Помоги проекту - поделись книгой:
Доронин Алексей
СТРАННИК
В этот день он, как и обещал, навестил родителей. И теперь сидел за столом в их небольшой квартирке на третьем этаже, ковыряясь вилкой в тарелке и тыкая пальцами в сенсорный экран смартфона.
— Да отложи ты свою балалайку, — проворчал недовольно отец. — Так редко тебя видим.
За приоткрытым окном с белыми занавесками клонился к закату яркий солнечный день. С футбольной площадки во дворе были слышны удары по мячу и крики детей. Где-то лаяла собака. Из какой-то машины неслась развеселая и глупая песня про Николая, которого героиня песни не могла забыть.
— Я же ничего не говорю, папа, что ты даже сейчас с газетой. Что нового в мире? — парировал сын.
— Все то же самое. Опять международная напряженность… Как бы войны не было.
— Не будет никакой войны. Это я тебе могу гарантировать.
— Да откуда ты знаешь?
— Ну, хватит вам, пожалуйста, — мать отвернулась от плиты, где она помешивала мясо с овощами. — Накладывай себе еще салата, сынок. Ты же всегда такой любил.
Она сняла передник и села за стол.
— Я понимаю, ты целыми днями пропадаешь на работе, — завела свою старую песню мама, испытующе глядя на него. — Но мог бы и почаще заглядывать. Живешь в соседнем городе, а мы почти три месяца тебя не видели. И лучше вместе с Олей…
— У меня все хорошо. Точнее, у нас, — усмехнулся сын, думая о чем-то своем.
— Когда внуки будут? — более прямолинейно высказался отец, не отрываясь от газеты. — Или вы с ней из этих, чайлд-фри?
— Да что ты заладил? Скоро будут. Мы всего год вместе. Я наконец-то нашел то, что искал. И счастлив, как идиот, — сын наколол на вилку кусок говядины, посмотрел на родителя в раздумье, после чего отправил кусок в рот. — Мы с ней понимаем друг друга с полуслова. У нас даже музыкальные вкусы совпадают. И стихи она любит такие же.
— Подумаешь, стихи. Чувствую, мы умрем раньше, чем дождемся внучат, — вздохнул отец и снова погрузился в чтение. Целый газетный разворот занимали новости из одной ближневосточной страны.
Мать всплеснула руками. Она терпеть не могла конфликты — ни военные, ни семейные.
На парковке возле супермаркета девушка в легком платье складывала покупки в машину-малолитражку. Ничего тяжелого — сок, яблоки и мюсли. На пальце блестело витое кольцо из белого золота с маленьким камушком. Оно очень подходило к ее синему платью и волосам цвета не то меда, не то спелых колосьев пшеницы. Двигалась девушка легко, улыбаясь каким-то своим мыслям. Туфельки — не новомодные «лабутены», а что-то более удобное, цокали в такт: «тук-тук-тук».
Внезапно ее улыбка поблекла, а чистый лоб наморщился. Девушка подняла глаза вверх и застыла с пакетом в руке. Потом перевела взгляд на людей, которые выплескивались потоком из чрева магазина через автоматические двери.
Посмотрела недоверчиво, словно увидела их впервые. Потом глаза ее снова устремились в безоблачное небо почти одного с ними цвета, будто там она что-то хотела разглядеть.
«Это все… ненастоящее», — можно было прочесть по губам.
Говорят, человек чувствует направленный на него взгляд. Но кто может уловить взгляд, обращенный на него за тысячи километров? Даже если в нем так мало человеческого?
Тот, кто мгновение назад смотрел глазами сидящего за столом голема, стоял один посреди пустоты. На миллион парсеков в любую сторону трехмерного пространства — не было больше никого и ничего. Да и одиннадцатимерное неевклидовое было пустым.
Не только тех, кто мыслит — не было никаких материальных структур. Сюда даже астероиды не залетали. Только вакуум и редко распыленные в пространстве атомы водорода. Да реликтовые частицы, продолжающие свой полет, начавшийся в момент Большого взрыва.
Никого и ничего, кроме созданного им.
Страннику здесь нравилось. Никто его здесь не беспокоил.
Доисторическая концепция частной собственности в мире, где все можно создать из ничего, давно превратилась в аналог древнего понятия «privacy»: «Это мой астероид и я не хочу, чтоб меня тут тревожили».
Когда-то ему трудно было привыкнуть к космосу. Труднее, чем привыкнуть к другим своим возможностям. Инстинкты говорили: под тобой бездна, разобьешься вдребезги. Память говорила: задохнешься, мгновенно замерзнешь, кровь в легких закипит. Опыт говорил: потеряешься и никогда не найдешь дороги обратно. Тогда ему впервые пришлось подформатировать свою психику, удаляя оттуда алгоритмы целыми блоками. До этого Странник обходился обычной, человеческой.
Но в таком месте, как это, он бы мгновенно сошел с ума, вернись его психосфера к своему «младенческому» состоянию. Это тебе не по-домашнему родная орбита давно ставшей музеем Земли, где он впервые прочувствовал, что такое свободный полет в пространстве без всякой искусственной оболочки. В корабле он никогда не летал (да в них никто и не летает, кроме маньяков-реконструкторов).
Это даже не Солнечная система. И даже не галактика, названная в честь известного шоколадного батончика.
Это войд. Пустота между сверхскоплениями галактик. Ближайшее из них так далеко, что свет оттуда доходит за несколько миллионов лет. Если бы он был человеком, то не разглядел бы даже светящейся точки.
Сейчас, когда его спонтанному зрению позавидовал бы иной радиотелескоп, он видел яркую пылинку. А если начать приглядываться, она дробилась, пока не превращалась в рой огоньков. Каждый из них был даже не галактикой, а скоплением галактик. Чтобы проникнуть еще глубже, чтобы отличить свой прежний дом от Туманности Андромеды или галактики Треугольника, ему уже надо было потратить несколько секунд на выращивание дополнительных сенсоров.
Тут настолько пусто, темно и холодно, насколько может быть вообще.
«Я — это то, что мыслит в темноте» — вспомнилась ему фраза из какой-то старой книжки. Точнее сказать было просто нельзя.
«Внизу» в нескольких тысячах километров плыла черная планета, которую Странник для себя называл Торманс, хотя ни в какие атласы и классификаторы он это имя не посылал. Он вообще никому ничего не посылал последний мега-год. И не принимал сообщений.
Когда он нашел ее на краю войда, планета была «сиротой» и последнюю пару миллиардов лет совершала свой путь одна, выброшенная древним катаклизмом вроде столкновения двух галактик. Если бы он хотел, то мог бы отследить ее историю, но ему это было неинтересно.
Ему нравилось думать, что когда-то на ее отполированной гладкой поверхности кипела жизнь, а может, и существовала цивилизация, но потом огненным протуберанцем с нее сорвало жизнь вместе с почвой. Теперь это был гладкий шар для кегельбана из магматических пород.
Это был его дом. Никаких циклопических сооружений под поверхностью он не строил. Только немного жилых площадей, обставленных по спартанским вкусам конца двадцатого века.
Иногда Странник спускался туда, пикируя вниз и протекая через узкий люк диаметром сантиметров пять, к себе в апартаменты. Он никогда не чувствовал страха перед квантовой телепортацией, хотя это и не было его любимым способом перемещения.
С тех пор он поймал и притянул к себе еще два десятка таких звездных бродяг. А в центр этой системы поставил другую свою находку — нейтронную звезду с радиусом в двадцать километров, но массой в две солнечных, которая бешено вращалась вокруг своей оси, как юла, и излучала в пространство волны, как настоящий пульсар.
Агасфер — чем не название для тускло-коричневой звезды, древней как сама наблюдаемая вселенная?
В этом «усыновлении» был и свой сарказм — все равно, что цыплятам дать в матери самку крокодила — и свой прагматизм. Всегда хорошо иметь под рукой и «традиционную» материю и легко усвояемую энергию, а не только темную.
Странник никогда не был перфекционистом, поэтому система была довольно нестабильна. Пока он «спал», включив таймер стазиса на пару миллионов лет, две планеты превратились в густой пояс астероидов. Видимо, их орбиты где-то неудачно пересеклись. Пришлось чистить.
Многие постлюди — ретры, конечно, а не синги — любили играть в бога, но наверно мало кто доходил до таких высот фантазии, как создатель системы Агасфера.
Все «homo ludens», вечные игроки в бирюльки, так или иначе были ретрами. Синги… тем игры вообще не были нужны.
Эволюция между двумя типами постлюдей была однонаправленной. Странник никогда не слышал о синге, который стал ретром. А вот наоборот — сам наблюдал не раз…
Один случай он специально не стирал из своей памяти. Хотя иногда хотелось. Это было четыре мега-года назад, еще когда он жил в «Милки-Уэйе», далеко от Солнца, но в том же рукаве галактики, где когда-то зародилась земная жизнь.
И он назвал имя, фамилию и город на планете Земля. Названия, звучавшие дико и смешно среди звезд и пылевых туманностей.
—
— Достаточно ли информативен ответ, гражданин? — сказала сфера.
С тех пор Синглетон нес на своих плечах львиную долю заботы о вопросах безопасности населения известного космоса — а хранители были не столько его помощниками, сколько его составными частями, органами единого тела.
— Всего вам доброго, гражданин.
Сеть-улавливатель втягивала и процеживала на границах системы сверхразреженный газ. Самая дальняя планета была целиком «надута» этим водородом. Вещество и энергия были единственными ценностями из еще существовавших. Ими не торговали только потому, что всего этого в метагалактике пока хватало — только руку протяни.
Единственной луной Торманса, медленно обращавшейся вокруг его темного диска, была Лета — правильной формы астероид размером с Фобос, чьей гравитации хватало только на то, чтоб удерживать у своей поверхности людей.
Людей ростом несколько сантиметров.
Впрочем, все они были големами. Биороботами, лишенными внутренних переживаний. Философскими зомби, выполняющими действия по заложенному алгоритму. Кроме трех человек, за которыми Странник иногда наблюдал. Эти люди тоже были созданы искусственно, но в их тела был помещен полноценный, хотя и реконструированный разум.
Они были ему дороги в бесконечно далекой прошлой жизни. Жизни, которая теперь казалась ему, постчеловеку, сном и миражом, хотя он помнил ее поминутно от самого рождения и мог воспроизвести любой кусок.
Самое высокое здание в городе едва достигало метра в высоту. Но они не замечали отличий, ведь пропорции были сохранены. В нужное время изменение освещения купола регулировало день и ночь. Ночью на небосводе мерцал рисунок земных созвездий, таких, какими они были пятьдесят миллионов лет назад. Если бы в этом мире были нацисты, они были бы как никогда правы со своей «теорией вечного льда».
Он создал копии разумов на основании обрывков — тех следов, которые человек оставляет в инфополе цивилизации: от аккаунтов в древних социальных сетях и полной истории поисковых запросов до видеозаписей семейных праздников. Потом наделил их телами и поселил их здесь, как булгаковский Воланд.
Это был его миниатюрный «городок в табакерке». Можно было сделать еще проще, и заключить их разум в виртуал. Но Странник хотел добиться большего правдоподобия. В любом случае, это ничего ему не стоило. Одну миллиардную от его ресурсов.
Они не старели. После окончания года начинался новый цикл, и они забывали все. За пределами купола был вакуум. Но им никогда не придет в голову поехать дальше своей дачи, например, в другой город.
Грубая модель и простая. Можно было и искусственное Солнце зажечь, и планету в натуральную величину взять, и целый континент с городами и странами отгрохать. Но он все же был не настолько сумасшедшим. А когда Ольге хотелось как-то разнообразить их семейную жизнь (мы никуда не ходим и не ездим!), система генерировала для нее и ее спутника-голема курорты и шоппинг-центры.
Он оживил их, чтобы проживать самые лучшие моменты жизни. И дал им — и родителям, и Ольге — суррогат себя. Голема, который соотносился с ним-реальным, как фотография с настоящим человеком. Хотя иногда он и спускался, чтобы видеть его глазами и чувствовать его чувствами.
Чем не рай? Чем не Элизиум?
Странник помнил историю «Millennium Ship» — большого Корабля поколений, который стартовал с Земли в 22 веке, накануне сингулярного перехода. Тогда команда считала себя лучшими из лучших, которые отправляются в неизвестность, отказываясь от Земли и прежней жизни ради блага человечества.
А человечество справилось без них. Их потомки долетели до Альфы Центавра через 12 тысяч лет… чтобы встретить разведанную и почти заселенную галактику, своих потомков, похожих на богов, а самим почувствовать себя жалкими пигмеями.
Тот, кто называл себя Странником, родился еще в XX веке. Он не был одним из первых постлюдей, но все же был очень древним, особенно для тех, кто прошел дорогой Восхождения к высшему разуму совсем недавно. Пока он еще жил в Рукаве, они всегда удивлялись, когда узнавали его возраст.
А ведь когда-то, бездну времени назад, проигрывающий борьбу с Альцгеймером и раком кожи, он был похож на гнилую картофелину и считал дни до финала, гадая, что случится раньше — затмение разума или остановка сердца.
И у него не было шансов их спасти. Родители умерли очень рано, а Ольга — когда ему было 78.
Он и себя-то спас еле-еле. Он был не ученый, не изобретатель, не миллиардер и даже не миллионер, хоть под конец жизни и приблизился к верхней границе среднего класса. Просто человек, который очень не хотел умирать и сделал все, чтобы запрыгнуть в последний поезд. Увозящий из мира обреченных в мир тех, кто может увидеть будущее.
Наверно, именно помутнение сознания и впадание в детство заставило его тогда по-детски поверить. И начать бороться, а не стоически встретить смерть, как делали другие — люди, которых он считал и более умными, и более достойными. И обычные люди, и титаны духа и мысли. От которых остались только кресты на кладбище или урны с прахом.
Тогда у них и случилась первая размолвка с сыном.
«Это бессмысленно. Они жулики. Никто еще не придумал лекарства от смерти».
«Я просто хочу попытаться, сынок. Не потому, что я боюсь. Просто мне кажется, я еще не все сделал. И для вас, и для человечества… чтоб ему неладно было, этому человечеству».
Сын ничего не ответил. Но Странник хорошо запомнил, сколько скепсиса было в его взгляде.
А утром он отвез своего полоумного, но еще дееспособного отца в клинику на другом конце страны — чтоб тот за свои же деньги, накопленные за всю жизнь, принял участие в экспериментальном, почти не оттестированном на людях курсе лечения. Став сразу и первопроходцем, и «подопытным кроликом».
Сын был хорошим человеком, и дело было не в деньгах. Хотя не каждый будет рад, что ненормальный папаша решил потратить все свои сбережения на безнадежную попытку омолодить себя. Но сын уже тогда делал карьеру в Планетарном Совете, поэтому средства у них были. Забавно, что пройдет всего лет двадцать, и сама тема денег и их недостатка уйдет в область архаизмов.
«Скорее всего, это „лечение“ убьет тебя еще быстрее, чем рак», — привел сын последний аргумент.
Но он не послушал.
Если бы сотрудники той клиники оказались банальными шарлатанами — которые тогда росли на этом поле, как грибы — или просто неудачниками, попавшими пальцем в небо… все на этом бы и закончилось.
Другие погибали. Из его сверстников умерли почти все. И те, кто опускал руки, и те, кто пытался бороться. Но ему повезло выбрать неосознанно именно то направление, которое в дальнейшем выросло в новую ветвь технологий по продлению активной фазы жизни.
Мозг восстановился через полгода экспериментальной терапии. Разум стал снова ясным, а память — даже лучше, чем была. Тело, конечно, не стало молодым, но, по крайней мере, он перестал разлагаться заживо. Вскоре анализы перестали показывать у него наличие каких-либо онкомаркеров. Болезнь стабилизировалась и отступила — и это дало ему время.
А потом он начал собирать себя заново, обратившись сначала к трансплантологии и заменяя органы по мере выхода их из строя — а потом к кибернетике, когда искусственные имплантанты обогнали по своим свойствам «натуральные» органы.
Еще через тридцать лет у него были нанороботы в кровяном русле, и давление, как у двадцатилетнего. Правда, при искусственном сердце. Еще через полвека у него был организм, как у двадцатилетнего целиком. После того, как генетика и биоинженерия догнали кибернетику, он на время снова перешел почти полностью на «био». Хотя к движению ревнителей чистоты никогда не принадлежал, признавая, что работу той же пищеварительной системы намного лучше выполняет «железо».
Страннику всегда казался забавным факт, что некоторые ткани и органы в человеческом теле рассчитанные природой на 200–300 лет, оказались как новенькие, когда он от этого тела вообще отказался, и перешел целиком в «металл» (точнее, металл с полимерами и даже чуточкой керамики).
Поделиться книгой: