Остров Достоверности

Часть первая. О природе или вселенная, которая существует

Глава 1. Рациональная физиология

Примечание: главы этой невозможно написать, не имея под руками Фихте, Гегеля и имманентистов последнего времени — по крайней мере последних. А потому это только предварительные наброски.

1. После того, как мысль рассмотрела самое себя, предлежит ей задача — дать учение о природе или вселенной, которая существует. Этому должно быть посвящено первое размышление. Сначала мысль делает попытку выполнить эту задачу, не обращаясь к опыту, а одним лишь размышлением над понятием вселенной. Природа по-гречески … и учение о природе удобно назвать физиологией. Ясно, что это слово будет в таком употреблении иметь иной смысл, чем в современных языках, где оно означает учение о телесной природе человека. Мы же будем понимать его, как учение о природе вообще. Попытку же рационального построения природы удобно назвать рациональной физиологией.

2. Единственное знание, которое имеем мы пока о вселенной, состоит в том, что она, во-первых, вся покрывается мыслью и не имеет ни одного, так сказать, потаенного угла, который выходил бы за пределы мысли; во-вторых, что она предстоит мысли не как нечто раз навсегда данное, единое и простое, а есть некое многообразие. Чтобы ясно представить это, вообрази, что не было бы ничего, кроме пространства, наполненного белым туманом, вечно недвижным, и эта картина вечно созерцалась бы мыслью. Очевидно, тогда природа мысли была бы иной; ибо мы знаем, что мысль созерцает вселенную как многообразие, в котором она отдельные моменты воспринимает ясно и сильно — это то, что мы, например, видим, а остальное «имеется» где-то за пределами данности.

Отсюда видно третье свойство вселенной: что отдельные моменты ее могут иначе являться мысли, нежели как неданная, но обладаемая вселенная, иначе говоря, в многообразии вселенной мысль выделяет отдельные явления и созерцает их.

Вот какие первые утверждения о вселенной можно почерпнуть в основоположениях самой науки.

3. Познающую мысль принято обозначать именем субъекта, а познаваемый мир называть объектом. Указанные три положения о взаимоотношении субъекта и объекта могут быть выражены так:

1) Объект весь покрывается идеально, т. е. мысленно субъектом. Объект весь заключен в субъекте.

2) Все многообразие форм объекта пребывает скрытым, как бы не существующим, пока те или иные отдельные моменты его не входят в поле зрения субъекта. Только явление, предстоящее субъекту, мыслится; остальное в объекте остается скрытым и многообразие в нем неизвестно, хотя не исчезает за границы субъекта.

3) Явления выделяются в объекте, когда становятся предметом внимания субъекта.

4) Из сказанного ясно, что субъект и объект по существу тождественны. В самом деле, составим таблицу различения двух моментов в субъекте и объекте и сравним их:

Субъект

Устремленность Всеобъемлющий

К единичному (данному) охват (неданного)

Являющееся единичное (данное) Скрытое многообразие (неданное)

Объект

Мы видим, что верхние и нижние понятия в каждой колонке совпадают. В самом деле, в «устремленности к единичному» не являющееся тоже покрывается субъектом, только без различения качества. Однако напрасно говорить «покрывается», ибо это предполагало бы различение охватываемого и охватывающего. Но неданное именно неразличено, и потому можно говорить о нем, как о скрытой стороне самого субъекта. Соответственно этому явление есть некое выделение скрытого качества в субъекте, или, иначе говоря, определенная спецификация субъекта. А так как субъект есть мысль или сознание, то можно явление назвать спецификацией сознания.

6. Начало наших рассуждений было таково: мысль двояким образом относится к предмету, устремленностью и всеобъемлющим охватом.

всеобъемлющий охват

устремленность

S

А теперь эта схема как бы вывернула наизнанку:

S

Вышло, что сам объект устремляется к себе в явлении.

7. Таким образом, природа во всем многообразии ее свойств, является рядом спецификаций всеохватывающего сознания. О каком либо бытии природы в себе говорить нельзя, ибо к тому нет никаких оснований. Явления природы известны только как спецификации субъекта.

Вышло, что сам объект устремляется к себе в явлении.

7) Таким образом природа, во всем многообразии ее свойств является рядом спецификаций всеохватывающего сознания. О каком-либо бытии природы в себе говорить нельзя, ибо к тому нет никаких оснований. Явления природы известны только как спецификации субъекта.

8) Надлежит рассмотреть теперь законы природы. Но тут я оборву эти рассуждения (за неимением материала в виде сочинений соответствующих философов) и укажу только общее их направление.

Категорию причинности можно вывести как условие возможности мышления. Можно показать, что данность, мыслимая и познаваемая возможна только на основе единства в многообразии. Можно потребовать единства порядка в явлениях, или идеального единства в реальном многообразии; это и будет вся совокупность законов. Далее возможно дать более или менее полное дедуктивное учение о категориях, ввести в них пространство и время или по крайней мере их схемы. Можно даже вывести непрерывность пространства — не воображая его, как аналитическая геометрия решает пространственные задачи без чертежей. Может быть удастся вывести причастность времени и относительную реальность прошлого, настоящего и будущего (по Лопатину), хотя уже в этом сомневаюсь. Во всяком случае, время будет мертвое, не Бергсонова длительность, а механическая величина. Не удастся вывести движения (Зенон) и, вероятно, не построить и числа.

9) Во всяком случае, можно будет построить целую таблицу категорий сущего. То же, что не уложится в них, можно будет назвать дифференциальным остатком. Это будет иррациональное.

10) Раз дело дошло до дифференциации, ясно, что наши построения начали уже погоню за бесконечностью. Остаток необъясненной реальности скрылся в бесконечности и в погоню за ним пустились все категории; однако догнать его нет возможности. Это показывает на завершение построений.

11) Внимательно всматриваясь в подобные дедукции от начала их в чистой мысли до угасания в погоне за «дифференциалом» переживаний, мы увидим, что в них так и не удалось включить двух начал, на которых построена вселенная, а именно «переживаний» и множественности личностей.

В эту схему вовсе не вошли живые существа и вся их жизнь, т. е. известные им факты. Фактами для нас являются такие непосредственные «данности» сознания, как зеленый цвет, горький вкус, закон сжимаемости газов, затаенная скорбь друга, красота березы. Не удалось построить этих фактов. Но даже если бы они были построены, этого было мало; их переживает не одно живое существо, а множество их. И этого множества построить не удается. Рассудок ревнив и не допускает существования других субъектов рядом с собой.

12) Очевидно, дедукция устремилась вдаль от реальности. Очевидно, в учении о вселенной нельзя обойтись одними основоположениями мысли. Рациональная физиология явилась первым тупиком мысли. Условно обозначив область непосредственно данных истин кругом, нашу начальную опору на грани истины и сомнения можно обозначить точкой на окружности:

Эта точка опоры — начальное томление духа, вызванное созерцанием смешения света и тьмы во вселенной и доверие к мысли, как к устойчивому, самодостоверному началу, которое поможет распутать этот хаос и найти пути к его упорядочению иначе — ко спасению вселенной. Рациональная физиология, или иначе, диалектика чистой мысли, скользнув по краю области истины, немедленно поворачивает в область бессодержательных отвлеченностей и устремляется в беспредельный путь диалектической игры:

Так в самом начале размышлений пред философией является искушение повернуть от реальности и улететь в сторону противоположную Острову Достоверности, к горизонту небытия. И каждый новый диалектический взлет будет все удалять от реальности.

13. Обращение к непосредственно данным нам фактам действительности возвращает мысль из этого призрачного бега и вновь устремляет к реальности:

Вот этот двойной путь и есть содержание первого размышления, именуемого: о природе или вселенная, которая существует.

14. Первый, кто весьма последовательно попытался построить систему вселенной, исходя из чистой мысли, был Фихте. Однако он был непоследователен в том, что в самом начале привнес от Логоса понятие «Я». Это уже из опыта. Гегель начал последовательнее — от чистой мысли, но потом тайно ввел слишком много начал из опыта. Последовательнее всех немецкие имманентисты; но потому-то учения их так бледны перед построениями прежних рационалистов.

15. Рациональная физиология может построить мир, лишенный внутренних противоречий, но это не будет наш мир, в котором мы живем. Это совсем иная вселенная. Про нее нельзя сказать, что она не существует; но это не все, это только маленький кусочек бытия. И пытаться растянуть это малое покрывало на всю вселенную можно лишь путем логических скачков, что и делали все мастера философской диалектики. Мы же круто повернем руль корабля нашей мысли и устремимся к действительности, пытливо всматриваясь в нее взором ума.

Глава 2. Знание о вселенной

Примечание: Здесь нет никакой связи с предыдущей главой. Надо начать иначе — дескать решено наблюдать вселенную, искать фактов; так начнем же всматриватъся в нее, что мы в ней различим?

1. Чтобы приобрести знание о спасении вселенной, нам нужно предварительно получить необходимое и достаточное знание о вселенной. Таковым будет знание, описывающее мир с точки зрения вселенского спасения и притом с полнотой, достаточной для открытия пути к спасению.

2. Все наши знания о вселенной слагаются из ощущений, представлений и понятий. Представления суть определенные единства ощущений; ощущения дают знание, объединяясь в представления. Так многообразие трепещущих желтых и красных пятен, запах дыма, треск и теплота образуют представление костра. По этой причине не стоит рассматривать ощущения отдельно от представлений.

3. Понятия в отличие от представлений не слагаются из ощущений и никогда не могут быть даны в чувственных образах. Это свойство понятия смущало многих выдающихся мыслителей, заставляя их вообще отрицать реальность понятия. Но несомненно простое наблюдение покажет тебе ошибочность такого заключения. Ведь произнося, например, слово «сознание» ты имеешь точное понятие о значении этого слова, хотя никак нельзя чувственно представить его. В нашем мышлении мы пользуемся множеством понятий этого рода и существование их неоспоримо.

4. Рассматривая представления и понятия, ты заметишь также, что ошибочно довольно распространенное различение представлений и понятий по тому признаку, что представление имеет предметом единичное, а понятие — общее. В понятии может быть дано единичное. Например, понятия моего сознания или философской системы такого-то мыслителя не суть представления, но и не суть общие понятия — это понятия единичные.

Подобным образом и представления вовсе не должны быть непременно единичными. Пока этого нельзя доказать, но в будущем это станет ясно: а тебе, наверное, и сейчас понятно, как возможны общие представления. Но о том будет речь впереди; а здесь я упомянул об этом случайно, отыскивая различие представлений и понятий.

Если наше знание слагается из представлений и понятий, — пусть это как бы разделение знаний по вертикали, — то свойства общности и единичности пересекают эти две колонны по горизонтали.

5. Мы будем пользоваться для нашего исследования всем — и понятиями и представлениями, хотя по преимуществу понятиями, так как представления не могут охватить всего предмета нашего изучения, каковым является весь мир.

6. Ты скажешь: «Конечная цель философии есть всеведение; и мы условились не забывать этой страшной недостижимой цели. Но в чем найдем мы уверенность, что система наших понятий будет покрывать все сущее? Откуда мы узнаем, что наши понятия исчерпывают действительность и ничего не осталось неназванным?»

7. Действительно, нам нужно во вселенной произвести различение отдельных слагающихся моментов, потому что мы не можем исследовать ее сразу. И в этом различении важно ничего не упустить. Но дело показывает, что задача эта нетрудна. Можно воспользоваться простейшим способом деления понятия, известным в логике. Это деление, основанное на присутствии и отсутствии одного и того же признака, т. е. «деление данного понятия на две части, которые отличаются друг от друга тем, что к одной из них относятся все предметы, обладающие каким-либо определенным признаком, а к другой — не обладающие тем же признаком» (Логика А. И. Введенского).

Такое деление будет всегда правильным, т. е. ничто не останется не охваченным полученными понятиями и объемы этих понятий ни в чем не будут совпадать. Такие понятия, называемые в логике противоречащими, всегда исчерпывают сущее. Если бы я даже взял самый нелепый признак в качестве основания деления, то все равно деление будет правильно. Например, я могу сказать, что вселенная делится на сосны и не-сосны. Эти два понятия охватывают всю вселенную и делят ее на две несовпадающие ни в чем категории. Мы и разделим наш предмет по названному методу. Нужно только найти подходящий признак, который по условию деления должен быть дан до исследования.

8. Прежде, чем продолжать размышления, мне хочется устранить несколько возможных возражений, которые могут возникнуть у тебя. Ты можешь сказать, что указанные средства познания — представления и понятия, — может быть не единственные и не лучшие; что, далее, может быть, логическое мышление не в силах постигать сущее вследствие самозамкнутости понятий. Но для ответа на эти сомнения, основанные на противопоставлении понятия и интуиции надо сравнить понятие интуиции и понятие понятия; но это мы и предпримем в дальнейшем, когда будем исследовать способность понятия открывать сущность предметов. Пока же для формального разделения предмета знания, нам довольно уверенности в пригодности понятий к хотя бы формальному охвату сущего. Все эти сомнения исчезнут у тебя, если ты попытаешься постичь в усилиях интуиции, что такое понятие на самом деле. В дальнейшем мы увидим, что нет существенной разницы между интуицией и понятием; а пока не будем вдаваться в объяснения, иначе пришлось бы написать книгу прежде ее написания.

Глава 3. Живое и неживое

1. Основание деления исследуемого понятия должно быть дано до исследования. Но до исследования у нас есть только решимость искать вселенского спасения. Вот эту-то мысль мы и можем использовать в качестве основания деления (fundamentum divisionis). Самая задача нашего исследования требует различать во вселенной предметы, в отношении коих понятия спасения имеет смысл, и такие, в отношении которых оно бессмысленно. С точки зрения вселенского спасения, мир делится на две части: то, что способно к страданию и блаженству, и то, что не способно к этим состояниям. Первую часть можно обозначить как «живое», а вторую — как «неживое».

2. Ты можешь возразить, что, полагая основанием деления жизнь, я должен уже прежде иметь точное определение жизни; но не есть ли жизнь как раз величайшая загадка? Однако, это не так. Жизни мы и не пытаемся определить, это нам и не нужно; мы говорим не о жизни, а о живом; под живым надо разуметь все, что способно страдать и радоваться. Это определение очень ясно и отчетливо и пригодно для различения элементов сущего, только не надо считать его исчерпывающим определением жизни — на это оно не претендует.

3. Таким образом, мы можем различать две категории сущего: живое и неживое. Эти категории исчерпывают сущее, разделяя его на две части по присутствию и отсутствию определенного признака. Следовательно, чтобы познать весь мир, надо познать живое и неживое.

4. Здесь во избежание недоразумений полезно заметить, что слово «вселенная» надо понимать в самом широком смысле, как все сущее. Несомненно тебе именно так и хочется его понимать. Поэтому мы условимся, что понятие вселенной не ограничивается ни землей, ни всей солнечной системой. Мы включаем в это понятие и всю Галактику, и даже иные миры, не созерцаемые в трехмерном пространстве, если таковые существуют. Но вначале мы будем исследовать спасение существ, доступных нашему наблюдению, т. е. населяющих землю.

Если окажется, что выводы нашего исследования будут пригодны для всех вообще мыслимых живых существ, — тем лучше, но начать нужно с той области жизни, которая нам открыта. Согласившись в этом важном вопросе, мы приступим к отысканию путей познания живого и неживого по отдельности.

5. Спрашивается: как возможно познание живого? В силу чего я убеждаюсь в существовании других существ? Чтобы разобраться в этом вопросе, следует немного отступить в сторону и рассмотреть, каким путем мы вообще убеждаемся, что тот или иной предмет существует. Суждения о существовании чего-либо называются экзистенциальными суждениями; и нам нужно бросить взгляд на основания экзистенциальных суждений вообще. Наблюдение показывает, что мы имеем два рода таких оснований: непосредственные и опосредствованные.

6. Непосредственную уверенность в существовании предмета я имею через простое усмотрение его, как чего-то данного моему сознанию. Так даны мне все мои переживания. Так даны мне все внешние вещи — я просто вижу их, как пространственные образы, значит, эти образы существуют. В общей формуле это основание экзистенциальных суждений можно высказать так: нечто, данное моему сознанию, существует.

7. Опосредствованную уверенность в существовании предмета я получаю через умозаключения по закону достаточного основания. Бывает, что действительность, чтобы стать понятной, т. е. согласной с законом достаточного основания, должна быть дополнена. Так акциденции требуют субстанции, действия требуют причин. Деятельность объяснения здесь состоит в восхождении от следствия к основанию. В логике подробно описываются такие методы доказательства; на них строится положительная наука. Однако опосредствованная достоверность не переходит границ непосредственной. Она находит свое оправдание в том, что предмет, существование которого постулируется по закону достаточного основания, мыслим как предмет, непосредственно данный сознанию. Пусть в том или ином единичном случае это неосуществимо, но непосредственная данность причины должна быть возможна при устранении случайных препятствий, ставимых действительностью. Если мы не можем увидать планету, производящую отклонения в движении Меркурия, мы однако можем видеть множество других планет, которые производят взаимно изменения путей действием своего притяжения, откуда мы и заключаем, что при благоприятных обстоятельствах может быть видна и предполагаемая причина интересующих нас отклонений. Совсем иначе обстоит дело с существованием живого. Наблюдение показывает, что я заключаю о чужой жизни, истолковывая движения представлений, напр., тел живых существ. От действия я выхожу к причине, но здесь причина неоднородна с действием: чужая жизнь не может быть дана мне в представлении. Заключение о чужой жизни, основанное на аналогии, не допускает чувственной проверки. Жизнь другого существа дается в понятии, она не может быть созерцаема чувственно, она умопостигаема. Чтобы иметь право заключать по аналогии о чужой жизни, я должен уже знать каким-то непосредственным путем, что чужая жизнь существует.

8. Недоказуемость чужой жизни хорошо объяснена выдающимися мыслителями. Но, чтобы тебе не наводить у них справок, скажу еще несколько слов в разъяснение предыдущего, так как это вопрос на первый взгляд сложный. Предположим, лает собака, и мы говорим, что она сердится. Тем самым мы приписываем собаке чувство гнева. Однако на это у нас нет никаких неоспоримых оснований. Конечно, лай собаки должен иметь причину, но причину мы находим в этом же вещественном мире, напр., появление прохожего с палкой.

Между появлением прохожего и лаем собаки стоят различные нервные процессы в мозгу собаки, но чувства гнева в этом ряду нет. Обозначим эту цепь причин и следствий как a, b, c, d, e — чувства гнева не найдется среди этих явлений, оно даже не есть x, а какая-то …. Предположим, что его вовсе нет, и вполне мыслимо, что все явления будут такими же. Раскрой учебник логики и приложи к этому случаю все методы научного доказательства Милля — ни один не подойдет. Таким образом, чужое одушевление вовсе не может быть доказано. Да что и говорить — мы ведь знаем целую эпоху в истории, когда по причине утраты духовного чутья люди считали, что животные ничего не чувствуют и суть только машины.

9. Таким образом, высказывания о существовании живых существ имеют свое особое, недоказуемое чувственным опытом основание. Его можно выразить в следующей формуле: «Мы существуем». Как ни просто и очевидно кажется это суждение, оно однако не может быть доказано. Некой особой симпатией, природу которой мы рассмотрим в дальнейшем, ты проникаешь в другое существо и вместе с ним изрекаешь: «Мы существуем». Такова общая формула сказывания о чужой жизни.

10. Посмотрим теперь, каков точный смысл слова «мы» и каков объем этого понятия. Подобно тому, как Декарт из самого факта своего философствования заключил, что он существует, так из факта нашего совместного философствования уже следует, что «мы существуем», причем «мы» имеет по крайней мере смысл «мы с тобой». И нетрудно заметить, что в этом «мы с тобой», которое положено в основу нашей философской беседы и не может быть у нас отнято, уже дано знание сущности понятия «мы». Объем этого понятия весьма широк. Все люди под него подходят, и все животные, и все растения, поскольку они хоть чуть-чуть чувствуют. Вообще по поводу всякого представшего нам живого существа мы можем сказать «мы». И это значит, что объем понятия «мы» совпадает с объемом понятия «живое».

11. Так «мы» при философском рассмотрении означает первоначально «мы с тобой», а потом — всю вселенную. По мере того, как это «мы» ширится, в него вкладывается все более богатое содержание; но по существу «мы с тобой» уже заключает все своеобразие отношения «мыйности». Однако от «я» даже к нашему первоначальному «мы» — непереходимая бездна. От «я существую» нет никакого рационального перехода к «мы существуем». Это значит, что нельзя иначе сказать «мы», как откровением Логоса…

12. Этого даже мало. Положение «мы существуем» первее положения «я существую». В самом деле, утверждение «я существую» смутно и неопределенно и в полноте своей не может быть доказано. Самое понятие «я» человек получает не из рассудка, а из ума, Логоса, через более богатое понятие «мы». Рационально дана мысль и противостоящий ей мир. Если можно сказать «я существую», то лишь поскольку я есмь мысль. Это можно пояснить такой схемой:

Не-мысль

существование

недостоверно.

Мысль

существование

достоверно.

Я

Как мысль

и как не-мысль.

13. «Я существую» не есть поэтому первое достоверное положение. Понятие «я» отличается большой смутностью. Даже значение его трудно определить, трудно понять, что именно в личности более всего является «я». Отсюда нескончаемые споры о значении этого понятия.

Наоборот, понятие «мы» вполне определенно. Существование «я» достоверно через две философских аксиомы: «мысль существует» и «мы существуем». Положение «я существую» основывается на этих двух истинах, ибо из них следует, что я несомненно существую, поскольку я вхожу в крут мысли и поскольку я вхожу в круг, обозначенный «мы», т. е. поскольку я есмь «один из нас». Достоверность «мы существуем» совсем, так сказать, другого цвета, чем «я существую».

Существование «я» можно как-то доказывать и как-то опровергать, но «мы существуем» нельзя доказывать и бесполезно опровергать. Юм выставил целый ряд доводов против существования «я»; он уверял, что в «я» нет никакого «я», а есть лишь пучок восприятий. Только это, по его словам, нам дано. Но в «мы» даже этого не дано; «мы» ни прямо, ни косвенно не есть предмет чувственного опыта или даже личного психического опыта. Это положение исходит из всеведения Логоса. Приняв его, человек уже через него утверждает и свое существование.

14. Здесь мы видим, между прочим, что философское сомнение имеет большое эвристическое значение, т. е. полезно для нахождения новых истин. Обычно нам не приходит в голову доказывать такие истины, как «я существую» или «мы существуем». Однако если в них усомниться и исследовать причины нашей веры в них, то открываются законы познания вселенной. Так теперь нам очевидно, что «мы существуем» либо ложь, либо видение ума. Чужое одушевление предстает как пример постижения истины не внешними чувствами и не рефлексией, т. е. размышлением над внешними чувствами, а через Логос — и однако истины настолько всеми признанной, что сомнение в ней будет сочтено безумием. И действительно, так и есть. Чужое одушевление есть первое видение ума, всем людям доступное. Это — простейшее и начальное постижение, но есть и более сложные, как то мы увидим впереди.

15. «Мы существуем», гласит первая аксиома природы. Мы — это совокупность всего живого. Это определение настолько точно, что может быть обращено: совокупность живого — это мы. Поэтому все, что не входит в число нас, есть неживое. Отсюда ясно, что для познания сущего мы должны познать всех нас и все, что вне нас.

16. Если мы — все живое, то можно сказать, что все живое распадается на множество личностей, ибо таков именно смысл слова «мы». Личностью мы условимся называть существо, входящее в число нас. Личность есть один из нас. Иного, более точного определения личности невозможно дать до основательного исследования. Но так как для наших исследований нам нужно иметь определение живого существа, то полезно ввести понятие отдельного жизненного центра, обозначив его словом «монада». Это слово образовано от греческого Monas, что значит единица. Его впервые ввел в употребление Лейбниц. (Термин «монада» введен в философию Пифагором, но понятие монады как отдельного жизненного центра, установлено Лейбницем.) Потом различные писатели делали попытки заменить его другими терминами; так Гербарт предлагал имя реалии, а Гартманн — динамиды. Однако В.Соловьев посоветовал не изменять старинного лейбницова термина, и мы последуем этому совету.

Понятие монады беднее понятия личности; оно именует отдельный жизненный центр, но личность не исчерпывается этим свойством. Однако поскольку дальнейшие определения личности нам неизвестны, мы будем пользоваться понятием монады, как фундаментом при изучении личности. Мы можем постепенно расширять его смысл новыми определениями, если таковые откроются в процессе исследования, до тех пор, пока не исчерпаем понятия личности, приобретая тем самым возможно полное познание о живом. Так мы удваиваем число сторон вписанного многоугольника, постепенно заполняя площадь круга.

17. Познание живого теперь сводится для нас к познанию монад. Поэтому нам нужно сейчас найти хотя бы предварительный закон познания монад. Все монады в чем-либо подобны друг другу, потому что именно подобие дает право на включение в число нас. Всякая монада подобна нам хотя бы в том что, способна к радости и страданию. Иначе говоря, всякая монада способна к некоторым переживаниям, к которым способны и мы. При этом важно следующее наблюдение: через истолкование телесных движений, мы не можем познавать в монадах иных переживаний, чем к каким способны сами. Это ясно из способа истолкования: наблюдая движение тел, мы догадываемся о состоянии души. Видя, что животное тяжело дышит, мы говорим, что оно испытывает усталость. Наблюдая, что кошка машет хвостом, мы полагаем, что она недовольна; а то же самое движение у собаки мы понимаем в обратном смысле. Эта чувственная символика есть и первый способ общения монад. В искусстве речи люди довели систему общения через символы до высокого совершенства.

18. Символ мы истолковываем помощью аналогии, подыскивая для него значение из собственного опыта. Приписывая другим монадам только такие переживания, к каким способны сами, мы познаем в других монадах те способности или силы, — эти слова равнозначущи, — которыми обладаем сами. Поэтому закон познания монад можно выразить так: монада знает другие монады лишь в отношении одинаковых сил. Хотя закон этот найден нами размышлением по поводу познания через аналогии, однако он обладает всеобщей значимостью, независимо от того, познает ли монада монаду через чувственную символику, или иным путем. В самом деле, пусть некоторая монада А обладает определенной силой, т. е. способностью, которой не обладает В. Тогда монада В если и может получить знание об этой силе, то только формальное, в виде утверждения о существовании чего-то неведомого. Для реального же знания, монада В должна хоть на мгновение пережить силу, как свою.

19. Познание монады по этим рассуждениям сводится к познанию ее способностей или сил. Но тогда встает вопрос: полное ли это познание? Может быть, в монаде есть еще что-нибудь, кроме сил? Обратившись к самонаблюдению, каждый из нас находит в себе понятие некоторого средоточия, к которому он относит все силы. Этот центр он полагает неизменным при смене сил и обозначает словом «я». Сущность такого центра, как было упомянуто выше, всегда представляла труднейшую задачу для философов. Некоторые, как например, Фихте, считали этот центр лишь суммой сил; другие просто считали его удобной фикцией. Были и более сложные учения. Здесь мы не станем вдаваться в исследование о «я», так как еще не дошло до того дело, но заметим, что монада немыслима без такого, — хотя бы идеального, т. е. чисто мысленного, — центра, так как иначе нет основания объединять ряд сил, как относящихся к одной монаде. Понятие этого центра заключено в самом понятии монады, ибо только благодаря ему она есть определенная единица, остающаяся тождественной самой себе при смене своих сил. Поэтому-то и самая монада может быть определена, как живой центр сил.

20. Сознаваемые каждым из нас представления локализуются в пространстве, которое по отношению к ним является средой. В этой среде не только располагаются вещи, но к ней также мы относим слышимые звуки, запахи, относительно нее определяем свои действия. Всякая монада, поскольку она познает другие монады символически, имеет среду. Нет надобности, чтобы эта среда была сходна с моей или твоей, даже более того, мы вообще ничего не знаем о чужой среде. Возможны среды разных видов и разных совершенств. Впоследствии мы увидим, что всякая монада имеет среду, т. е. область символов, через которые она познает другие монады; пока же ясно, что по крайней мере многие монады имеют среды и несомненно все могут иметь.

Также удобно нам, будет отложить решение вопроса о том, соответствует ли число сред числу монад или возможно, что одна среда имеет более одного центра, иначе говоря, одна среда как бы окружает несколько монад, — потому что то, или иное решение не повлияет на ход рассуждений. Если бы даже все монады имели одну общую среду, то это было бы все равно, как если бы каждая имела свою среду, причем все были бы одинаковы и лишь отличны точкой зрения.

21. Мы различили в живом множественность монад, а в каждой монаде различили центр и силы. Теперь мы опознали в живом известное положительное содержание, в отношении которого возможно дальнейшее исследование. Предстоит найти путь к исследованию неживого, для чего надо найти какие-либо положительные определения его. В этом может помочь различение понятий субъекта и объекта. Монада есть субъект своих переживаний. Неживое же не может быть субъектом, так как в понятие субъекта включено определение «живой». Неживое есть не-субъект. Но не-субъект непременно должен быть чьим-либо объектом, так как даже уже простым полаганием его в качестве особого сущего, не тождественного ничему из известного нам, мы предполагаем, что это сущее есть объект нашего знания. Как бы мало ни было знание, оно все же сказывает нечто о своем объекте, хотя бы то, что он существует и непознаваем. Таким образом, раз уже я говорю о неживом, оно есть мой объект. Этого не надо понимать в том смысле, что неживое есть исключительно объект и не может существовать независимо от мыслящего его субъекта. Это означает только то, что все неживое, поскольку кто-либо о нем мыслит или говорит, т. е. вообще указывает на него, есть его объект.

22. При этом заметь, что монада может быть нашим объектом, но монада кроме того есть субъект, лишь для других монад она — объект. Неживое же, хотя и может войти в чье-либо поле знания и стать объектом, но никак не может стать субъектом. Благодаря этому определению нетрудно заметить, что к неживому принадлежат среды монад, так как они суть совокупности представлений, а представления не живы. Слово «среда» здесь употреблено в широком смысле, не только, как пространство, но и как все, что в нем обретается и к нему относится. Значит, для тебя средой будет в данное мгновение обстановка, в которой ты находишься, и эта книга, которую ты держишь в руках, и все доносящиеся к тебе звуки, запахи, дуновения тепла или холода. Но не будут средою твои мысли и чувства, так же как и мысли и чувства всех тех существ, которые ты познаешь через совокупность символов, каковой является среда.

23. Теперь надо установить, исчерпывает ли область неживого средами монад, или она содержит и не-среды. Так как среды суть совокупности всех чувственных представлений, то, если нечто неживое не входит в среду, оно очевидно есть некий чистый объект, лишенный всяких чувственных качеств. В случае, если таковой существует, открываются две возможности: либо он способен действовать на монады, либо не способен. Рассмотрим обе возможности отдельно. Первая при ближайшем рассмотрении отпадает, так как можно считать очевидным, что нечто, не имеющее с другим ничего общего, не может и действовать на него. Поэтому остается думать, что непредставляемое неживое не может действовать на монады. Но в таком случае, оно совершенно неинтересно для нас, так как не имеет никакого отношения ко вселенскому спасению, ни положительного, ни отрицательного. Познание таких объектов, если предположить их существование, — а мы не имеем к тому никаких данных, — явилось бы пустым любопытством. Они безразличны для нас и потому должны быть исключены из рассмотрения. Конечно, мыслимо существование хоть целых миров неведомых сущностей, не вмешивающихся в жизнь живых существ. Но поскольку эти сущности, с одной стороны, не причиняют живым существам страдания, и, с другой стороны, не могут служить для них спасительным пристанищем, мы должны полагать их несуществующими. Предмет, лишенный всяких чувственных качеств и не имеющий своей жизни, практически неотличим от чистого ничто. Если мы рассуждаем об этом, то лишь из стремления к философской добросовестности, чтобы не оставить неясных мест в пути мысли. Итак, мы имеем право признать, что не существует ничего, кроме живых центров сил или монад и неживых сред, в которых даются символы монад. Основание достоверности существования первых выражается в формуле «мы существуем», что же касается до вторых, то удобнее будет вышеприведенную слишком общую формулу «нечто данное моему сознанию существует» заменить формулой «мои представления существуют».