Трепет черных крыльев (сборник) [дополн. изд.]

— Ну, хотя бы примерно, кто на него мог напасть? Тигр? Медведь? А может, его же собака?

— Судя по размеру раны, пасть очень крупная.

— Динозавр?!

— Насмотрелся «Парк Юрского периода»?

Опер скривился:

— Дось, ты шутить не умеешь, говоришь, словно протокол пишешь. Шепни по секрету, как лучшему другу: кто мог такое учудить в славном микрорайоне Ульянка? — Его дурацкие вопросы меня успели утомить, и я сказала то, что не очень бы хотела говорить вслух:

— Такое мог сделать… некто… нечто…

Копылов изобразил задумчивость и почесал небритый подбородок.

— Нечто?.. — повторил он. — И какое оно, это «нечто»? Ладно… А может, все-таки собака?

— Исключено. Ротвейлер не мог бы так покусать хозяина, — ответила я.

— Ну да, он, похоже, и сам напуган. И что же напугало так песика до трясучки?

— Психология животных не моя специализация.

— Ох, Дося, что бы я делал без твоих ответов. — Копылов похлопал меня по плечу.

Я не приветствую подобную форму общения между коллегами, однако жизнь приучила меня быть сдержанной. Я никак не отреагировала на его похлопывание и просто отошла в сторону.

Прибыл сотрудник кинологической группы с довольно крупной овчаркой. Собака повела носом и села, трусливо поджав хвост. Кинолог дал команду «ищи», но овчарка попятилась, натягивая поводок. Она явно не была настроена работать: сколько ее ни тянули за ошейник, она скулила и упиралась. В конце концов кинолог не удержал поводок, овчарка вырвалась и, поджав хвост, кинулась к машине.

— Дурит боец? — спросил Копылов.

Кинолог смутился:

— Ничего не понимаю. Никогда Боб себя так не вел. Рабочий пес, нюх отменный.

— И на Боба бывает проруха, — заметил наш веселый опер. — Не в службу, а в дружбу: убери отсюда трусишку-ротвейлера. Чтобы гению криминалистики ничто не мешало составлять протокольчик.

Никак не отреагировав на это, я продолжила стоять с каменным лицом: мне тяжело привыкнуть к такому способу общения, да и привыкать я не хотела.

Ротвейлер жался к ноге кинолога, повизгивал и махал обрубком хвоста, преданно глядя на нового хозяина. «Вот оно, наглядное доказательство собачьей верности, — подумала я. — Что говорить о людях?»

Теперь от меня требовалось зафиксировать детали, которые дополнят результаты вскрытия, — рутинная процедура. Только я открыла чемодан с оборудованием, как появился оперативник Юра Замахин и сказал, что меня хотят видеть. Я удивилась и переспросила: точно ли меня? Замахин кивнул:

— Да, вызывают именно тебя.

— Кому это я так срочно понадобилась? Для какой цели?

Замахин указал в темнеющие кусты, чуть в стороне от полицейских машин:

— Высокое начальство.

Я сняла одноразовые перчатки.

Хочу заметить: психологию я считаю лженаукой. Вместо того чтобы изучать мозг, эти жулики пытаются разобраться в последствиях его функционирования. Бесполезная затея, по-моему. Однако когда я подошла к мужчине, державшемуся в стороне от остальных, мне захотелось применить один-другой фокус психологов. Мне легче описывать мертвых, чем живых. А поскольку этот был живым, описать мне его ужасно трудно. Высокий, выше меня на голову, довольно крепкого сложения, наверняка бывший спортсмен. И хотя он был в штатском, по чину был не меньше полковника — скорее даже выше. Не наше ведомство, сразу догадалась я: Следственный комитет или прокуратура. Не исключено, что и ФСБ. Одет он был во что-то нелепое… Деталей одежды не помню, но что меня поразило, так это его солнцезащитные очки. Носить темные очки в сумерках белых ночей не модно, а глупо.

Он разглядывал площадку и, когда я подошла, никак не отреагировал. Я хотела задать вопрос, зачем он меня вызвал, но почему-то не смогла. А когда он повернул лицо, я…

На меня не действует мужское очарование. У меня развитый ум и сильная воля, я не подчиняюсь их так называемому обаянию. Что касается этого — то я все-таки должна признать, как для протокола: когда он взглянул на меня сквозь свои черные очки, я почувствовала, как по телу прошла колючая волна. Описать это ощущение сложно. От него исходила какая-то сила, непонятная, но ощутимая физически. Даже мурашки побежали по коже.

— Говорите, — произнес он.

Таким тоном можно и приказ отдавать, и обольщать девушку. Но только я не верю в магию обольщения.

Я четко, стараясь придерживаться фактов, описала жертву, рану, испуг ротвейлера и служебной собаки.

Мой собеседник выслушал, не показав эмоций. Наконец спросил:

— Кто мог напасть? Говорите честно.

Меня удивило требование честности в такой ситуации. А как я еще могу действовать, выполняя свою работу?

— По характеру раны трудно наверняка определить, кто убийца, — ответила я.

— А ваше личное мнение?

— Понятия не имею, кто бы это мог быть, — пожала я плечами в полной растерянности.

— Вокруг жертвы есть следы?

Я снова пожала плечами и сказала, что как раз собиралась это выяснить, когда меня позвали.

— Хорошо, я найду вас позже, Авдотья…

— Криминалист Чернова, — поправила я.

Мой странный собеседник шагнул в кусты и будто растворился в них. Если бы не шорох веток, можно было бы решить, что никого здесь и не было.

Что-то неприятное я почувствовала во всем этом. Честно говоря, мне просто стало не по себе. Малоприятное чувство, должна заметить.

Среди оперов, травивших горло табаком, я нашла Замахина и спросила, что это был за тип и откуда взялся на нашу голову. Юра выпустил струю ядовитого дыма и, лениво разгоняя его ладонью, усмехнулся:

— Привет, звезда криминалистики. В чем вопрос?

— Ты сказал, что меня вызывает какой-то начальник. — Я указала в сторону кустов.

— Я сказал? — удивился Замахин. — Какой начальник? В кустах?! А говорили, ты не пьешь. Только трупы уважаешь. Когда успела поддать?

— Для розыгрыша место и ситуация неподходящие. Говори, кто это был?

Замахин кинул под ноги недокуренную сигарету:

— Доша…

Опять эта фамильярность… Я едва сдержалась, чтобы не ответить ему.

— Как я мог сказать тебе что-то, когда только что поздоровался с тобой? Элементарно, Авдотья, душа моя.

Разговор становился бессмысленным. Его следовало оборвать немедленно, пока меня не записали еще и в сумасшедшие.

Я отдавала себе отчет, что это «мутное» дело наши коллеги постараются закрыть как можно скорее. Взять убийцу для них проще простого. На помойке найти собаку, экземпляр покрупнее, пристрелить и привезти тело к нам на экспертизу.

Что касается жертвы нападения, то опера к ней жалости не испытывали вовсе. У них вообще мало что вызывало жалость. Как я вскоре выяснила, растерзанный мужчина был не лучше бешеного пса: некий Иван Мягков (кличка Мякиш), мелкий бандит, успевший легализовать бизнес. Несколько раз попадал за драки и стрельбу в общественном месте, но суды были подозрительно мягки к его проступкам. За ним числилось кое-что посерьезней, но доказать ничего не смогли. Выходило так, будто бродячая тварь свершила правосудие — это мне уже потом пояснили коллеги из РУВД, чтобы я не особо проявляла рвение.

Чтобы не допустить беззакония, я тщательным образом провела осмотр тела. В заключении отметила особенности раны: чистые, ровные края, словно обработанные хирургическим инструментом; отсутствие чужеродной слюны, что еще раз доказывало: человек погиб не от нападения животного. Во всяком случае, такое ранение не могло нанести ни одно животное, обитающее в городе, включая самые крупные породы собак. Это я подчеркнула особо. Конечно же, я не могла написать, что Ивана Мягкова убило какое-то фантастическое существо. Меня бы просто не поняли. Но и того, что я написала, было вполне достаточно. С такими выводами нашим сыщикам будет трудно притащить в суд шкуру убитой дворняги. Пусть меня за это ненавидят, но такие факты нельзя будет оспорить. Закончив работу, с чувством исполненного долга я собралась домой.

Он вошел слишком тихо. Как призрак. Когда он оказался в лаборатории и сколько времени находился у меня за спиной, я не знаю. Я повернулась, чтобы уходить, и увидела его. Он стоял почти вплотную и смотрел на меня сквозь свои черные очки. Я опять ощутила неприятную волну щекотки, будто искры прошли по всему телу. Мой пульс резко подскочил, но я не подала виду, что меня удивило его появление. Глупо было бы задавать вопрос: «Как вы сюда попали?» Уж если он был здесь, значит, кто-то его впустил, значит, он имел право войти.

Я спросила, что ему нужно. Не ответив на мой вопрос, он произнес:

— Странное дело, не так ли, эксперт Чернова?

Так меня еще никто не называл. Не скрою: мне было приятно, что он назвал меня экспертом.

— Что вы имеете в виду? — спросила я и почувствовала, что мой пульс подскочил еще сильнее. Такого со мной не случалось со времен тренировок по легкой атлетике.

— Рана довольно необычная. — Его реплика прозвучала скорее как утверждение, а не как вопрос.

— Откуда вы… знаете? Я не давала вам читать заключение.

— Так что же вам мешает?

Листы заключения были распечатаны, но не подписаны: я люблю просматривать их на следующий день, чтобы исключить малейшие ошибки. Только после тщательной проверки я ставлю на них свою подпись.

— Хотите почитать? — Я протянула моему странному посетителю пачку листов.

Но он и пальцем не шевельнул.

— Прочтите вы.

— Послушайте! — Меня возмутило его нахальство. По-хорошему я вообще не должна была показывать ему свое заключение. — Это не входит в мои обязанности, — резко ответила я. — Читайте уж сами.

— Боюсь, не смогу разобрать напечатанный текст.

Юмор не является моей сильной стороной. Скажу больше: ученый не должен шутить. Иначе он рискует потерять ощущение важности дела, которым занимается. И тут меня что-то подтолкнуло, что-то дернуло за язык.

— Попробуйте снять черные очки.

Едва я это сказала, как тут же пожалела. Недопустимая дерзость с моей стороны. Разве можно так разговаривать с незнакомым человеком, явно старше меня не только по возрасту, но и по званию.

Однако мой гость не обиделся. Он снял очки.

Мало какая аномалия в человеческом теле может меня испугать. И то, что я увидела, не испугало, нет. Просто это оказалось для меня неожиданностью: на том месте, где должны были быть глаза, я увидела грубые шрамы, какие образуются от сильного термального воздействия. После такой травмы остаются пустые глазницы… Очевидно, глаза он потерял очень давно, потому что раны давно зажили. Он был слеп… Настолько, насколько это возможно. Однако как-то же он жил в полной, беспросветной и безнадежной тьме?!

Мне стало ужасно стыдно, захотелось попросить прощения, точно я была провинившаяся школьница.

— Считайте, извинения приняты, — сказал он, надевая очки. — Понимаю ваш строго научный интерес: как слепой так двигается?

Я не верю, что можно читать чужие мысли. Я ученый. И как ученый, считаю, что это невозможно. Наверняка он угадал то, что я постеснялась спросить. Скорее всего оценил логику моего поведения, не более. Тогда, получается, психология не лженаука?

— Поможете в этом деле, раскрою вам секрет.

Его реплика прозвучала так, словно он опять угадал ход моих мыслей.

— Что значит: «поможете в деле»? — спросила я, стараясь не уступать сомнениям.

— Опера РУВД не справятся. А у вас получится.

— Какое предположение привело к такому выводу?

— Вы самый подходящий кандидат. Единственный.

— Не понимаю.

— Все просто: вы не верите ни во что, кроме науки, — последовал ответ. — В нынешней ситуации это большое преимущество.

— Неужели?

— Вы не верите и не боитесь. Вам не знакомы ни суеверия, ни страхи, ни фантазии. В детстве вы не боялись ни темноты, ни привидений, ни того, кто живет под кроватью, ни волосатого гнома, шуршащего в шкафу. Вы большая редкость в наше время: чистый рациональный мозг, самодовольный и защищенный от сомнений.

— Это вы комплимент мне сделали?

— Как вам будет угодно.

Мне понадобилась лишняя секунда, чтобы подобрать слова:

— Я занимаюсь наукой, а не домыслами. Красивые рассуждения — не повод бросаться головой в омут какой-то авантюры.

— Но вам же хочется сделать великое открытие?

Удар был слишком точен, чтобы ему противостоять. Я сжала губы.

О том, что я мечтала сделать открытие, не знал никто. Как он догадался о моей сокровенной тайне? Да, я хотела совершить великое открытие, которое бы стало ключом к потаенным знаниям о человеческом организме.

— У вас аналитический ум, сильный характер и бесстрашие, — продолжил он, не дождавшись от меня ответа. — Такие качества редко встречаются у девушек. Их надо использовать.