то! Даже хвархворовыми зубами.

— Кто тебе сказал, что зубы у него фарфоровые? — изумился попутчик. — Сама придумала?

— Поцё сама? Медичка сказала, которая сверлила! Им по должности ставят. — Потом громко зашептала. — Человек-от на базу едет, к Недоеденному. Номера-то на ма­шине видал? Московские! А ты цё плетёшь? Цего языком-то мелешь? Ну как передаст?

Зубастый и обретший достоинство, попутчик чувство­вал себя независимым, отвечал громко и дерзко:

— По справедливости говорю, как есть. Не бойся, зубы назад уже не выдерут! Теперь можно всё говорить, пусть люди знают. Эх, мне бы фарфоровые вставить! Да стакан водки с мёдом залудить!.. Всех бы перегрыз! И губернато­ра, и особенно Недоеденного доел бы! И даже Диву Ни­китичну укусил бы.

Он уже дошёл до той степени правды, что душа тре­бовала простора, но жена мешала, путалась под ногами, опасалась, как бы не сболтнул лишнего.

— Нашему бы теляти да волка съесть! — подобостраст­но рассмеялась она. — Диву-то за что кусать?

— За задницу, конечно! Ох, до чего вкусная женщина...

Супруга ничуть его не ревновала, верно, привыкнув к болтовне.