– Вы не знаете, для чего нам, женщинам, дается воскресенье? – И она показала на свой ковер, на чужое белье на веревках.
– Я, например, иду гулять, – ответила Оксана Михайловна. – Выкиньте свой палас и идемте…
Невропатолог смотрела на Оксану Михайловну – свежую, подтянутую, бодрую – и придумывала ответ. Самый близкий и самый точный был бы такой: «Хорошо вам, старой деве… А мой муж уют ценит. А какой уют без ковра?»
Ответила же невропатолог элегантно:
– Гуляйте на здоровье, Оксана Михайловна, вы детям нашим нужна сильная. На вас школа держится.
Невропатолог посмотрела ей вслед и отметила, какая у Оксаны Михайловны прямая спина, а вот ноги дрябловаты. Есть разная последовательность старения. У кого она начинается с лица, у кого с живота, у кого с ног… У Оксаны подсыхают лодыжки.
Невропатолог шмякнула по ковру выбивалкой, глотнула родной домашней пыли и успокоилась.
Оксана же Михайловна поднялась на косогор и села на камень, который считала своим. Она действительно стала быстро уставать. Раньше ей ничего не стоило взбежать на любую высоту, а сейчас першило в горле и сердце билось, как будто его раскачали.
Думалось ей о разном. О том, что «баушка» совсем слаба, и хоть бюллетень она не берет и в школу приходит, все равно все вопросы решает она, Оксана Михайловна.
Школа с горы кажется серенькой коробочкой. И видно, как к ней просто вплотную прижался шарик цирка. В горсовете Оксана Михайловна видела перспективный план перестройки города. Там цирк совсем в другом месте, громадное строение-сомбреро, по типу сочинского. А старый цирк просто снесут… Но когда это еще будет – цирк-сомбреро… Наверное, когда она уйдет на пенсию. А это еще не так скоро…
Недавно «баушка» сказала:
– Как Ирочка Полякова похорошела!
Оксана Михайловна потеряла дар речи. То есть?! Все ведь наоборот!
– Ну, знаете… – сказала она и посмотрела на «баушку» так, что та махнула на нее рукой.
– Фу! Как нехорошо вы смотрите! Но я повторю вам: девочка похорошела, потому что страдает… Слава богу, она сошла, наконец, с плаката… Я выдам ей премию за первую в жизни двойку.
Оксане Михайловне хотелось крикнуть: «Товарищи! Посмотрите! Нужны ли еще аргументы?»
Сидя на камне, она еще раз испытала этот свой испепеляющий гнев. «То-ва-ри-щи!»
С камня ей хорошо было видно, как кто-то подымался наверх. Она не взяла очки, поэтому не могла разобрать, кто. Видела: человек, заметив ее, остановился и пошел в сторону. Еще немного, и совсем скрылся.
15
Они шли втроем и молчали. Ира, Саша и Мишка.
– Пошли в кино? – предложил Мишка.
– Между прочим, – сказала Ира, – вешалку надо было бы починить. У них же нет в доме мужчины.
– А я что? Против? – ответил Мишка. – Я сегодня же… Потом… Пусть повисит чуток на одном гвозде…
И он засмеялся, приглашая их похохотать над висящей на одном гвозде вешалкой. Но никто не засмеялся.
– Ира права, – сказал вдруг Саша. – Ты сейчас не можешь, а у меня как раз есть время… Я починю… Раз у нее есть алебастр, это пара пустяков. Пока, ребята, а? Я пойду?
И он пошел, а потом даже почему-то побежал.
– Иди! – тускло, тихо, равнодушно и будто только себе сказала Ира. И повторила: – Иди, иди…
– Ты возьми толстый шуруп! – кричал вслед Мишка. – И найди крепкую деревяшку…
Но Саша уже убежал, а Мишка, не веря тому, что он все-таки остался вдвоем с Ирой, запрокинул голову и закричал, как очень горластая развеселившаяся птица. Вот так взял да и закричал.
– Громче можешь? – спросила Ира.
– Могу! – радостно ответил Мишка и закричал еще громче.
– Кретин! – сказала она ему четко и тоже громко. – Кретин! Идиот! Чтоб ты сдох!
Из дневника Лены Шубниковой
Я шла по дороге в синей юбке, белой кофте, галстуке и испанке. Он подошел ко мне и сказал: «Можно я пойду рядом в ногу?» И пошел. В ногу. Потом сказал: «Смотрите, как это у нас ладно получается, а если еще и запеть…» Дошли до дома. Он снял линялую джинсовую кепочку. «Володя Скворцов, девятнадцать лет, студент». И повернулся спиной. На стройотрядовской куртке было написано: «Автодорожник». Я назвала себя. «Как вы замечательно говорите», – засмеялся он. А я так растерялась, что забыла сказать важное: мне уже двадцать два! Двадцать два, а не девятнадцать.
Не много же мне, оказывается, надо! Я весь день думаю об этом Володе.
Проводим «День защиты природы». Даже поплакали. Доконали малыши. Они с таким горем рассказывали о выброшенных котятах, о сломанных березах, о затоптанных клумбах. Так, как видят маленькие, не видит никто. Потом это куда-то враз исчезает. Дети органически не способны оправдать зло.
Почему взросление убивает искренность и доброту? Когда начинается цинизм? И почему он начинается? С какого слова? Поступка?
Я думаю, что даже у таких удивительных педагогов, как Корчак и Сухомлинский, вырастали и плохие люди. В воспитании всегда много надежды, а гарантий нет… Мои маленькие! Будьте хорошими!
В десятом классе распространяла билеты на спектакль, о котором все газеты написали, что он никуда не годится. Такое стыдное дело! Шуточки и реплики – будь здоров! Я должна была на них гневно реагировать, но не могла. В сущности, этими дурацкими билетами я давала повод издеваться. Нельзя такие вещи делать! Нельзя плохое выдавать за хорошее, ненужное за нужное. Выручил Саша Величко. Он взял сразу пять билетов со словами: «Надо выручить братьев-артистов!» Тут же вскочила Ира Полякова. У Миши Катаева не оказалось денег. Я ему дала взаймы. Он так покраснел, так сцепил зубы…
Проблема «денег в кармане». Все очень сложно. Одни старательно прячут в пеналы двадцать – тридцать копеек. У других в книжках мятые рубли и даже трешки. Как же не видеть, что это подчас больше влияет на отношения, чем что другое?
Мне безумно было жалко Катаева. Величко взял пять билетов, а Мишка не смог наскрести на один. И все это на глазах Иры Поляковой.
Шура Одинцова испепелила меня взглядом и спросила:
– А учителя сколько билетов взяли на эту халтуру?
Мне было гадко. Учителя сопротивлялись точно так же. Газеты прочли, да и из знакомых уже кто-то видел. А. С. решила вопрос: сама купила все билеты. А один Оксана. Думаю, именно она одна из всех будет в театре.
Представляю пустой зал и бездарный спектакль, который играют для Оксаны.
Театр одного зрителя.
16
Шурка занималась странным делом. Она распахнула дверцы у шкафов и выдвинула все ящики. Сначала это ей нужно было, чтобы пристроить упавшие с вешалки вещи, а потом она забыла, что хотела делать, и сидела в вывернутой наизнанку квартире, сидела и думала.
Она думала о Саше, не подозревая, что тот стоит сейчас на ступеньках у нее под дверью и тоже думает о ней. Наверное, на каком-то более тонком уровне существования их мысли встречались и, может, даже как-то общались между собой, не исключено, что они даже могли бы договориться, не будь они так привязаны к своим растерянным и страдающим хозяевам.
Шурке никто еще не объяснялся в любви. Когда она была влюблена в физика, она представляла, как бы это могло быть. На выпускном вечере он подошел бы к ней и сказал: «Шурочка! Я не хотел бы вас потерять во времени и пространстве…»
Эту фразу она услышала в одном телевизионном спектакле. Там ее говорил пожилой военный врач тоненькой медицинской сестре. Сестра подымала к небу большие, круглые, как у совы, глаза и отвечала тонко и, имелось в виду, умно: она не вещь, которую можно в пространстве и времени потерять. Шурке нравилась драматическая ситуация – разница в возрасте, положении, – поэтому, забыв напрочь, что там было потом у старого военного и молодой сестры, фразу она запомнила мертво. Правда, слово «любовь» как-то не помещалось в будущий разговор с физиком. Но оно должно было возникнуть потом, в конце всех сложных перипетий, которые ей предстояло пережить.
Тут же… Тут же ей это слово сказали сразу… Ее спросили: «Что я должен сделать, чтобы ты мне сказала «да»?» Шурка искала в себе ответ на этот вопрос, потому что сердце ее было теперь свободно от физика, но именно с сердцем происходили странные вещи. Оно отторгало Сашу с такой силой, что Шурка вынуждена была сказать вслух, что оно у нее свинячье.
Саша – хороший, хороший, хороший, он, может, самый лучший из всех мальчишек, которых она знала. И может, когда-нибудь, потом, через много лет, она и могла бы ему сказать: «Я не хотела бы вас потерять во времени и пространстве». Но сейчас – нет! нет! нет! и нет! И какое он имел право говорить ей то, о чем она его не просила? Не нужен он ей, не нужен! Пусть уезжает со своим цирком. И вообще! Может, у него в каждом городе по дуре-девчонке… Видела она циркачей и раньше. Про них ей рассказывали такие истории!
Шурка врала себе, никто ничего ей не рассказывал, просто вспомнилась история про одного заезжего артиста из эстрадного оркестра, обольстившего девочку из соседней школы пением громким и пронзительным. Была в газете морально-журящая статья с таинственными инициалами, а город всех героев не по фамилии – в лицо знал. Шурка ругнулась про себя за то, что возводит на Сашу напраслину, тогда как дело не в нем – в ней. Пусть он ей никогда больше ничего не говорит. Никогда, никогда, никогда. Ей будет жалко сказать ему правду, и она из жалости или от смущения ляпнет ему не то, что думает, и получится вранье и каша. Никакого разговора между ними не было. Так она будет себя вести. И все! И точка! Ариведерчи. Гудбай. До свидания.
Шурка пошла задвигать ящики, а вот возле зеркала шифоньера неожиданно остановилась. Случилась странная вещь: она себе очень понравилась. Она даже удивилась, что после всей этой дурацкой истории и того, что она даже слегка поревела, на нее сейчас смотрела красивая девочка, которая и была ею и не была. Шурка даже рукой провела по лицу, не доверяя глазам. Нет, это все-таки была она, Шурка!
«Здрассьте!» – сказала себе она.
Красивая девочка ответила тем же. И тут Шурка убедилась, насколько проще жизнь у красивых. Она сразу успокоилась. Красивые могут себе позволить не любить кого угодно. Но эта ее мысль притащила за собой детского друга Мишку. Он ворвался в ее эгоистические размышления о праве красивых отвергать, и Шурка сразу вспомнила остальное. Как пришла Ира, как влетел Мишка, какие они были запыхавшиеся, будто бежали наперегонки. Дурачок Мишка, ну что сделать, чтобы ты не бегал за Иркой, ну что? Вот вешалку оборвала, лишь бы ты остался. Ушел. Хочешь, дом подожгу? Ей снова захотелось зареветь от непонятной тоски, от какой-то сосущей жалости, ей захотелось вернуться в общее с ним детство и расти с Мишкой вместе, не предавая его в пятом классе. И еще ей захотелось, чтоб Мишка увидел, что она красивая. Не хуже Ирки. Шурка снова посмотрела в зеркало и нашла себя прежнюю, утреннюю, без красоты. Она даже рот раскрыла от удивления и та – в зеркале – сделала то же. Две лохматые девчонки с недоумением смотрели друг на друга, ничего не понимая в законах отражения.
От такой путаницы с самой собой Шурка разозлилась, пошла в кладовку, нашла длинный и толстый шуруп и стала при помощи молотка, клея и пластилина приспосабливать вешалку.
…Саша сидел на ступеньках и слушал стук. Но он знал, что не войдет к ней. Ведь она просила остаться Мишку. Это тот самый случай, когда нельзя одного человека заменить другим. Тот самый случай…
«Понимаешь, – говорила Марта, – в хорошем цирковом номере у каждого всегда свое место. Так и в любом деле. Каждый хорош там, где он умелец. Да и вообще это закон человеческого общения. Если я с тобой разговариваю на эту тему, это не значит, что я могу об этом со всеми. Терпеть не могу взаимозаменяемость… Ненавижу… Каждый человек в чем-то незаменим… Даже плохой… Может, плохой нужен как раз для того, чтобы мы осознали, как дурно им быть? Не фыркай! Плохих так много, что просто хочется найти этому оправдание!» Бабушка Марта смеется, и он смеется. Когда они вдвоем, они разговаривают и смеются, смеются и разговаривают…
Мама Саши умерла так давно, что он просто не знает, какой она была. Он знает и любит Ляльку, вторую папину жену. Лялька – хорошая бестолковая женщина. Но бестолковая она только в житейских делах, а на работе лучше нее никого в аттракционе нет. Она папина удача. Она папин выигрышный билет. К Саше Лялька относится замечательно, да и попробовала бы она иначе, если рядом Марта. Когда умерла Люся, Марта еще работала в номере. Она-то и привела Ляльку из какой-то самодеятельности. Марта и Лялька в четыре руки занимались с маленьким Сашей, а потом то, что случилось у Ляльки с папой, стало казаться естественным и закономерным. Марта же не только не возражала против женитьбы зятя, а была даже рада. Всю же Лялькину бестолковость – не отличает перловку от риса, покупает двести граммов сахара, но четыре пачки соли, просит в магазине отрезать у битой курицы крылья, голову и лапы, вызывая у очереди совершенно естественный гнев, – так вот всю бестолковость бабушка отодвинула в сторону, взяв на себя быт, а Ляльке оставила цирк. Саша между ними, и ему хорошо. Вечером на арене он каждый раз, уже много лет, замирает, когда Лялька и папа творят чудеса, а дома, то бишь в гостинице, он ест Мартины тайком разогретые блины и слушает историю про то, как однажды Марта «словно с тобой» разговаривала с человеком из другого мира. Он материализовался на балконе, где она—ты представляешь? – вешала нижнее белье, и сказал, что пора ей уходить из аттракциона. «Это еще почему?»—возмутилась Марта, пренебрегая самим фактом появления на перильцах худощавого смугловатого господина, от которого пахло прохладой. «Оставить номер?» – и Марта сказала ему: «Кыш!» Незнакомец исчез, а вечером у Марты закружилась голова, и она упала лицом прямо в соединенные зеркала, не успев испугаться и смеясь неимоверному количеству отражений самой себя.
Это был микроинсульт.
Марта ушла тогда из аттракциона, но продолжала ездить с цирком. Ревмокардит Саша лечил подряд в трех городах: замечательно помогло. Но сейчас, стоя у Шуркиной двери, Саша почувствовал, какое у него сердце: большое, бесформенное, фиолетовог цвета, оно норовит уйти с отведенного ему места, требуя самостоятельности вплоть до отделения. И стучит оно в такт Шуркиному молотку. Как будто сердце загоняют в выщербленную бетонную стену вместо деревянной пробки для большого длинного шурупа.
Сердце великолепно входит в стену. Как будто там ему и место.
17
Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!» Мишка шел, слова эти шли рядом, множились, окружали, определяли темп шагу: «Чтоб-ты-сдох, раз-два-три… Чтоб-ты-сдох, раз-два-три…» Почему он не сдох в детстве?
Мама любит рассказывать, как он болел. Какая-то навязчивая тема. Как головку не держал… Как на ножки не становился… Какой он весь истыканный шприцами, какой отсосанный банками… Мама рассказывает и смеется, теперь особенно часто смеется… А ведь ему надо было умереть… Неужели она не могла понять, что если так у него все было плохо, то надо было его бросить, бросить, а не тащить в жизнь, где ему скажут: «Чтоб-ты-сдох!» Потому что сейчас он понимает: у него все равно нет другого выхода, жизнь в нем кончилась. Это истыканное, нафаршированное антибиотиками и сульфамидами тело идет сейчас по улице, его даже сложно будет убить, такое оно сейчас вылеченное, но ведь зачем оно ему?
А Марина перешивала себе платья. В старом мамином узле оказалось много стоящих тряпок. Бархатный костюмчик, вытертый на локтях и сзади. Долой длинные рукава! Поворачиваем юбку на девяносто градусов, убираем потертость в швы! А сколько у мамы оказалось кружев! Обшить ими черное платье, как в последнем журнале мод, и шагай на коктейль, если позовут. Хуже было с обувью. У мамы была маленькая нога. Но Марина обежала все дешевые распродажи, нашла черные туфли на хорошем каблучке на все случаи жизни. И сейчас она строчила и пела эту модную песню про рыбку и три желанья:
Услышала, как пришел Мишка.
– Сейчас будем обедать! – закричала ему.
Перекусив нитку, она пошла на кухню разогревать суп и котлеты. Сын сидел в прихожей на деревянной табуретке, опустив длинные руки почти к самому полу.
– Ты чего? – удивилась она.
– У нас нет водки? – спросил он.
Она умела все. Делать уколы подкожно, внутримышечно и даже внутривенно. Она знала, как массировать сыну ступни, чтоб у него прошла головная боль. Она наизусть помнила, какое из тысячи лекарств давать до, а какое после еды. Она знала целебные свойства уксуса, корок от граната, ореховых перегородок, это уже не говоря про разные мумие и элеутерококки. Все знала, все умела, все помнила. Она захватывала пипеткой точное количество капель – можно было не перепроверять. Она на глазок определяла вес учебников, потому что ему нельзя было носить тяжести. Она научилась разрезать их на части и переплетать, чтобы он не надорвался.
Водка всегда была у нее в доме. Потому что она верила в силу водочных компрессов.
– Что с тобой? – закричала она и кинулась сыну почти в ноги, хватая за несчастно повисшие длинные руки.
– Почему я не сдох? – спросил он ее. – Почему я не сдох?
Марина шла к бывшему мужу. Шла по старинке, без предварительной договоренности, без предупреждающего звонка. Она даже не знала, есть у него телефон или нет. Надо было – и шла. Почему-то не имело значения существование его жены и рыжих здоровых мальчишек. Как будто часть времени провалилась в щель, и лицом к лицу остались день сегодняшний и тот самый, когда он бросал в чемодан свои рубашки и кричал:
– Я же тебе не нужен! Не нужен! Ты и сейчас не видишь, что я делаю! Я ухожу, понимаешь, ухожу!
– Уходи! – сказала тогда она, держа уснувшего больного Мишку на руках. – Только уходи тихо, он уснул.
– Я все понимаю, – уже тихо говорил он, – все! Больной ребенок – это больной ребенок. Мне его тоже жалко, он все-таки и мой сын. Но пойми же! Кроме больной жизни, есть жизнь здоровая, нормальная… Ты понимаешь это?
– А тебе не стыдно быть здоровым, когда он болен? – спросила она.
Он так хлопнул кулаками по коленям, что у него упали с руки часы и громко брякнулись об пол.
– Ш-ш-ш! – зашипела она, а он стал шарить рукой по полу…
…У Мишки такие же длинные, как у него, руки… Такие же… И кулаки такие же… головастые. Они так похожи теперь, отец и сын, и во всем времени осталась только эта их похожесть, давшая ей право идти сейчас к бывшему мужу без звонка, по старинке.
…Его рыжие дети возились в коридоре с велосипедом. Пришлось перешагивать через спицы, через снятый руль. Колес было три… И почему-то сразу сообразилось – тандем. Краснощекие дети бывшего мужа ездят в паре, в затылок друг другу.
Вошла женщина в туго застегнутом халате. Она прошла мимо Марины, потрогала рукой подоконник, как будто у нее возникло сомнение, на месте ли он, не упал ли ненароком за окошко, мало ли что случается с этими современными подоконниками.
– Ну что? – спросил бывший муж. – Что случилось?
Тогда, когда он уходил, он сказал – по первому зову. Всегда. В любой ситуации… Она должна помнить… Деньги – это мура… Это безусловно… Он про другое. Про зов. Получилось, что не было ситуации. Получилось, что ей от него нужны были только деньги. Никогда никакого зова. Один раз встретились, и он тогда похвастался здоровьем своих огненных мальчишек. Мишка же, умница, лишних вопросов не задавал. Знал: папа с мамой разошлись по-хорошему. Мало ли такого в жизни? Не приставал: «Хочу увидеть отца» – прочее. Сама сказала: «Посмотри, пожалуйства, это твой отец. На фотографии. Нравится?..» «Ничего…» «Узнаешь на улице?» «Ты же знаешь мои глаза». Вот-вот, плохое зрение в этом случае вроде бы даже было благом…
– Ну, что случилось?
Как же он ее торопил. А ей, наоборот, хотелось сидеть и вспоминать – тоже нашла время! – но раз в жизни человек имеет право затормозиться даже в неположенном месте?
Женщина в тугом халате потрогала стену. Может, она ждала землетрясения и сейчас проверяла, выдержит ли стена? Потрогала и вышла.
Рассказ у Марины получился глупым. Мишка влюбился. Девочка сказала ему, чтоб он сдох. Он пришел и попросил водки. И все.
– И все? – спросил бывший муж. – Нет, все?
– Ты бы видел, – стала оправдываться Марина. – Понимаешь, тут ему нужен мужской совет… Я не знаю, как это бывает у вас… Но не давать же пить!
– Можно и дать, – вяло как-то сказал бывший муж. – Мужик ведь… Номера!.. С больным знаешь, как, со здоровым – нет.
Он смотрел на нее ненавидяще, а она не могла понять, почему. Она застряла на этой своей мысли, что имеет право на один его отцовский совет в жизни.
– Нет, серьезно! – продолжал он. – Что ты от меня хочешь? Ну, попал бы он в милицию, что ли?.. Ну, побил бы кого… Украл… Ну, напился… А то ведь пришел, как паинька, спросил вежливо: «Водка есть?» «Есть, – сказала бы умная мать, – садись, дам». Выпил бы и уснул. После поговорили бы.
Он встал.
Поделиться книгой: