Остров Достоверности

Все изложенное в этой главе разделение предмета нашего исследования можно обозреть в несложной схеме.

Вселенная

живое неживое

мы не мы

центры сил среды

субъекты объекты

Основание достоверности: основание достоверности:

«мы существуем» «мои представления существуют».

Глава 4. Отношения монад и вещей

1. Живое для нашего мысленного взора само собой распадается на множество монад, могущих быть сосчитанными, и притом только в целых числах. Наоборот, неживое не заключает в себе самом необходимого закона деления и потому всякая среда может быть произвольно делима на вещи. Неживое есть совокупность вещей. Вещью мы условимся называть произвольно выделенный участок среды, хотя вещи и могут быть считаемы, т. е. к ним может быть применяема категория числа, но лишь по желанию познающей монады. Вещи не считаются, а измеряются. Они подходят под категорию непрерывности. Поясним все это на примере. Мы стоим в лесу. Перед нами дерево — это вещь. Можно рассматривать отдельно его ветви, его листья, его корни, его клетки — это все будут вещи, выделяемые нашим вниманием в пространственной среде.

Всякая аморфная масса (напр. земля, камни, песок, цемент, железо и т. п.) также не счисляется, а измеряется.

2. Ты можешь возразить, что таково свойство нашей среды, но нет основания считать его необходимым свойством всякой среды. Мыслимы прерывные среды. Не буду спорить с этим; ведь Ренувье, например, думал, что и наше пространство прерывно. Это не имеет большого значения. Однако все-таки нельзя не заметить, что для того, чтобы видеть перерыв, надо под него подставить фон непрерывности, и это относится ко всякой среде; так что в существе своем даже прерывную среду мы мыслим в основе непрерывной. Поэтому во всяком случае, непрерывность мыслится в самой сущности среды, как число относится к существенным определениям мира монад. Нашу среду, т. е. наше пространство математики определяют, как непрерывность трех измерений. Если существуют иные среды, их можно определить как непрерывности с иными свойствами измерений.

3. Качественные отличия расположенных в пространстве вещей мы называем цветами. Существует множество оттенков цветов, разные сочетания которых образуют собою видимые нами вещи. Очевидно в каждой среде, какова бы она ни была, есть качественные различия, которые мы по аналогии можем назвать цветами. Это — априорные условия возможности среды; ибо, если бы в ней не было качественных различий, она не была бы и замечаема. Эти цвета неведомых сред могут и не иметь сходства с цветами наблюдаемого нами нынешнего мира, или даже имея сходство превосходить их значительностью символики. Но название цветов им подходит, т. к. по значению своему они соответствуют нашим цветам.

4. Мы уже заметили, что по крайней мере те вещи, которые мы называем телами живых существ, суть символы их жизни. Теперь предстоит рассмотреть, распространяется ли свойство символичности и на остальную материю, не входящую в свойства живых тел. При этом материей здесь условимся называть то самое, что этим словом обычно называется в жизни, т. е. протяженные, окрашенные в разные цвета вещи.

5. В чувственной символике движение знаменует то или иное действие, а направление движения знаменует то или иное стремление. Это одна из аксиом, на которых построена вся наша деятельность. Но если таким образом истолковывают движения живых существ, то естественно думать, что и движения неживой материи подлежат истолкованию. Это тем более вероятно, что живой в собственном смысле слова, т. е. способной к переживаниям материи вовсе нет — это ясно из принятого только что определения материи, ибо нелепо говорить, что цвет или звук чувствуют — мы чувствуем их, они же суть чувствуемое, переживаемое нами, предстоящее нам — и только.

6. Оказывается, мы постоянно производим истолкование движений неживой материи. В самом деле, мы не задумываясь говорим о физических силах. Но никаких сил во внешнем мире мы не наблюдаем. Понятие силы взято целиком из нашего внутреннего опыта. Мы знаем силу двояким образом: субъективно сила есть усилие; объективно она есть насилие. Передвигая вещь, мы прилагаем некое усилие, испытываем напряжение силы. Отсюда по аналогии мы заключаем, что для всякого передвижения тела нужно усилие, т. е. сила. Мы привыкли, что наша сила есть причина передвижений тел, и отсюда обобщенно заключаем, что причиной всякого передвижения тел является сила. Так именно и пишется в учебниках механики: «Сила есть причина, изменяющая движение тела». Легко видеть, что это определение совсем пусто, так как приравнивает силы чисто логическому понятию причины. Сила есть причина, а причина есть сила; одно неизвестное определяется через другое. Кроме того, в физическом мире под причиной некоторого явления следует разуметь другое, предшествовавшее ему и обусловившее его явление, поскольку мы хотим говорить о причинности имманентной физическому миру, т. е. остающейся в границах этого мира. Например, причиной падения дерева является движение ветра при буре. Если же что-нибудь говорит, что причина падения не движение, а сила, то это то же самое, как если бы он сказал, что причина падения дерева есть не движение воздуха, а нечто другое, неведомое и навеки непознаваемое. Выдумывать такую особую причину мы не имеем права, так как она нигде в опыте не дана. Понятие силы не может быть получено путем отвлечения из видимой картины чувственного мира. Если бы мы были бесплотными духами и подобно призракам носились в телесном мире, мы не могли бы составить понятия силы из одного наблюдения, хотя круг его был бы во много раз шире, чем теперь. Более того, если бы мы при этом даже могли двигать вещами, но только одной мыслью, без всякого напряжения, мы тоже не знали бы о силе.

7. Оставляя в стороне подобные фантастические условия опыта, можно вообще сказать, что если бы в видимом мире и были силы, мы никогда не могли бы узнать о них. Нельзя сказать, что мы испытываем силу сопротивления в других телах — мы испытываем только свое стремление, свое усилие, и по напряженности его умозаключаем о противодействии. При столкновении живых тел двух монад А и В, монада А переживает усилие монады В, как насилие, противопоставляя ему свое усилие. Переживая насилие, я внеполагаю чужое усилие под именем объективной силы. На самом же деле мы знаем только душевную силу или усилие разных видов. То усилие, которое необходимо для движения видимых тел, мы называем физической силой. Иного смысла слово «физический» в применении к силе иметь не может.

8. Все сказанное до того просто, что столь длинные рассуждения могут показаться тебе излишними. Но никакое усилие не лишне, чтобы освободиться от этого мифа о механической силе. И потоку, рискуя сильно наскучить тебе, все же приведу еще одно нагляднейшее доказательство того, что в протяженной материи нет никаких сил.

9. Все, что находится в пространстве, если оно невидимо, может быть обнаружено окрашиванием, хотя бы мысленным.

Например, ветер можно изобразить белой струей, наподобие снежного вихря. Поэтому то, что не может быть обнаружено окрашиванием, не находится в пространстве. А так как сила не имеет и не может иметь никакого цвета, то ее очевидно в пространстве нет — нет и в материи, поскольку последняя пространственна. То же рассуждение можно повторить и об энергии. Этим способом некогда воспользовался Ориген для доказательства того, что Бог, душа, ум не суть телесные субстанции. Указав, что всякая телесная вещь имеет или может иметь цвет, он продолжал: «Но я не понимаю, как может кто-нибудь описать или назвать цвет ума, как именно ума, действующего умственно?»

10. Из сказанного ясно, что следует либо вовсе не присваивать так называемой неживой материи сил, — если желательно, чтобы это слово имело хоть какое-нибудь содержание, — либо должно приписывать ей силы в том же смысле, как и телам живых существ, т. е. признать движения всякой материи символами стремлений монад. В защиту второго решения можно выдвинуть ряд важных положений.

11. Прежде всего, вполне мыслимо подыскание смысла для всякого движения материи. Каждая монада имеет силы, но иные имеют их много, другие — мало. В животном и растительном мире даны монады довольно совершенные, обладающие целым рядом сил; поэтому вполне мыслимы существа менее совершенные, чем животные и растения и обладающие весьма немногими силами. Если есть основание, наблюдая движение клетки, постулировать существование монады клетки, то нет причин не истолковывать движения, частиц материи, входящих в состав этой клетки. А так как те же элементы, которые составляют клетку, находятся и во всей природе, то можно и вообще частицы материи считать символами монад.

12. Когда мы имеем дело с живыми существами, мы считаем доказанным существование чужой жизни, подыскав более или менее вероятное значение для наблюдаемых движений живых тел; эти значения суть лишь догадки по аналогии, не претендующие на непогрешимость. Но, как мы только что видели, это условие выполнимо и по отношению к неживой материи. Значит, одушевленность этой последней по крайней мере так же достоверна, как и одушевленность любого человека или животного.

13. Об этом хорошо писал профессор А. И. Введенский в своей книге о законе чужого одушевления (прочесть эту книгу и цитировать самый закон). Он показал, что чужое одушевление вообще не может быть предметом научного доказательства и что мы имеем совершенно одинаковое право приписывать или отвергать одушевленность в отношении любого предмета. Рационального доказательства здесь не может быть. Признание чужого одушевления зиждется на положении «мы существуем»; и как по мере роста симпатии ко всему живому, понятие «мы» охватывает все живое, так и все неживое, т. е. все представления соответственно той же силой симпатии и проникновения истолковываются как символ жизни.

14. Итак, нет никаких препятствий видеть во всей материи символы некоторой жизни, и потому можно сказать, что материя символична. Впрочем тебе видно, конечно, что если бы даже жизнь камней и т. д. и не была признана, это не повлияло бы на дальнейшие рассуждения, как в алгебре существование мнимых величин не отменяет правил о действиях над радикалами.

15. Символичность есть одно из трех свойств материи. Первое существенное свойство ее, как указал Декарт, есть протяженность. Если отнять от материи протяженность, она станет невозможна. Второй существенный признак материи, указанный еще Беркли и разъясненный Кантом, состоит в том, что она есть чей-нибудь объект. Если отнять от материи это свойство, она станет немыслима. Она должна быть объектом хотя бы того, кто ее мыслит. Третий и последний существенный признак материи есть символичность: стоит отнять от нее символичность, и она будет не нужна. Способность созерцания материи потому-то и ценна для живых существ, что она дает им возможность получать надежное руководство поступками через созерцание движений.

Мы видим, что камень хочет упасть, что лев намеревается прыгнуть, что поток стремится в долину и так направляем свои тела, чтобы согласовать их с этими путями стихийных стремлений природы. Напр., мы видим, что лев намеревается прыгнуть, и так направляем свое тело, чтобы оно не стало на пути льва.

16. Оглянемся на пройденный нами путь мысли. Увидев бесплодность попыток рационального построения вселенной, мы обратились к наблюдению фактов. В рациональной физиологии даже понятия «я» не удалось построить. Но тем не менее, она не только ложна, ибо в отношении каждой монады, взятой в отдельности и независимо от других, все выводы рациональной физиологии верны. Такова вообще рациональная дедукция: она не может быть неверна, она только неполна, ибо действительность богаче ее. Неверной же она становится, если пытаются покрыть те области, которые по существу лежат за ее пределами. Итак, разубедившись в рациональной физиологии, мы стали всматриваться в понятие вселенной. Сначала мы разделили вселенную на две области: живое и неживое.

Неживое

Живое

Потом внутри живого пометили маленькое зерно «мы» — первоначально в том значении, которое дано нам в самом условии философствования, как «мы с тобой», –

Неживое

Живое

мы

потом оно стало шириться и охватило все живое. А с неживым поступили так: сначала выделили в нем ясную и определенную область сред, как бы окружив кольцом живое:

Неживое — среды Неживое — не-среды

Живое

мы

А потом вовсе вычеркнули область неограниченной возможности не-сред, заменив понятие неживое понятием «наши представления».

Неживое

Живое

мы

Наши представления

Но наши представления нам даны и перед нами раскрыты. Познавать их, значит познавать их смысл, то есть через них познавать являющееся в них живое. В самих представлениях, как таковых, раз уж они даны, познавать больше нечего. Каждый цвет, каждый звук экономны, они даны во всей распростертости своей природы и углубленно постигать их, — значит вслушиваться в их тайный смысл. Поэтому, собственно, задача познания вселенной свелась к тому, чтобы уразуметь значение слова «мы».

17. Смотри: мы не забываем изначального замысла философии, — всеведения, — и даже подвинулись в направлении к нему: все рассуждения до сих пор были весьма просты и их скорее назовут скучными за изложение общепонятных вещей, чем будут искать в них ошибки. А между тем, мы узнали, что тайна вселенной — в слове «мы», и уразумение этого слова есть ключ всеведения.

18. И очень удачно мы поделили вселенную на живое и неживое. Если начинать с деления ее на дух и материю, или на материю и энергию, нет ручательства, что все охвачено. Но, разделив на два противоречащих понятия, мы потом исследовали каждое из них и пришли к известному современному противопоставлению личности и вещи. Мы только подчеркнули в мире личности слово «мы», без которого замкнут был бы дальнейший путь исследования и мы вновь осуждены были бы на бесплодную рациональную диалектику — на этот раз над понятиями личности и вещи.

19. Эти рассуждения о символичности материи, этот наш метафизический символизм не нужно смешивать с символизмом поэтов. Я вовсе не хотел здесь сказать, что «все преходящее есть только символ», что «материальный мир есть символ неких иных вечных миров». Наши рассуждения до сих пор не давали права на такие выводы. Метафизический символизм значит много меньше: что каждое движение материи есть символ душевного движения какого-либо существа — не где-либо в вечности существующего, а здесь, с нами, и не каких-либо его высочайших стремлений, но и самых низменных. И даже более того, как раз высочайшие-то стремления и не имеют полных символов в этой материи. В то время, как низшие стремления, вроде желания уничтожить противника и т. п. являются в наиболее богатых символах — в разнообразных сильных движениях, глубочайшие размышления и иные высокие переживания внешне символизируются разного вода недвижностью. Иначе говоря, наши рассуждения пока дают нам право лишь на имманентный природе, а не на трансцендентный ей символизм. И потому, говоря о символичности материи, я имею в виду не трансцендентный символизм символистов, а имманентный символизм, основание которому положил Джордж Беркли. Этого мыслителя, по невниманию к его взглядам оклеветали, как чистого иллюзиониста; на самом же деле его учение есть монадологический символизм. Он первый употребил выражения «чувственная символика», но на это не обратили внимания. Разумеется, в выражении «имманентный символизм» следует иметь в виду не имманентность субъекту, но — миру субъектов. Значит, что в символах, мы познаем друг друга, а не что-либо вне нас находящееся.

20. Вернемся к прерванной цепи размышлений. Итак, в движениях тел познаются действия монад, а в направлениях движения познаются их стремления*. Тела же движутся всегда внутри пространства, одно относительно другого, и своими движениями знаменуют стремления монад относительно друг друга. Поэтому чувственный мир есть как бы график душевной жизни монад. Оси координат — это априорное в созерцании, т. е. пространство; цвета — это кривые. И как график одного и того же процесса, например, изменения температуры, может очень отличаться по виду в зависимости от того, построен ли он в прямоугольных, полярных или иных координатах, но смысл его один и тот же, — так и картины мира могут быть различны у разных монад, но поскольку в этих картинах являются одни и те же монады, смысл одинаков. И как график температур не имеет никакого сходства с самими температурами, кроме условной аналогии, так и видимый мир не имеет сходства с миром жизни.

* Примечание: Эта поправка сделана автором.

В видимых вещах познается не подлинная природа монад, а их подлинные отношения. Поэтому можно сказать, обобщая предшествовавшие рассуждения, что мир тел есть символ или явление мира монад, а движения тел суть символы отношений монад.

Глава 5. Представление

1. Сущее разделяется пред нашим взором на монады и их чувственные символы, причем первые даны нам в понятиях, а вторые суть представления. Теперь нужно отдельно исследовать понятия и представления, и начать удобнее с последних, чтобы подвигаться вовнутрь. Представления суть единства ощущений, поэтому для полного исследования представлений надо исследовать все ощущения. Однако по преимуществу мы будем исследовать зрительные образы, так как они дают нам восприятие пространства, к которому мы относим все опущения.

2. Наблюдение показывает, что мы имеем два рода представлений: видимые материальные вещи и образы воображения. И вещи и образы протяженны, т. е. находятся в пространстве. Правда, многим кажется, что есть два рода пространства: действительное, в котором находятся вещи, и воображаемые, где располагаются образы, создаваемые фантазией.

Но легко видеть ошибочность подобного мнения. И материальные вещи и образы воображения на самом деле располагаются в одном и том же пространстве.

В самом деле, мы можем вообразить дом на горе, где его нет; больной может вообразить медведя на печке. Печку он видит, как материальную вещь, медведь же есть произведение больного воображения, по яркости не уступающее реальному медведю, — и при этом представление печи и образ медведя находятся не в некоторых двух различных пространствах, но в одном и том же пространстве. Таким образом, нет двух сред — для пассивного восприятия и активного творчества представления, но лишь одна среда.

3. Вещи воображаемые могут занимать в пространстве то же самое место, которое уже занимают действительные вещи. Это совмещение действительного и воображаемого в одном пространстве есть условие возможности сознательной деятельности в физическом мире. Только благодаря протяженности образов фантазии и свойству их занимать то же место в пространстве, что и физические вещи, становится возможным измерение действительных вещей. В самом деле, прикладывая, например, аршин к палке, мы в воображении продвигаем его внутрь палки, мы совмещаем его с ней. Желая узнать, не застрянут ли сани в воротах, ты смотришь на ворота и воображаешь в них сани. Воображаешь не мысленно, ибо мысль непротяженна, а чувственно.

В одном и том же месте пространства ты увидишь сразу два образа, оба окрашены цветами и оба протяженны — и все же их различаешь.

4. Только это свойство образов воображения — занимать то же место в пространстве, что и образы чувственные, — обуславливает возможность изобразительных искусств. Например, художник смотрит на дом, потом переводит взор на бумагу и на ней воображением создает образ дома, запечатленный в памяти. Потом он карандашом обводит образ дома, уже находящийся на бумаге, — обводит его так же, как копировальщик обводит на прозрачной кальке просвечивающий чертеж. Если бы художник не видел образа, созданного его воображением на бумаге, он не мог бы рисовать. Поистине удивительно то, что философы не исследуют вопроса о том, как возможна живопись.

5. Однако, несмотря на то, что вещи действительные и воображаемые находятся в одном и том же пространстве, между ними есть существенное различие.

Заметь, что именно существенное, т. е. по существу, так как на первый взгляд многим даже ученым людям кажется, что различие только в большой яркости действительных вещей, т. е. в степени. Однако, это мнение ошибочно. Пейзаж может темнеть или бледнеть до полного исчезновения, но нет такого мгновения, когда он перешел бы в образ фантазии. И обратно, образ фантазии может быть много отчетливее, чем образ действительности, например, чем ночной вид, и все-таки он остается воображением. Значит, различие не в степени.

6. Существенное отличие, однако, не лежит в том, что вещи принадлежат миру телесному, а образы воображения — к духовному. Если к отличительным признакам материи принадлежит протяженность, то ведь и образы фантазии протяженны, следовательно, они в этом отношении суть такие же вещи, как и материальные. Может быть, кто-нибудь захотел бы видеть отличие в том, что материальные вещи имеют свойства плотности, непроницаемости частиц, каковым не обладают воображаемые. Однако картины волшебного фонаря, образующиеся при пересечении несущего их луча белым полотном, не более непроницаемы, чем образы воображения. Если бы какой-нибудь педант захотел оспаривать это указанием на давление света и его химическое действие, то ведь и воображение может производить еще большее давление, как показывают всевозможные медиумические опыты, а химическое действие образов фантазии на фотографическую пластинку общеизвестно.

Приняв все это во внимание, ты увидишь, что и в самом деле образы фантазии так же материальны, как действительные вещи, ибо они имеют существенный признак последних — протяженностъ, и даже могут являть другие, несущественные признаки материи. Это положение может быть обращено, и мы имеем право сказать, что материальные вещи суть такие же представления, как и образы воображения.

Таким образом, деятельность воображения падает в категорию материального, но лишь затем, чтобы поднять материальное в категорию воображаемого.

7. Истинное различие действительных и воображаемых вещей легко может быть усмотрено на том частном — и строго говоря искусственном примере, когда образы воображения ошибочно принимаются за действительные вещи. Это бывает в упомянутых выше случаях больного, бредового воображения, а также при сновидениях, под гипнозом и т. п. Пусть загипнотизированный человек видит озеро в долине, где его нет. Он видит действительную долину, а в ней воображаемое озеро, но с одинаковой степенью ясности. Однако рядом стоящий человек не увидит озера. Он может и вообразить его, но он не примет продукт воображения за действительность. Это потому, что он, творя, сознает себя свободным творцом вещи, тогда как гипнотизируемый или спящий не сознает себя творцом. Обобщая, мы можем сказать, что воображаемые вещи кажутся действительными, когда воображающий субъект сознает себя свободно творящим. Эту истину выдвинул Фихте.

8. Из сказанного естественно вытекает простое понимание сущности зрительного восприятия. Воображение субъекта из глубины его существа неведомым образом получает готовые символы, именуемые цветами, которые располагает в пространстве либо по своей воле, либо по внушению чужой воли. В первом случае получаются вещи воображаемые, во втором — действительные. Первые не навязываются, вторые же независимо от нашей воли навязываются нам. Первые мы властны изменить, вторые же мы можем изменить, лишь победив чужую насилующую волю. Припоминая свойства материи — протяженность и символичность, можно сказать, что вещи воображаемые в отличие от действительных лишены третьего качества: они не символичны, за ними не стоят монады, как за действительностью. Поэтому их можно изменять, не тревожа других монад. Не так с действительными вещами. Дерево, растущее передо мной есть продукт деятельности моего воображения, обусловленной влиянием монад на мою способность созидания зрительных образов. Если я изменяю вид дерева, напр., распиливая его, это значит, что я изменил отношения монад дерева, вследствие чего изменился и символический образ.

9. Согласно подобному воззрению не только пространство априорно, т. е. обусловлено особенностью творческой деятельности субъекта, но и наполняющие пространства цвета. А (perferiori), т. е. исключительно из внешнего опыта, дается только фигура, т. е. расположение цветов, которое обусловлено внешним бытием, а именно волями других монад. Значит и восприятие есть не только восприятие в буквальном смысле слова, но и творчество, подобное творчеству воображения. Акт представления относится к представлению, как творческая сила к продукту. И действительные и воображаемые вещи образуют один видимый мир. Творчество действительных вещей, как вынужденное, удобно назвать пассивным, а творчество воображаемого — активным. Пассивная сила дает некоторое знание, действие же ее совершается бессознательно; наоборот, в активной силе мы усматриваем действие, знание же обретаем не столь яркое.

10. Рассмотрим теперь, что же такое пространство само по себе, в отличие от цветов, и каково его отношение к тому, что его наполняет.

11. Мы не можем созерцать пустого пространства. Правда, мы можем представить его наполненным некоторым однородным содержанием, например, как темноту или туман. Но даже созерцание однородного пространства можно лишь потому, что мы помним о существовании других цветов, т. е. других наполнений пространства. Про человека, от роду не видавшего света, нельзя сказать, что он во тьме. Это значит, что мы не знаем пространства, как некоторого поля действия цветосозидающей силы. Пространство неотделимо от этой силы, и потому можно сказать, что пространство собственно и есть цветоносная или цветосозидающая сила.

12. Расположение цветов, образующее вещи, обусловливается отношениями чужих монад. Так как выбор цветов не зависит от нас, то, очевидно, что он тоже как-то обуславливается чужой жизнью. Ученые доказали, что частицы тел, издающие самый яркий белый цвет, находятся в состоянии быстрого движения; остальным цветам, составляющим белый цвет, соответствуют меньшие скорости колебаний. Так как движение знаменует в чувственной символике стремление, то, очевидно, что большему оживлению соответствуют яркие цвета, меньшему — темные. Когда чужая жизнь вовсе не воздействует на нас, мы говорим, что созерцаем беспросветную тьму, которая есть просто голая возможность созерцания, бездействующая сила или отсутствие силы. Когда же цветосозидающая сила возбуждается к пассивному творчеству другими монадами, все интенсивнее просветляется ее тьма и творится восходящая гамма цветов от мрака до солнечного блеска. Впрочем, это одна из возможных картин цветной символики, навеянная атомистической физикой; не придавай ей значения. Таких теорий можно построить немало. Очень изящное построение дал Гёте, и уже менее проникновенна гипотеза его последователя в этой области — Шопенгауэра, лишившего гетевскую теорию ее тонкости и низведшему ее в область медицины. Нам важно лишь основное положение о цветах, как символах, творимых монадой неведомо откуда данной ей силой.

На полях: проверить. Дело не в яркости и тьме, а в концах спектра (красный быстрее всего?).

13. Особенно важно то, что мы не можем выдумать ни одного нового цвета. Мы можем распоряжаться только теми цветами, которые нам даются. Источник, откуда они приходят, нам неведом. Свойства его загадочны: с одной стороны наше воображение может воздвигать пред нами какие угодно цветные образы, может распоряжаться как хочет теми цветами, которые даны ему во власть, но не может создать нового цвета. Конечно, мыслимы другие цвета, кроме семи цветов спектра, но они могут быть открыты, а не выдуманы. При этом у всех нас, насколько показывает весь доселешний опыт, одна гамма цветов. Правда, многим она дана не во всех составных элементах, но во всяком случае не наблюдалось совершенно разнородных, непереводимых друг на друга цветных рядов. Конечно, я не могу заглянуть в чужую среду и сравнить ее цвета с моими, но я могу сказать, что если символы различны, то все же по крайней мере системы символики у монад общие, хотя у некоторых, например, у дальтонистов, и недостает отдельных символов. Для объяснения одинаковости систем символики у разных монад можно предположить следующую теорию. Существует некоторый источник всех возможностей, как бы единый резервуар или батарея сил. Это совокупность всех могуществ, всех потенций, или всемогущество omnipotentia. Еще иначе выражаясь, это средоточие всех энергий, оживляющих монады, некий … энергион. Исходя из этого источника, символотворческие силы бьют из монад живыми ключами и немедленно свертываются или замерзают, образуя вещи; а в других терминах, энергии как бы сгущаются в материальные вещи. Вещи эти суть достояние памяти. Да и вообще существование вещей обусловлено памятью, т. к. утверждение силы длится лишь одно мгновение. Память — это, так сказать, тьма внешняя, в которой застывают представления. Без всеохраняющей памяти, которой помогает воображение, невозможно было бы узнавание вещей. Об этом можно было бы распространиться побольше, но, во-первых, к тому еще будет случай в будущем, а во-вторых, подобное исследование не имеет значения для нашего спасения, потому лучше не будем вдаваться в особенные подробности.

Теперь же нам нужно перейти к исследованию понятия. Но предварительно скажу несколько слов в свое оправдание по поводу одного возможного недоразумения. Ты можешь спросить, почему я полагаю, что сред столько же, сколько монад, а не одна вселенская чувственная среда, как думают известнейшие современные мыслители. Ты скажешь, что в этом может быть усмотрен устарелый субъективный идеализм. Но субъективного идеализма здесь нет, раз признается объективная реальность монад. Хотя мне кажется, что усмотрение символичности материи и тождества активного и пассивного пространства удовлетворительно разъясняет дело, однако впоследствии, в конце этого размышления я обещаю вернуться к этому вопросу и прошу у тебя позволения пока продолжать размышления, потому что, как было указано выше … то или иное решение вопроса не окажет влияния на ход мысли. Точно также хорошо будет отложить и обстоятельное обоснование теории единого мирового источника сил или Энергиона, так как она хорошо уясняется наблюдениями в области нравственной деятельности монад, которые будут изложены во второй части. Приведу лишь слова Иоанна Дамаскина, хорошо излагающие учение об Энергионе, который по отношению к природе является Божеством: «Божество — просто и имеет единую простую деятельность, благую и во всем все совершающую, подобно солнечному лучу, который все согревает и в каждой в отдельности вещи действует сообразно с естественным ее свойством и ее способностью к восприятию, получив таковую силу от Бога, который все сотворил».

Глава 6. Понятие

I. Невозможно, чтобы не было иного познания, кроме символического или чувственного. В самом деле, для того, чтобы узнать, что символ есть именно символ, т. е. самодовлеющего значения не имеет и должен быть относим к чему-то в себе самом сущему, надо уже знать, что есть нечто само по себе сущее, по отношению к которому представление есть безвольный значок. Но эта за-символическая реальность должна быть известна уже не через символ, а в подлиннике, иначе получается регресс в бесконечность. И в самом деле, мы знаем, что за символами существуют монады. Об этих монадах мы имеем непротяженные понятия.

Теперь надо точно определить взаимоотношение понятий и стоящих за ними монад, или общее, понятия и его объекта. Что такое понятие?

2. Существует три воззрения на природу понятия. Во-первых, иные мыслители вовсе отрицали их существование; они думали, что есть только представления, понятия же суть только словесное обозначение. Во-вторых, иные признавали существование понятий, но как неких мысленных символов или копий предметов. Наконец, были такие мыслители, которые полагали, что понятия тождественны самим предметам.

3. Ты может быть помнишь, что я уже упоминал о мыслителях первой группы — о тех, которые, пытаясь вникнуть в сущность понятия, приходили к удивительному выводу, что так называемых отвлеченных понятий вовсе не существует. Однако, как я тогда же указал, существование понятий неоспоримо устанавливается наблюдением, так как никто не будет спорить, что понятия, например, необходимости, справедливости и т. п. существуют. И мыслители этого рода старательно избегают подобных примеров, предпочитая со всей силой обрушиваться на общие понятия или так называемые универсалии. Они отрицают существование родовых понятий, каковы например, понятие кошки — не той или другой определенной кошки, а кошек вообще, — треугольника, дома, и т. д. Они говорят, что нельзя представить себе кошки, которая была бы ни черной, ни белой, ни большой, ни маленькой, ни сибирской, ни ангорской и т. д.; но если придать образу кошки хоть одно из этих качеств, это уже не будет кошка вообще. Учением об универсалиях мы скоро займемся, и тогда рассмотрим эти недоразумения, но пока нужно исследовать просто понятие и его отличия от представления, а потом можно рассмотреть частные виды понятий. Наперед скажу, что права, как мне кажется, третья группа мыслителей, отожествляющих понятие с предметом; в этом мы сейчас убедимся. Эта группа все увеличивается в последнее время и защитниками подобного учения о понятии выступают иногда представители совсем противоположных в остальном философских школ.

4. Все, что не может быть представлено, дается в понятиях. Представление есть символ сущего; что же касается до понятия, то исследование показывает, что оно, в отличие от представления, не должно быть относимо к чему-то самостоятельно сущему, но есть само это сущее. Иначе говоря, понятие есть сам его предмет. Если бы это было не так, то мы могли бы различать между понятием и его предметом. Тогда предмет понятия должен быть дан нам в подлиннике, чтобы мы могли сравнить его с понятием; в противном случае, мы никаким образом не могли бы даже и узнать о предмете понятия. Для пояснения обратимся к простому примеру, хотя бы к понятию некоторого определенного человека. Самое внимательное рассмотрение не указывает различия между ним самим, разумея, конечно, внутреннего психического человека, и его понятием. Один почтенный мыслитель писал: «Само абсолютное и его понятие, конечно, не одно и то же». Но когда он говорит: «Само абсолютное», имел ли он в виду уже в самом деле подлинное абсолютное, или опять его понятие? Ясно, что происходит простое удвоение понятия: мы имеем понятие абсолютного и понятие «самого абсолютного». Если бы существовали вне понятий еще какие-то предметы сами по себе, то говоря о них, хотя бы как о непознаваемых, мы должны были бы употреблять новые понятия, например, ноуменов и в результате получился бы бесконечный ряд.

5. Строго говоря, вопрос этот сам по себе очевиден и положительные доказательства не нужны. Ибо обнаружить тождество двух предметов, собственно, значит, не найти различий. Поэтому доказывать должен тот, кто видит существенное различие между понятием и его предметом. А я даже самым тщательным наблюдением не мог найти разницы между ними, да это и невозможно, ибо как сравнить данное и неданное? Правда, некоторые хотят думать, что сам предмет тоже может быть дан, но в особенном мистическом восприятии; понятие же есть бездушный знак предмета. Так думал В. Соловьев, который различал три вида познания: чувственное, умственное, т. е. в понятиях и непосредственное духовное созерцание. Однако тут происходит смешение слова с понятием. Слово, как совокупность звуков и букв, действительно есть знак понятия между ними и понятием нет сходства, что же касается понятия, то если, бы оно было самостоятельно сущим знаком, отличным от своего предмета, оно тоже должно было бы постигаться в подлиннике мистическим образом, и тогда вновь возникает вопрос, каким образом оно могло бы дать знание о предмете?

6. Можно рассмотреть вообще, каким образом знание некоего сущего А может дать знание о другом сущем В. А либо сходно с В, либо нет. Если оно не сходно, то оно не может само по себе, дать знания о В. Оно может быть лишь символом, по которому, посредством особого ключа узнается нечто о В. Именно такую роль играют вещи, а между ними и слова, как совокупность звуков и букв. Во втором случае, если А сходно с В, то очевидно, что оно может дать сведения о В не теми своими сторонами, которые его отличают от В, но именно теми, которые тождественны, ибо сходными называются предметы, имеющие некоторые тождественные признаки. Поэтому, если понятие сходно с предметом, оно может дать знание о предмете только той своей стороной, которая вовсе не отлична от предмета, или только численно отлична — и тогда непонятно, зачем нужно это удвоение предмета. Поэтому остается предположить, что понятие несходно с предметом. Тогда оно есть символ, а символ, как указано выше, имеет смысл только в том случае, если кроме него дано за-символическое бытие. Итак, здесь снова безвыходный круг.

7. Сказанное удобно пояснить графически на частном примере познания монад. Пусть дан субъект 1, и монада — объект 0. Если объект дан символически через представления, непонятно, как субъект может высказать нечто о за-символической монаде 0; он даже не может узнать о ее существовании (Рис. 1).

представление

Рис. 1.

Если же он имеет о ней некое понятие, не тождественное ей самой, то опять-таки непонятно, как он может высказать нечто о ней, о ее отличии от понятия (Рис. 2).

Понятие

Представление

Рис. 2

Поэтому так или иначе надо провести прямую линию от S к 0 (Рис. 3.).

Представление как ключ созерцания монады

Представление как символ монады

Рис. 3.

Приняв же во внимание существование двух путей символики, я получаю схему двух путей познания (Рис. 4).