Помоги проекту - поделись книгой:
– И что же, любитель политики, как отбить у тебя интерес к этим возвышенным стратегическим расчетам над агонизирующей Европой? Париж пойдет заодно с Москвой против Берлина, или заодно с Берлином против Москвы?
– В книге «Европа против Отечеств» я попытался воспротивиться общему течению. Сегодня я ему подчиняюсь. Я хочу умереть в семье. Но если меня тут же не убьют, какая же печальная и ужасная месть мне суждена: я увижу, как умирают отечества.
III. ПРЕДСТОЯЩАЯ ВОЙНА
В ближайшие пять лет разгорится война. Набросятся друг на друга Франция и Германия. Только Франция была бы в проигрыше еще более очевидном, чем в 1914 году: в течение нескольких лет на два молодых мобилизованных немца будет приходиться один француз. Стало быть, должны вмешаться другие. Все другие. Их будет не слишком много.
Англичанам и итальянцам хорошо известно, что их будет не слишком много. Англичанам хорошо известно, что недостаточно отказаться от туннеля под Ла-Маншем, чтобы сохранить островную сущность, которой уже нет. Им хорошо известно и то, что Империя как политическое и экономическое единство – это всего лишь мертворожденная утопия, и, следовательно, они не могут уповать на свое внеевропейское могущество и относиться безучастно к немецким победам на континенте. Австралия, Канада и Южная Африка далеко, и у них хватает своих проблем. Три Доминиона будут заняты японским взрывом в Тихом океане и восстанием в Индии, которые произойдут затем, и англичане пойдут на сближение с США. Они создадут блок с единственным крупным белым государством имеющим тихоокеанское побережье, над которым, как и над ними, висит прямая угроза азиатского вторжения. И, с другой стороны, именно резкое возвыше-[170]ние Японии станет, без сомнения, детонатором мирового конфликта, лишь отголоском которого будет конфликт европейский.
Италия хорошо знает, что, пойдя вместе с Германией, она оказалась бы в положении полного ничтожества рядом со своим партнером по борьбе на следующий же день после победы. Все это разумеется само собой, и меня интересует совсем другое.
Посмотрим в другую сторону! Что делает Польша? Она выступает против Германии. Вы в этом уверены? Я ставлю этот вопрос, поскольку смотрю дальше.
В самом деле, а что же делает Россия? Находясь в состоянии войны с Японией, она все же выступает против Германии. Дело в том, что Германия (гитлеровская или нет) представляет для России гораздо большую опасность, чем любое другое человеческое сообщество. Германия для России является, помимо прочего, великим соседом, техническое превосходство которого не преодолено. И потом, между полусоциализмом немецких фашистов и полуфашизмом русских коммунистов существует такая же глухая «семейная» неприязнь, какая существовала между империализмом Романовых и империализмом Гогенцоллернов и Габсбургов. С обеих сторон – одна и та же глубоко национальная база и, сверх того, одно и то же стремление облагодетельствовать человечество. Что и ведет к войне.
Россия, вопреки нынешним впечатлениям, будет беречь силы для этой войны или, по крайней мере, не будет привлекать их в полном объеме к обороне старых форпостов царизма на Дальнем Востоке. Советская Россия не повторит промаха царизма. Она не бросит все свои хрупкие силы на другую сторону Транссибирской магистрали для новой колониальной войны. Вопреки требованиям своей политики престижа (политика широкомасштабной пропаганды всегда, в конечном счете, оказывается всего лишь политикой престижа и в Китае, и вообще в колониальном мире) можно предположить, что советская Россия окажется достаточной хозяйкой своей судьбы, для того чтобы еще и с этой стороны поддерживать оборонительную позицию, которая к тому же будет облегчена для нее США. Когда японцы займут островную провинцию, Россия ограничится ведением войны на тыловых рубежах в Сибири.
Итак, Россия выступает против Германии. Но что дальше? Тут-то я вас и жду. За или против Германии выступит Польша,
1) Польша и Румыния готовы сблизиться с Германией. Буржуа Восточной Европы предпочтут немецкую оккупацию, так как она будет фашистской, русскому завоеванию, так как оно было бы коммунистическим.
2) Можно предвидеть, что если разразится война, то у Германии хватит сил по меньшей мере на то же и, несомненно, на большее, чем то, что она сделала в 1914 году. Она не сможет, по причинам, о которых я говорил, защищать всю польскую территорию и тем более румынскую. Кроме того, она с благословением примет (как я писал в книге «Европа против Отечеств» еще в 1930 году) Версальский Договор, который приберег для нее буферные государства на пути славянско-коммунистического вала. Но в тех пунктах, где защита этого Договора окажется трудной, в глазах всей европейской буржуазии она выставит себя преградой перед коммунистической угрозой.
Здесь вновь последствия будут вызваны предчувствием факта, а не самим фактом. И эти последствия будут выражаться отныне в возникновении германофильских фашистских партий по всей Европе и даже во Франции.
Какие убеждения у людей сильнее – общественные или национальные? Это мы вскоре узнаем. Ибо, таким образом, предстоящая европейская война будет с гораздо большей определенностью, чем предыдущая, войной общественной и одновременно интернациональной. Последняя война уже была, вопреки всему, войной режимов. Результаты, доказывающие это, налицо: демократические режимы Запада разрушили старые аристократические и монархические режимы центральной Европы. Габсбурги и Гогенцоллерны со своими феодальными свитами являются, наряду с Романовыми, очевидными жертвами 1914 года. Немногим лучше, вопреки поверхностной видимости, положение Савойской династии.
Но в следующий раз нас ожидает рукопашная схватка между фашизмом и коммунизмом.
Требования войны заставят буржуа Запада, втянутых в борьбу между антидемократическим правительством России и антидемократическим правительством Берлина, сбросить демократическую оболочку.
Но этого недостаточно. Ради чего они оставят демократию, – чтобы стать русофилами и, следовательно, коммунистами, или чтобы стать фашистами и, следовательно, германофилами? Ибо, в конце концов, если буржуа Запада – победители Германии, то победителями будут и русские; буржуазные армии Запада встретятся в центре Германии с красными армиями, насаждающими на своем пути Советы.
Очевидно, что они нападут на них. Но будут ли они еще способны на это? Не будут ли они истощены? Кто кого из союзников заразит – Париж или Москва? Не следовало ли, чтобы насытить энтузиазмом национальные силы во Франции, Бельгии, Швейцарии, Англии, подольститься к коммунистическим группировкам, которые станут необходимой им закваской?
Стремясь довести до конца национальную войну с Германией, французские буржуа рискуют потерять в ней смысл своего существования.
Не станет ли Запад коммунистическим из ненависти к Германии?
Эта гипотеза не фантастична. Ибо, повторимся, приглядитесь к тому, что произойдет в случае победы «союзников». Французская армия должна будет победить Красную армию, усиленную огромной волной, собранной во всей Восточной Европе и даже в Германии. Будет ли у нее время вновь сплотить разбитые немецкие силы, которые еще не успели стать коммунистическими? И не заметит ли она в своих собственных войсках, особенно среди цветных, когда во всем мусульманском мире поднимется вал возмущения, опасной перемены?
Слишком рискованной может оказаться в итоге игра против немецкого фашизма, завязанная ныне французскими буржуа в союзе с русскими коммунистами. Этот риск увеличивается вместе с шансами на победу. Это ни больше ни меньше, как завоевание Европы русским коммунизмом, в том числе, завоевание Франции и Англии.
Не отступят ли французские буржуа перед этим риском, как отступают буржуа польские, которые вчера, в первую же минуту гитлеровского террора, подписывали договор с Россией, а сейчас сближаются с Германией?
Но если французы отступят перед этим риском, не подвергнутся ли они другому?
Если они боятся втягиваться в ужасную войну, в которой после долгих поражений им, совершенно истощенным, останется единственный выход – стать коммунистами, – то стоит ли им спешить в немецкий альянс? Стоит ли им отбрасывать все свои традиции, пережитки, союзные договоры, с трудом достигнутые или поддерживаемые, ради испытания возможности совместного франко-германского владения Европой, Африкой и частью Азии?
Опасность быть задушенными союзниками-немцами представляется более близкой, сам ужас этого сближения представляется более ощутимым, чем русская опасность.
Быть может, я преувеличиваю опасность, которая грозит Франции при сближении с Германией? Однако это сближение не может быть не чем иным, как циничным союзом двух империалистических режимов, которые сбрасывают маску и с пренебрежением смотрят на весь остальной, падший к их ногам мир. Ибо если бы в этом альянсе уделялась доля Англии и Италии, что будто бы предлагают сделать гитлеровцы, чем бы отличалось такое многостороннее соглашение от Женевского? Если франко-немецкий альянс и значит что-то для гитлеровцев, то это раздел мира наподобие римского, и ничего больше. Чтобы дать выход исступлению немецких революционеров, необходимости действовать, которая терзает Гитлера, как терзала она Наполеона III, нужно, чтобы союзник – Франция или Италия – предоставил им необъятное поле деятельности, дал безвозмездный аванс. Это поле Германия может найти только на Востоке со стороны России, пройдя сквозь утробу младославян.
Рано или поздно самый могущественный союзник, лучше всех вскормленный выгодами альянса, – и это будет Германия – повернется против самого слабого союзника, ненавистного всем, кого он предал. Август против Антония. Поэтому вряд ли можно предполагать перемену позиции Запада в пользу Германии до начала военных действий. Этот переворот может оказаться возможным лишь в ходе военных действий, если Германия потерпит неудачу на Востоке. Альянс Берлин – Париж слишком опасен для Парижа. Париж смирился бы с ним лишь в том случае, если бы у дверей Берлина стояла Красная армия. Тогда Париж повернулся бы против своего сегодняшнего союзника.
Во всяком случае, обе гипотезы отныне жизнеспособны и отталкивающи и соблазнительны одновременно. Вскоре в соответствии с ними начнут делиться умы. Во Франции будут прогерманская и русофильская партии.
Это вызовет самые удивительные перемены в занятых позициях и во всех принятых классификациях. С одной стороны, мы увидим, как коммунизм во Фран-[176]ции, такой слабый, немного наберется сил, благодаря слиянию его целей с целями националистическими – этого элемента успеха ему так не хватало. С другой стороны, мы увидим, как буржуа, прежде бывшие националистами, заметят, что национализм не был смыслом их жизни в такой степени, как они считали. Мы увидим, как они внезапно станут оправдывать немецкий дух и пойдут на такие уступки, каких никогда и во сне не видели добропорядочные левые. Гитлера ожидают славные деньки.
Вся эта необозримая и расплывчатая новая ситуация приводит, как кажется, вот к какой странной дилемме: предпочтут ли французы стать коммунистами, чтобы не становиться немцами, или же они предпочтут стать немцами, чтобы не становиться коммунистами? И не случится ли то же самое в Италии и Англии?
Не отрицает ли эта дилемма всякую историческую необходимость? Вне сомнения, нет. Не стоит ли предположить, что в Европе сохранится третья партия? Эта третья партия основывалась бы на отталкивающей реакции и колебаниях, которые в равной степени вызывают оба члена моей дилеммы. Эта третья партия формировалась бы на основе соглашения между, с одной стороны, старыми демократиями Запада, молодыми демократиями Востока, одинаково подновленными по фашистской моде, и, с другой стороны, итальянским фашизмом, который с некоторого времени выступает в роли умеренного фашизма рядом с фашизмом немецким и в роли буржуазного фашизма рядом с фашизмом с социалистическим уклоном. Третья партия боролась бы одновременно против Москвы и против Берлина. Младославяне и прибалты, которые боятся как России, так и Германии, Франция и Англия, которые тоже боятся и коммунизма, и Германии, Италия, которая от союза с Парижем сможет выручить больше, чем от союза с Берлином, у которой меньше осно-[177]ваний бояться Парижа-победителя, чем Берлина все они вошли бы в эту партию и нашли бы в ней свою выгоду.
Но для этого Франции пришлось бы отказаться от ее нового союза с Россией. Италии и Англии пришлось бы оставить их собственные увертки. Не слишком ли поздно? Разве жребий еще не брошен? Разве Франция уже не пожертвовала Польшей? Разве Италия и Англия не будут до последней минуты играть по правилам Гитлера?
В подтверждение этого анализа мы видим, как со всей четкостью проявляются три отвратительных свойства предстоящей войны, которая грозит Европе.
1) Борьба завяжется между тремя с виду несхожими политическими типами: фашизмом, коммунизмом и демократией. Но на деле два из этих типов – все здравомыслящие люди, довольно долго промедлив, сегодня это признают – уж очень похожи и стремятся к сближению. Коммунисты Москвы и социалисты проводят в жизнь антидемократию, а значит, фашизм; фашисты Рима и Берлина проводят в жизнь соответственно корпоративизм и государственный капитализм, что означает небольшое отступление для лучшего скачка в социализм. Однако очевидно и то, что от демократических движений Франции не потребуется много усилий для того, чтобы превратиться, в соответствии с нуждами борьбы, в фашизм с социалистическим уклоном. Предстоящая война в результате будет схваткой всевозможных фашизмов друг с другом.
2) Кроме того, эта война будет тяжкой битвой всевозможных национализмов. Действительно, любая сила, ввязавшаяся в эту войну дураков, явится туда с тайным намерением повернуть против своего первоначального союзника (Италия–Германия; Франция–Россия), что придает этому конфликту его второе свойство, свойство бешеного водоворота, подняться из которого на обломках Европы сможет лишь диктатура одного из этих национализмов. Победивший национализм уже не найдет противовеса в будущем мире, он распространит свою гегемонию на собственные и чужие духовные и материальные обломки. Так вслед за внутренними свободами в Европе погибнут свободы национальные.
3) Третьим отвратительным свойством предстоящей войны остается дьявольская и непоправимо враждебная по отношению к человеку мощь техники. Одного этого хватило бы, чтобы сделать войну отвратительной.
IV. НАЦИОНАЛИЗМ ПОВСЮДУ
Насколько в сегодняшней Европе вероятна война? Я хотел бы ответить на этот вопрос, проанализировав потенциал воинственности каждой из мощных политических тенденций, которые борются за наш континент.
Главную причину будущей войны усматривают в победном шествии фашизма из одной страны в другую. Но при этом забывают, с одной стороны, о ежедневной в течение последних пятнадцати лет суровой критике капиталистических демократий со стороны коммунистов и, с другой стороны, о критике российской политики со стороны коммунистов-диссидентов или социалистов. Число и сила упреков, повторяемых обоими критиками, свидетельствуют о том, что мир капиталистической демократии, как и мир российского коммунизма, оказываются такими же очагами международной войны, как и мир фашистский.
Посмотрим для начала, каким образом приводит к войне или позволяет привести к ней себя мир капиталистической демократии. Факт, что ни один демократический режим не смог решиться на политику радикального пацифизма, а главное, не смог ее придерживаться. Можно было бы вспомнить разве что датскую демократию, и я думаю, что даже этот единственный пример исчез в виду гитлеровской угрозы! Под удоб-[180]ным названием национальной
Почему демократические режимы поддерживают такое положение? Потому что они – националистические и капиталистические.
Значит ли это, что национализм и капитализм – одно и то же? Я так не думаю, в противовес единодушному мнению заинтересованных лиц и их противников. Я думаю, что капитализм был мощной интернациональной силой, которая во времена своего прогресса способствовала больше сближению народов, чем их антагонизму. Я убежден, что свидетельство тому будет предоставлено историей; позднее, возвращаясь к XIX веку, мы будем убеждаться как раз в том, что расцвет капиталистической экономики совпадает с величайшим распространением духовных и материальных связей между народами. Но капитализм работал в полную силу только в одной плоскости, там, где действовал детерминизм производительных сил, которые, численно увеличиваясь, вызывали к жизни умножение обмена, и лишь частично он мог работать в той плоскости, где действовал детерминизм географический.
Капитализму, все интересы которого были направлены на развитие мировой экономики, не удалось превозмочь упорное давление климатических различий и географических расстояний. Ему не удалось превозмочь их ни во внешних для него политических проявлениях, ни в отражении этих проявлений в его собственном мышлении. Тут надо ясно понять, что предубеждение было сильнее интереса. Прямым и главным интересом капитализма было стирание границ, сглаживание патриотических чувств, непрерывное усиление тока всемирной экономики. И тем не менее капитализм этого не сделал. Он всюду отступал перед препятствиями. И наоборот, воздействием своей прессы, устремлениями и индивидуальными решениями своих представителей капитализм способствовал всевозможным националистическим рецидивам.
В этом заключен поразительный факт, который надо осмыслить и который социалисты и коммунисты ошибочно осыпали бранью. Глядя на великое множество преимуществ, от которых интернациональный капитализм отказывается, позволяя на деле националистическим движениям разбивать его мечту о мировой экономике, я не могу видеть в этом корыстный маневр. Понятно, что капитализм нуждается в национализме как в мистике, старой, вышедшей из употребления мистике либерализма, и нуждается в этой мистике, чтобы защититься от социалистического натиска; но на самом деле он совершенно неверно выбирает плацдарм для обороны. Он мог бы занять другой, неизмеримо лучший, тот самый плацдарм, на котором теоретически располагается социализм, плацдарм интернациональной, всемирной экономики, на котором он мог бы обойти своего противника за счет скорости.
Если он так плохо выбирает плацдарм для обороны, то дело в том, что он не сам управляет, а им управляют. На деле капитализм, вовсе не желая национализма, терпит его. Но он терпит его наихудшим образом, он терпит его как совокупность непреодолимых предубеждений, разумной защиты против которых у него нет.
Тут происходит столкновение двух детерминизмов – географического и экономического. Первый оказывается сильнее второго.
Демократические режимы вместе с капитализмом ударяются в национализм.
Национализм – это внешний, высший по отношению к капитализму факт. Национализм – это не просто факт, независимый от всех общественных или политических форм, но факт, который держит их всех в собственной зависимости.
Русский советизм широко допускает этот детерминизм. Он открыто терпит его в двух формах. Прежде всего, он предоставляет простор множеству культурных обособлений внутри Советского Союза. Эта политика всегда казалась мне исключительно умной. Но надо признать, что она весьма рискованна. Ибо кто знает, на кого будет работать время? В пользу национального детерминизма географических расстояний и различий, или в пользу экономического детерминизма распространения средств производства и обмена? Я, впрочем, думаю, что СССР в конечном итоге будет вознагражден за свою благородную и смелую политику прогрессом естественной унификации.
Вот вторая, более серьезная и решительная уступка географическому детерминизму: русский народ пришел к проведению национальной политики. Он все более явно склоняется к отождествлению мирового продвижения коммунизма с задачами политики национальной обороны. Как и французская буржуазия или испанская монархия отождествляли некогда собственный интерес – одна с демократической пропагандой, а вторая с католическим охранением, – так и русский пролетариат не может усомниться в том, что защищает интересы всего пролетариата, защищая свои собственные. Но разве это фатальное отождествление российского отечества (отечества, у которого, что верно то верно, есть преимущество над отечествами европейскими в огромной и небесплодной территории и способности послужить основой для грандиозной и неубывающей политической обособленности) и коммунизма не доказывает, что национализм – это факт самодостаточный и воздействующий на все экономические и общественные формы?
Другое доказательство заключено в развитии фашизма.
Фашизм пользуется национализмом, чтобы получить признание капитализма, и затем расстраивает и искажает капиталистическую систему, поскольку требования национализма вынуждают его быть социалистическим, – может быть, меньше, чем он обещает поначалу, но определенно больше, чем ему того хотелось бы. Получается, что свойство, которое сначала сближает между собой капитализм и фашизм, – национализм – затем их разводит, поскольку порождает социализм.
Итак, мы всюду сталкиваемся с национализмом, и в фашистском обществе его не больше и не меньше, чем в мире демократическом или коммунистическом.
А там, где есть национализм, есть и милитаризм. Там, где есть милитаризм, есть угроза войны. Следовательно, война угрожает со всех сторон одновременно.
Таким образом, интернационализм – это задача, которая встает всегда и везде, задача, независимая от всех прочих задач, ибо она должна вменяться всем политическим формам, чтобы все их исправлять и контролировать.
В конечном счете мне кажется, что фашистским странам, в которых худо-бедно действует социалистическая закваска, все же проще объяснить, в чем нуждается Европа, чем лицемерным демократам.
Тем более, что мы, возможно, преувеличиваем националистическую и воинственную сторону фашистских революций. Заметьте: теоретически фашистские режимы занимают позицию, за которую я ратую. Они говорят: «Мы не хотим войны, мы не хуже вас видим в ней страшные опасности для Европы и рода человеческого. Но мы не можем отрицать того, что война свойственна человеку и человеческому развитию, в ней перемешаны добро и зло. Та же сила, которая приносит нам необходимые революции, приносит и неизбежные войны. Поэтому мы останемся при оружии. Но, хотя мы не можем сказать, что сделаем все, чтобы избежать войны, мы можем сказать, что сделаем для этого много».
Это ничуть не хуже позиции капиталистических демократий или большевистского фашизма, говорящих: «Мы ненавидим войну, но тем не менее готовимся к ней». Цинизм ничуть не лучше лицемерия.
Но к чему все это приведет на практике? Трудно представить, что фашистские руководители хуже видят возможные последствия крупной войны, чем руководители демократические, по сравнению с которыми первые показали себя в целом гораздо более трезвыми политиками, понимающими действительное положение вещей.
Не будем ограничиваться психологией лидеров, посмотрим, каков дух их учреждений. Как я уже говорил, я считаю, что вездесущий фашизм – это в гораздо большей степени судорога, чем взрыв. Фашизм – это судорога европейского человека, связанная с идеей мужской доблести, угрозу которой он видит в необратимом движении к окончательному миру. Нет уверенности в том, что фашизм действительно хочет войны и способен к войне, особенно к страшной современной войне.
Фашизм, быть может, охотно удовлетворился бы спортом и парадами, упражнениями и танцем. Кто знает, не охватит ли его страх перед последним звеном его тактики? На словах он отождествляет спорт и войну, физическое укрепление человека – так необходимое для борьбы с преступлениями в крупных городах и поддержания в человеке его главнейших способностей – и сохранение старинных военных форм. Но, быть может, внутренне человек уже осознал различие между превращением военного духа в спорт и парады и сохранением военной формы.
Фашизм нуждался в духе войны, чтобы совершить свою революцию, он нуждается в ней, чтобы эту революцию продолжать. Но, возможно, этого ему будет достаточно.
В фашизме Италия и Германия стремятся, быть может, найти формулу, которая будет родственна формуле, уже найденной народами Северной Европы. Эти народы добились равновесия между миром и войной, между спортивной практикой и соблазном войны. Народы Швейцарии, Англии, Скандинавских стран с серьезностью и увлеченностью культивируют в преображенной форме спорта мужские доблести, в этих странах бережно соблюдаются некоторые военные обряды, и тем не менее они, по сути, склонны к пацифизму.
Воспринимая фашистский милитаризм буквально, мы, возможно, добавляем в своем воображении к незначительной опасности опасность наихудшую.
V
ГЕРМАНИЯ
I. ФРАНЦУЗСКОЕ ЕДИНСТВО И НЕМЕЦКОЕ ЕДИНСТВО
Учитель. Сколько государств в Европе?
Ученик. Что такое государство?
Учитель. Речь не об этом. Сколько там государств?
Ученик. В словаре «Larousse» есть маленькие флажки. Есть Швейцария…
Учитель. Продолжайте.
Ученик. Германия… Значит, Швейцария и Германия – это два государства?
Учитель. Да.
Ученик. Это забавно; они непохожи, эти два государства.
Учитель. У каждого из них есть флажок.
Ученик. Да, но… В Германии все говорят по-немецки. В Швейцарии говорят по-немецки, по-французски, на ретро-романском. Это как в Бельгии…
Учитель. Есть разные государства.
Ученик. В чем заключается различие?
Учитель. Они основаны на разных принципах.
Ученик. Я слышал по радио Гитлера. Он кричит, что немецкое государство основано на крови.
Учитель. Гитлер сумасшедший.
Ученик. А… С другой стороны, гитлеровцы говорят о языке. Они имеют в виду, что кровь и язык – одно и то же? Разве все они говорят на одном языке потому, что все одной крови?
Учитель. Конечно, нет. В немцах много кельтской и славянской[20] крови. Гитлер снова, как делали в XIX веке, отождествляет языковую общность с общностью крови, лингвистический факт с фактом этническим.
Ученик. Гитлер говорит о крови только сначала, а потом он ограничивается языком. Он готов аннексировать всех, кто говорит по-немецки, независимо оттого, какой он крови.
Учитель. Да, хорош апостол.
Поделиться книгой: