– За что? – спросил Саша.

– За все! – ответила Шурка.

Он посмотрел на нее внимательно.

Обхватив колени руками, она смотрела так напряженно, будто боялась кого-то проглядеть. Она повернула к Саше голову, и он увидел ее глаза. Они были серые, печальные и ждущие. А подбородок у нее был круглый, с ямочкой посредине. Ему захотелось провести по нему пальцем. Он даже поднял руку.

– Счастливые вы, циркачи! – сказала она. – Вы бродячие. А меня тут закопали… И надпись написали…

– У попа была собака? – засмеялся Саша.

– И он ее убил! – с чувством ответила Шурка.

Теперь ему хотелось ее обнять.

В школе все выглядело так. Шурка смотрела на Мишку. Смотрела сурово, грызя кончик воротника форменного платья. «Какой дурак!» Сидит так, чтобы видеть только Иру. Для этого ему надо садиться на вторую парту, тогда как остальные мальчишки сзади. Но ему это все равно, он готов сесть куда угодно, чтобы только беспрепятственно пялиться, пялиться, пялиться… Стоит красотке повести плечиком, и Мишка заерзает, стоит той улыбнуться, дурачок хохочет, как от щекотки. Весь мир он воспринимает через нее. Ей жарко – ему жарко, она ежится – он уже посинел. Ей, Шурке, иногда хочется подойти и развернуть его на сто восемьдесят градусов. Сказать: «Посмотри, с другой стороны тоже какая-никакая жизнь». Она ему как-то написала записку: «Ты триста семьдесят шестой!» «Это где я такой?» – спросил он. «У Ирки», – ответила она. Он прочел и засмеялся. И написал крупно: «Не имеет значения». Она не понимала. Могла же она сразу «покончить с физиком», когда узнала, что стоит в очереди, как за хрусталем. «Чтобы и я!» – возмутилось тогда все в ней. В Мишке не возмутилось. Ему безразлично, сколько их сушеных на килограмм. А это не может быть безразлично! Не может! Не может! Не может! И Шурка глотала кислые форменные нитки, ей было противно, хотелось ударить по чему-нибудь бьющемуся, например, по этим красивым Мишкиным очкам. Неужели его вылечили для того, чтобы он стал дураком?

…Иру корежило от этого сияющего Мишкиного взгляда. «Вот нехотя с ума свела», – повторяла она про себя. Прилип так прилип! И теперь его мама стала попадаться ей почему-то на дороге. «Ах, Ирочка!» Ира старается сидеть так, чтобы его не видеть. Это трудно, Мишка выбрал оптимальную позицию. А вот Саша сидит плохо, он сидит к ней в профиль. Ира считает до десяти, до пятидесяти, ждет, когда Саша повернется к ней. Почему он не чувствует ее взгляд? Она читала про биополе. Она знает, что есть вокруг человека и в нем самом некая энергия, которая, как всякая энергия, многое может. Если ее сконцентрированно направить… Она направляет, ей не надо для этого никаких особых усилий, потому что у всех ее чувств и так есть только один путь. Но Саша поворачивается к ней редко. И лицо, когда он на нее смотрит, странное… Как будто он удивлен, но удивлен не радостно, а печально… И тогда она ему улыбается весело, чтоб он понял, что ему от нее – только радость, что его печаль – недоразумение, и он ей улыбается в ответ опять же не радостно – виновато. Но так как сам его взгляд – уже счастье, то анализировать тонкости не хочется. Просто счастье у нее получается чуть-чуть печальным, но это тоже прекрасно. В истинной любви всегда есть печаль. Это она где-то читала. Какой-то писатель говорил, что любовь – это всегда страх потери… Ей хочется думать: Саша на нее смотрит так потому, что ему скоро уезжать. Он ведь еще не знает, что она решила ехать за ним… Эту идею подсказал ей Сашин же отец. Он увидел Иру и сказал: «Ба! Какая прелесть! Хотите у нас работать? Я буду вас материализовать из ничего». Они посмеялись, но Ира это запомнила. Она готова выходить из складывающихся ящиков, готова к сжиганию, распылению, к чему угодно… Саша поворачивает к ней печальное лицо, и она шепчет ему одними губами: «Я поеду с вами». У него хмурятся брови – он не понимает. Правду говорит ее мама: в чем-то мужчины туповаты… Она смеется и пишет на обложке физики: «Князь серебряный», «Князь серебряный»…

…А Саша смотрит на Шуркин затылок. Черненькая резинка скрутила легкие Шуркины волосы в небрежный пучок. Он ее спросил: «Почему ты не любишь город?» «Город – скопище», – ответила она. «Скопище чего?» – спросил он. «Всего!» «А деревня?» «Не лови меня на слове! – закричала она. – Я не жила в деревне, не знаю… Наверное, и она скопище. Но ты заметил, что в последнее время люди не стыдятся быть плохими, стыдятся быть хорошими?» «Не заметил, – ответил он. – По-моему, ты ошибаешься…» «Как же, как же! – засмеялась она. – Порядочность давно ходит в дурах…» «Нет, – сказал он. – Я с тобой не согласен».

Как она на него посмотрела! Ему этого никогда не забыть: с такой надеждой, с такой страстью, чтоб он был прав! Другая расшиблась бы в лепешку, перечисляя пороки скопища – трудно разве? А эта, клеймящая, с надеждой ждала опровержения…

И тогда он с ходу «придумал» этот закон. Закон притяжения превращений. Люди видят то, что хотят. Какой поверну кран, такая польется вода. Для воров мир – история воровства. Для человека больного мир – длинная история болезни. Добрый нанизывает, как бублики, историю добрых поступков, и они у него, как те же бублики, всегда горячие, свежие, сиюминутные. Человек – заряженная частица… Он притягивает определенный заряд, определенную жизнь. Это просто-напросто физика.

– Здрассьте! – сказала Шурка. – Какой глупый закон.

– Нет! – закричал Саша. – Нет! Мир – мои глаза и сердце…

– Идеализм? – робко спросила Шурка. – Мир же сам по себе… Или как?

– Сам по себе… Всякий… Любой… Разный… Многообразный. Я же выбираю тот, который мне нужен…

– А тот мир, что остался, который тебе не нужен? – Шурка смотрит, Шурка ждет ответа… – Куда его?

– Его надо превратить в тот, который тебе нужен… Постепенно…

– Ерунда!—сказала Шурка. – Кругом вранье…

– А ты не ври! – закричал он. – И я не буду. Может, еще кто найдется.

– Возьмите меня в компанию, – сказала Марта. Трое неврущих смеялись на косогоре. Саша тогда вдруг ощутил, что смотрит на все это как бы со стороны. И видит Марту, запрокинувшую к небу голову. Прищурилась и разглядывает что-то в вышине, а взгляд у нее, будто она не в далёко смотрит, а в микроскоп. А Шурка, наоборот, уставилась на носки кед, а смотрит отрешенно, потусторонне. Саша же – между ними, руками разводит, лопочет что-то…

– Чепуха! – сказала Шурка. – Что могут сделать трое неврущих?

Ему очень захотелось сделать для нее что-нибудь очень хорошее. Но он не знал, что. Тогда он встал на руки и пошел вниз, с горы, к городу, на руках. Он знал, что упадет скоро, что его ненадолго хватит, но он шел и шел и сам удивлялся, что все еще идет. И снова видел себя со стороны – глупо ведь, и нет в такой ходьбе смысла, но он продолжал идти, потому что уверовал: так вот, на руках с горы, ему к этой девочке ближе всего. Глядя на стянутый на Шуркином затылке пучок волос, он понял, что готов для нее на все…

…Оксана Михайловна видела их всех вместе и каждого в отдельности. Развернувшегося к доске спиной Мишку, нахмуренную Шурку, этого циркача, который смотрит не в ту сторону, где его взгляда ждут, и потерянную, самую лучшую девочку в городе, к которой Оксана Михайловна подходит, чтобы легонько, ласково тронуть за плечо. На учебнике написано «Князь серебряный». Ну, конечно, она помнит тот день, как он, блестящий, бежал к ним из цирка. Ах, спасать надо девочку, спасать! Оксана Михайловна следит за Мишкой. «Ну! – побуждает она его мысленно. – Куда же ты смотришь? Да за такую девочку драться надо, понимаешь, драться!»

Оксана Михайловна в этот энергичный глагол вкладывает совсем другое содержание – не грубое физическое действо, а моральную битву… Битву не кулаков – характеров. Но у этого дурашки Мишки такое сентиментальное лицо. Не юноша – Чебурашка.

Скорее бы уехал цирк. Опять ветер с его стороны. И Путти временами трубит какую-то свою правду. Иру она не даст в обиду. Она-то, Оксана Михайловна, не Чебурашка.

13

Шурка стояла в очереди за картошкой, магазине пахло сыростью и гнилью, продавщица с какой-то веселой наглость подкладывала всем в миску осклизлые клубни, приглашая недовольных на свое место и объясняя, что они не на базаре, а «в магазине, где бери, что дают». Шурка выращивала в себе добро по Сашиному закону, потому что ей давно на самом деле хотелось другого: стащить с продавщицы высокий взбитый парик, под которым Шурка ясно представляя себе давно не мытые свалявшиеся волосы. Шура думала, что, опростоволосившись, продавщица стала бы жалкой и сравнялась бы с ними, с людьми из очереди, и, может быть, стала бы вести себя иначе? Но стаскивание парика – хулиганство, а Саша же советует «притягивать добро добром».

Тогда Шурка представила, что у продавщицы больной ребенок, безнадежно больной. Полиомиелитом или туберкулезом. Она вглядывалась в ее лицо, ища на нем скрытое от всех страдание и горе. Шурка так ясно видела этого бедного, обреченного малыша, что у нее запершило в горле.

– Ну, чего уставилась? – спросила ее продавщица.

– Здравствуйте! – сказала ей Шурка. – Как здоровье вашего сына?

– Гвозди им заколачивать, моим сыном, – ответила продавщица. – А ты его откуда знаешь?

В миску для Шурки летели ровненькие, чисьые картофелины, продавщица не поленилась даже ворохнуть лопатой кучу, чтоб найти что получше, напоследок она достала откуда-то из-под прилавка громадную картофелину, похожую на куклу-неваляшку.

– Это тебе по знакомству на память, – сказала продавщица.

– Спасибо, – ответила Шурка.

Она шла и смеялась над тем, как ее придуманное «добро» притянуло вполне реальную хорошую картошку. Она расскажет об этом Саше, пусть анализирует ситуацию. Он ждал ее у дома. В общем, она не удивилась. С тех пор, как она показала им город, Саша бегает за ней. Приятно, конечно, он хороший мальчишка. Только ей он не нужен. Шурка вообще думает теперь, что в жизни надо обходиться без любви. Вот была она влюблена прошлом году в физика, и столько было разных переживаний, подумать страшно. Норовила садиться в физкабинете за первый стол. Бежала помогать ему что-нибудь подержать, что-то повертеть, что-нибудь налить, что-то помыть… Ей тошно это вспомнить. Задает он ей вопрос на уроке – язык прилипает к гортани, но отвечает Шурка так, будто от ответа ее зависит как минимум движение солнца. А не спросит – мучение, что не обратил внимания. Из ее нынешнего дня такое поведение кажется идиотическим, а ведь это было с ней, было! Так что куда лучше без любви, если она превращает тебя в кретина. Вот почему она втолковывает Мишке: удержись! Мысли о Мишке всегда у нее грустноватые. Как будто ей жаль чего-то хорошего, неслучившегося. Шурка не может понять, чего… И все думает, думает о нем... Как они, маленькие, стояли возле юбки учительницы, как она, однажды надев его очки, враз на секунду ослепла. Как они вместе возвращались из школы, и всегда, всегда его ждала мама. Как она хватала Мишку, будто боялась, что кто-то его отнимет. Как она, Шурка, предала друга-задохлика, когда однажды, за одно лето, выросла. Шурка стыдилась того своего предательства. Даже больше, чем стыдилась отца. И сейчас ей показалось: если она его выручит из этой беды – любви к Ире, – то тогда она будет меньше виновата в своем предательстве.

То, что Саша Величко стоит и ждет ее, мелкая приятность для самолюбия, не больше. Он ей не нужен, ей никто не нужен, если речь идет о любви.

Он взял у нее сумку.

– Зачем ты таскаешь тяжелое?

– У нас нет мужчин, – ответила она.

Он знал про ее отца.

– Позвала бы меня.

– Вот еще!

– Я серьезно. Давай пойдем сейчас и купим сразу надолго.

– Надолго негде хранить, – ответила Шурка.

Она не ждала сегодня никого, поэтому топталась у дверей, представляя, как там у нее в квартире. Мать на воскресенье уехала к отцу. После материных сборов дома у них всегда бедлам. Ну, что ж… Я тебя не звала… Пришел? Заходи… Не обессудь. Она даже свет зажгла, хотя не было в этом особой необходимости, чтоб он видел, до какой степени его не ждали.

Он видел. Видел ее неуверенность на пороге, а потом этот решительный щелчок выключателем. Смотри, мол!

– Шур! – сказал он. – Ты не злись, что я пришел. Но я очень захотел тебя увидеть.

– Зачем? – спросила Шурка прямо.

Она высыпала картошку в ящик, подняла пыль со дна, но эта пыль была ей кстати, как и непорядок в комнате, и грязные руки, которые она не торопилась мыть, а стояла, растопырив пальцы, – чумичка, а не девочка.

Саша сделал несусветное. Он взял грязную влажную ладонь Шурки и поцеловал ее.

Ей бы захохотать над таким кретинизмом, а она заплакала. Все в ней смешалось – слезы, пыль, и вчерашняя любовь к физику, и мысли о Мишке, и непонимание всей существующей жизни.

И это непонимание было главным. Как будто она решала трудную задачку, шла в решении верным путем, а попала в тупик, где ее решение никуда не годилось, а значит, надо было идти назад – через собственное неверное решение, через все скобки, запятые и двоеточия. И тогда она разозлилась на Сашу, из-за которого все началось. Он ей поцеловал грязную руку – боже ты мой, какая небрезгливость! А я тебя об этом просила?

– Не плачь, – сказал он ей. – И не сердись.

– Я? Плачу? – закричала Шурка. – Ты случайно не пьяный?

– Не пьяный, – засмеялся Саша. – Просто… Мне кажется, я тебя люблю. Нет, вру… Мне это не кажется… Я тебя люблю… А ты меня нет, так ведь?

– Конечно, нет! – закричала Шурка, криком скрывая растерянность и смущение. – Я за картошкой стояла в очереди… Врала по твоему закону… Самой противно. А сейчас мне все убирать надо… Мать уехала, набросала… – И Шурка пошла по квартире, собирая грязными руками вещи.

– Что я должен сделать, чтобы ты мне сказала «да»? – спросил Саша.

– Ты уходи, – ответила Шурка. Какое-то «да» ему надо…

Звонок зазвенел так, будто тот, что за дверью, хотел не просто сообщить о своем приходе, а требовал принятия каких-то срочных мер. Шурка распахнула дверь. Ира даже не посмотрела на нее. Она как-то сразу, точно ухватила взглядом Сашу и теперь, не выпуская, хотела понять, что было за секунду, минуту, час до ее прихода в этой неприбранной квартире? Почему у Шурки такие грязные руки? Почему Саша такой бледный, будто только что сделал что-то страшное?..

– Привет! – сказала Ира. – А я шла мимо, дай, думаю, зайду. А ты каким тут ветром? – спросила она Сашу.

– По дороге встретились, – буркнула Шурка. – Он мне картошку донес.

– Я пойду, —сказал Саша. – Мой вопрос остается в силе.

И он пошел к двери. Было невероятно важно узнать, какой он имел в виду вопрос. Но для этого Ире надо было остаться и выпытать это у Шурки. Не менее важно было уйти с Сашей вместе, но тогда надо уходить с ним сразу, пренебрегая тем, что Шурке станет ясно, зачем она пришла и почему так сразу ушла.

Саша взялся за ручку двери, а в воздухе снова повис звонок, на этот раз просительный и извиняющийся, и, восторженно поблескивая европейскими очками, вошел Мишка.

Он с утра ждал Иру у ее дома, рассчитывал на ту призрачную возможность, что в доме кончится соль или хлеб и тогда Иру пошлют в магазин, а он окажется как бы случайно рядом, и пойдет с ней будто просто так, а на самом деле потому, что ему вообще нечего делать без нее на этом белом свете. Он не знал, что Ира, утащив телефон в свою комнату, только что позвонила в гостиницу, где жил Саша. Трубку взяла Марта.

– Это ты, Шура? – спросила она, так как никакого другого имени Саша ей в этом городе не называл, а с Шурой даже познакомил и ходил перед ней на руках тогда, на косогоре.

– Простите, его нет дома! – поправилась Марта, но Ира положила трубку раньше, чем услышала слова.

Она схватила плащ и выбежала из дома и бежала так быстро, что Мишка чуть не потерял ее из виду. Мишка бежал за ней и думал, что так бегут на несчастье, а значит, хорошо, что он будет рядом, потому что если надо принять ее беду на себя, он ее примет, и это, может быть, самое большое, чего ему в жизни хочется.

Но прибежали они к Шуркиному дому, и Мишка даже засмеялся: надо же, ему сдуру померещилась беда. Он приготовил шутку: «А я думал, пожар в каком-нибудь роддоме… И рванул за тобой… Не люблю, когда горят, хоть большие, хоть маленькие». Но он ничего не сказал, потому что увидел: беда или что-то еще все-таки случилось. И он смотрел на всех и на каждого, стараясь понять, что.

…Почему у Шурки грязные руки и она отставила их так, будто ненавидит, а ведь это глупо – ненавидеть собственные руки. Глаза же у нее большие и мрачные и смотрят только на него, смотрят гак, словно никого больше нет. Не просто нет тут, в комнате, нет вообще в природе. Можно ли представить себе взгляд, который отрицает существование других людей в природе? Мишке стало неуютно оттого, что ему-то как раз выделено в этом мире место для существования. Но он не хочет быть одним-единственным в Шуркином глазу. Да ведь сам-то он именно так смотрит на Иру!

И получалось, что хорошее и естественное в одном случае было в другом для него же неприемлемо. И он растерялся от такой двойственности потому что цельность считал доблестью…

Почему у Иры глаза похожи на пластмассовые вишни с маминой брошки? А почему так печален Саша?

Миша подолгу лежал в больницах, где лечились слепые и плохо видящие. Он был среди них легким больным и привык приходить на помощь в самых элементарных вопросах – провести, подать, направить, протянуть. И сейчас в нем возникло ощущение больницы, требование подставить плечо, но он не знал, кому из них сейчас это больше всего требовалось.

…Ира бежала, как на пожар.

…Он бежал за нею.

…Эти двое тут были раньше.

…У Шурки руки неизвестно в чем.

– Случилось что-то? – спросил он тихо и почему-то виновато.

– Не волнуйся, – ответила Шурка. – Ничего не случилось. Просто все пришли без приглашения, а я разозлилась, у меня уборка. И я их гоню, – она показала на Сашу и Иру, – а ты, пожалуйста, останься, помоги, видишь, что у меня случилось…

Она взялась за пальто, висевшее на вешалке, и резко потянула его вниз. Шурка давно знала, что вешалка висит едва-едва, что гвоздь болтается в стене, они с мамой укрепляют его – смешно сказать! – пластилином с клеем. Так что стоило взяться за пальто – и вешалка рухнула. Шурка попросила Мишку:

– Почини как надо, ладно?

Саша пошел к двери.

Ира рванулась за ним. Мишка растерялся.

Двое уходили, а третий стоял перед оторванной вешалкой.

– Можно я приду потом? – виновато спросил он. – Можно? Я сделаю, ты не волнуйся. Я принесу алебастр… Мы приклеим ее мертво…

– У меня есть алебастр, – сказала Шурка. – На балконе целая банка.

– Замечательно! – бормотал Мишка. – Но через час, ладно? – И он ушел за теми.

Шурка села на табуретку под вешалку.

– Ну и иди, – сказала она себе, – раз ты такой дурак… Иди, иди…

14

Сегодня воскресенье. Оксана Михайловна хотела пойти за город, пешком, тихими улицами. Ей снился этот ее неприятный сон. Чужой ребенок вдавливал ее в гальку. И она проснулась с ощущением счастья, но тут же поняла, что никакое это не счастье, а, наоборот, неприятность. Она не понимает этот сон, боится его и ненавидит. Каждый раз она старается объяснить его для себя. Видимо, думает она, я что-то подобное видела в детстве. Может, я и есть тот самый толстый ребенок, и это я давлю свою мать? Воспоминания о раннем детстве у Оксаны Михайловны были несобранные, рваные. Но совершенно точно, что в них не было моря. Наоборот, исключительная сушь…

Желтая степь, а по ней катится перекати-поле или какая-то другая сухая, шелестящая трава. А Оксана маленькая стоит у глиняного домика. Это Казахстан.

Снова степь, на этот раз зеленая и сырая… И Оксане не разрешается уходить далеко. Это уже где-то под Астраханью.

В школу она пошла в сороковом году в Краматорске. Они жили прямо рядом с какой-то большой шахтой, коптящей горьким дымом.

Потом эвакуация. Это было уже подробно вспоминаемое детство. Урал. Возвращение отца после войны.

Впервые море Оксана увидела в свой первый трудовой отпуск, который провела в «Артеке» воспитательницей. Вот тогда она полюбила лежать близко к воде и ждать, когда легонько накроет волной и будет ощущение покоя и счастья, как будто ты не «сапиенс» вовсе, а просто часть природы – дерево там, трава, песок… Видимо, из этого безмыслия и сотворился этот ее повторяющийся сон.

Похлестав себя сильным душем, Оксана Михайловна выпила чашку кофе с кусочком сыра без хлеба и вышла на улицу. Во дворе выколачивала ковер ее соседка, врач-невропатолог. Соседка бросила свое дело и спросила Оксану Михайловну.