По эту сторону рая [английский и русский параллельные тексты]

F.	Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Scott Fitzgerald	По эту сторону рая (пер.
This Side of Paradise	Лорие)
BOOK ONE THE ROMANTIC EGOTIST	Книга первая Романтический эгоист
CHAPTER ONE Amory, Son of Beatrice	Глава I Эмори, сын Беатрисы
Amorya Blaine inherited from his mother every trait, except the stray inexpressible few, that made him worth while.	Эмори Блейн унаследовал от матери все, кроме тех нескольких трудно определимых черточек, благодаря которым он вообще чего-нибудь стоил.
His father, an ineffectual, inarticulate man with a taste for Byron and a habit of drowsing over the Encyclopaedia Britannica, grew wealthy at thirty through the death of two elder brothers, successful Chicago brokers, and in the first flush of feeling that the world was his, went to Bar Harbor and met Beatrice O'Hara.	Его отец, человек бесхарактерный и безликий, с пристрастием к Байрону и с привычкой дремать над "Британской энциклопедией", разбогател в тридцать лет после смерти двух старших братьев, преуспевающих чикагских биржевиков, и, воодушевленный открытием, что к его услугам весь мир, поехал в Бар-Харбор, где познакомился с Беатрисой О'Хара.
In consequence, Stephen Blaine handed down to posterity his height of just under six feet and his tendency to waver at crucial moments, these two abstractions appearing in his son Amory.	В результате Стивен Блейн получил возможность передать потомству свой рост - чуть пониже шести футов - и свою неспособность быстро принимать решения, каковые особенности и проявились в его сыне Эмори.
For many years he hovered in the background of his family's life, an unassertive figure with a face half-obliterated by lifeless, silky hair, continually occupied in "taking care" of his wife, continually harassed by the idea that he didn't and couldn't understand her.	Долгие годы он маячил где-то на заднем плане семейной жизни, безвольный человек с лицом, наполовину скрытым прямыми шелковистыми волосами, вечно поглощенный "заботами" о жене, вечно снедаемый сознанием, что он ее не понимает и не в силах понять.
But Beatrice Blaine! There was a woman!	Зато Беатриса Блейн, вот это была женщина!
Early pictures taken on her father's estate at Lake Geneva, Wisconsin,b or in Rome at the Sacred Heart Convent-an educational extravagance that in her youth was only for the daughters of the exceptionally wealthy-showed the exquisite delicacy of her features, the consummate art and simplicity of her clothes.	Ее давнишние снимки - в отцовском поместье в Лейк-Джинева, штат Висконсин, или в Риме, у монастыря Святого Сердца, - роскошная деталь воспитания, доступного в то время только дочерям очень богатых родителей, - запечатлели восхитительную тонкость ее черт, законченную изысканность и простоту ее туалетов.
A brilliant education she had-her youth passed in renaissance glory, she was versed in the latest gossip of the Older Roman Families; known by name as a fabulously wealthy American girl to Cardinal Vitori and Queen Margherita and more subtle celebrities that one must have had some culture even to have heard of She learned in England to prefer whiskey and soda to wine, and her small talk was broadened in two senses during a winter in Vienna.	Да, это было блестящее воспитание, она провела юные годы в лучах Ренессанса, приобщилась к последним сплетням о всех старинных римских семействах, ее, как баснословно богатую юную американку, знали по имени кардинал Витори и королева Маргарита, не говоря уже о менее явных знаменитостях, о которых и услышать-то можно было, только обладая определенной культурой. В Англии она научилась предпочитать вину виски с содовой, а за зиму, проведенную в Вене, ее светская болтовня стала и разнообразнее, и смелее.

All in all Beatrice O'Hara absorbed the sort of education that will be quite impossible ever again; a tutelage measured by the number of things and people one could be contemptuous of and charming about; a culture rich in all arts and traditions, barren of all ideas, in the last of those days when the great gardener clipped the inferior roses to produce one perfect bud.	Словом, Беатрисе О'Хара досталось в удел воспитание, о каком в наши дни нельзя и помыслить; образование, измеряемое количеством людей и явлений, на которые следует взирать свысока или же с благоговением; культура, вмещающая все искусства и традиции, но ни единой идеи. Это было в самом конце той эпохи, когда великий садовник срезал с куста все мелкие неудавшиеся розы, чтобы вывести один безупречный цветок.
In her less important moments she returned to America, met Stephen Blaine and married him-this almost entirely because she was a little bit weary, a little bit sad.	В каком-то промежутке между двумя захватывающими сезонами она вернулась в Америку, познакомилась со Стивеном Блейном и вышла за него замуж - просто потому, что немножко устала, немножко загрустила.
Her only child was carried through a tiresome season and brought into the world on a spring day in ninety-six.c	Своего единственного ребенка она носила томительно скучную осень и зиму и произвела на свет весенним днем 1896 года.
When Amory was five he was already a delightful companion for her.	В пять лет Эмори уже был для нее прелестным собеседником и товарищем.
He was an auburn-haired boy, with great, handsome eyes which he would grow up to in time, a facile imaginative mind and a taste for fancy dress.	У него были каштановые волосы, большие красивые глаза, до которых ему предстояло дорасти, живой ум, воображение и вкус к нарядам.
From his fourth to his tenth year he did the country with his mother in her father's private car, from Coronado, where his mother became so bored that she had a nervous breakdown in a fashionable hotel, down to Mexico City, where she took a mild, almost epidemic consumption.	С трех до девяти лет он объездил с матерью всю страну в личном салон-вагоне ее отца - от Коронадо, где мать так скучала, что с ней случился нервный припадок в роскошном отеле, до Мехико-Сити, где она заразилась легкой формой чахотки.
This trouble pleased her, and later she made use of it as an intrinsic part of her atmosphere-especially after several astounding bracers.	Это недомогание пришлось ей по вкусу, и впоследствии она, особенно после нескольких рюмок, любила пользоваться им как элементом атмосферы, которой себя окружала.
So, while more or less fortunate little rich boys were defying governesses on the beach at Newport, or being spanked or tutored or read to from	Таким образом, в то время как не столь удачливые богатые мальчики воевали с гувернантками на взморье в Ньюпорте, в то время как их шлепали и журили и читали им вслух
"Do and Dare," or	"Дерзай и сделай" и
"Frank on the Mississippi," Amory was biting acquiescent bell-boys in the Waldorf, outgrowing a natural repugnance to chamber music and symphonies, and deriving a highly specialized education from his mother.	"Фрэнка на Миссисипи", Эмори кусал безропотных малолетних рассыльных в отеле "Уолдорф", преодолевал врожденное отвращение к камерной и симфонической музыке и подвергался в высшей степени выборочному воспитанию матери.
"Amory."	- Эмори!
"Yes, Beatrice." (Such a quaint name for his mother; she encouraged it.)	- Что, Беатриса? (Она сама захотела, чтобы он так странно ее называл.)
"Dear, don't think of getting out of bed yet.	- Ты и не думай еще вставать, милый.

I've always suspected that early rising in early life makes one nervous.	Я всегда считала, что рано вставать вредно для нервов.
Clothilde is having your breakfast brought up."	Клотильда уже распорядилась, чтобы завтрак принесли тебе в номер.
"All right."	- Ладно.
"I am feeling very old to-day, Amory," she would sigh, her face a rare cameo of pathos, her voice exquisitely modulated, her hands as facile as Bernhardt's. "My nerves are on edge-on edge.	- Я сегодня чувствую себя очень старой, Эмори, -вздыхала она, и лицо ее застывало в страдании, подобно прекрасной камее, голос искусно замирал и повышался, а руки взлетали выразительно, как у Сары Бернар. - Нервы у меня вконец издерганы.
We must leave this terrifying place to-morrow and go searching for sunshine."	Завтра мы уедем из этого ужасного города, поищем где-нибудь солнца.
Amory's penetrating green eyes would look out through tangled hair at his mother.	Сквозь спутанные волосы Эмори поглядывал на мать своими проницательными зелеными глазами.
Even at this age he had no illusions about her.	Он уже тогда не обольщался на ее счет.
"Amory."	- Эмори!
"Oh, yes."	- Ну что?
"I want you to take a red-hot bath-as hot as you can bear it, and just relax your nerves.	- Тебе необходимо принять горячую ванну - как можно горячее, как сможешь терпеть, и дать отдых нервам.
You can read in the tub if you wish."	Если хочешь, можешь взять в ванну книжку.
She fed him sections of the	Ему еще не было десяти, когда она пичкала его фрагментами из
"F?tes Galantes"d before he was ten; at eleven he could talk glibly, if rather reminiscently, of Brahms and Mozart and Beethoven.	"F?tes galantes" Дебюсси; в одиннадцать лет он бойко, хотя и с чужих слов, рассуждал о Брамсе, Моцарте и Бетховене.
One afternoon, when left alone in the hotel at Hot Springs, he sampled his mother's apricot cordial, and as the taste pleased him, he became quite tipsy.	Как-то раз, когда его оставили одного в отеле, он отведал абрикосового ликера, которым поддерживала себя мать, и, найдя его вкусным, быстро опьянел.
This was fun for a while, but he essayed a cigarette in his exaltation, and succumbed to a vulgar, plebeian reaction.	Сначала было весело, но на радостях он попробовал и закурить, что вызвало вульгарную, самую плебейскую реакцию.
Though this incident horrified Beatrice, it also secretly amused her and became part of what in a later generation would have been termed her "line."	Этот случай привел Беатрису в ужас, однако же втайне и позабавил ее, и она, как выразилось бы следующее поколение, включила его в свой репертуар.
"This son of mine," he heard her tell a room full of awestruck, admiring women one day, "is entirely sophisticated and quite charming-but delicate-we're all delicate; here, you know." Her hand was radiantly outlined against her beautiful bosom; then sinking her voice to a whisper, she told them of the apricot cordial.	- Этот мой сынишка, - сообщила она однажды при нем целому сборищу женщин, внимавших ей со страхом и восхищением, - абсолютно все понимает и вообще очарователен, но вот здоровье у него слабое... У нас ведь у всех слабое здоровье.- Ее рука сверкнула белизной на фоне красивой груди, а потом, понизив голос до шепота, она рассказала про ликер.

They rejoiced, for she was a brave raconteuse, but many were the keys turned in sideboard locks that night against the possible defection of little Bobby or Barbara....	Гостьи смеялись, потому что рассказывала она отлично, но несколько буфетов было в тот вечер заперто на ключ от возможных поползновений маленьких Бобби и Бетти...
These domestic pilgrimages were invariably in state; two maids, the private car, or Mr. Blaine when available, and very often a physician.	Семейные паломничества неизменно совершались с помпой: две горничные, салон-вагон (или мистер Блейн, когда он оказывался под рукой) и очень часто - врач.
When Amory had the whooping-cough four disgusted specialists glared at each other hunched around his bed; when he took scarlet fever the number of attendants, including physicians and nurses, totalled fourteen.	Когда Эмори болел коклюшем, четыре специалиста, рассевшись вокруг его кроватки, бросали друг на друга злобные взгляды; когда он подхватил скарлатину, число услужающих, включая врачей и сиделок, достигло четырнадцати.
However, blood being thicker than broth, he was pulled through.	Но несмотря на это, он все же выздоровел.
The Blaines were attached to no city.	Имя Блейн не было связано ни с одним из больших городов.
They were the Blaines of Lake Geneva; they had quite enough relatives to serve in place of friends, and an enviable standing from Pasadena to Cape Cod.	Они были известны как Блейны из Лейк-Джинева; взамен друзей им вполне хватало многочисленной родни, и они пользовались весом везде - от Пасадены до мыса Код.
But Beatrice grew more and more prone to like only new acquaintances, as there were certain stories, such as the history of her constitution and its many amendments, memories of her years abroad, that it was necessary for her to repeat at regular intervals.	Но Беатриса все больше и больше тяготела к новым знакомствам, потому что некоторые свои рассказы, как, например, о постепенной эволюции своего организма или о жизни за границей, ей через определенные промежутки времени требовалось повторять.
Like Freudian dreams, they must be thrown off, else they would sweep in and lay siege to her nerves.	Согласно Фрейду, от этих тем, как от навязчивых снов, нужно было избавляться, чтобы не дать им завладеть ею и подточить ее нервы.
But Beatrice was critical about American women, especially the floating population of ex-Westerners.	Но к американкам, особенно к кочевому племени уроженок Запада, она относилась критически.
"They have accents, my dear," she told Amory, "not Southern accents or Boston accents, not an accent attached to any locality, just an accent"-she became dreamy. "They pick up old, moth-eaten London accents that are down on their luck and have to be used by some one.	- Их невозможно слушать, милый, - объясняла она сыну. - Они говорят не как на Юге и не как в Бостоне, их говор ни с какой местностью не связан, просто какой-то акцент... - Начиналась игра фантазии. - Они откапывают какой-нибудь обветшалый лондонский акцент, давно оставшийся не у дел, - надо же кому-то его приютить.
They talk as an English butler might after several years in a Chicago grand-opera company." She became almost incoherent-" Suppose-time in every Western woman's life-she feels her husband is prosperous enough for her to have-accent-they try to impress me, my dear-"	Говорят, как английский дворецкий, который несколько лет прослужил в оперной труппе в Чикаго. - Дальше шло уже почти непонятное. -Наверно... период в жизни каждой женщины с Запада... чувствует, что ее муж достаточно богат, чтобы ей уже можно было обзавестись акцентом... они пытаются пустить мне пыль в глаза, мне...

Though she thought of her body as a mass of frailties, she considered her soul quite as ill, and therefore important in her life.	Собственное тело представлялось ей клубком всевозможных болезней, однако свою душу она тоже считала больной, а значит, очень важной частью себя.
She had once been a Catholic, but discovering that priests were infinitely more attentive when she was in process of losing or regaining faith in Mother Church, she maintained an enchantingly wavering attitude.	Когда-то она была католичкой, но, обнаружив, что священники слушают ее гораздо внимательнее, когда она готова либо вот-вот извериться в матери-церкви, либо вновь обрести веру в нее, - удерживалась на неотразимо шаткой позиции.
Often she deplored the bourgeois quality of the American Catholic clergy, and was quite sure that had she lived in the shadow of the great Continental cathedrals her soul would still be a thin flame on the mighty altar of Rome.	Порой она сетовала на буржуазность католического духовенства в Америке и утверждала, что, доведись ей жить под сенью старинных европейских соборов, ее душа по-прежнему горела бы тонким язычком пламени на могущественном престоле Рима.
Still, next to doctors, priests were her favorite sport.	В общем, священники были, после врачей, ее любимой забавой.
"Ah, Bishop Wiston," she would declare, "I do not want to talk of myself.	- Ах, епископ Уинстон, - заявляла она, - я вовсе не хочу говорить о себе.
I can imagine the stream of hysterical women fluttering at your doors, beseeching you to be simpatico"-then after an interlude filled by the clergyman-"but my mood-is-oddly dissimilar."	Воображаю, сколько истеричек толпится с просьбами у вашего порога, зная, какой вы симпатико... - Потом, после паузы, заполненной репликой священника: - Но у меня, как ни странно, совсем иные заботы.
Only to bishops and above did she divulge her clerical romance.	Только тем священнослужителям, что носили сан не ниже епископского, она поверяла историю своего клерикального романа.
When she had first returned to her country there had been a pagan, Swinburnian young man in Asheville, for whose passionate kisses and unsentimental conversations she had taken a decided penchant-they had discussed the matter pro and con with an intellectual romancing quite devoid of soppiness. Eventually she had decided to marry for background, and the young pagan from Asheville had gone through a spiritual crisis, joined the Catholic Church, and was now-Monsignor Darcy.1	Давным-давно, только что вернувшись на родину, она встретила в Ашвилле молодого человека суинберновско-языческого толка, чьи страстные поцелуи и недвусмысленные речи не оставили ее равнодушной. Они обсудили все за и против как интеллигентные влюбленные, без тени сентиментальности, и в конце концов она решила выйти замуж в соответствии со своим общественным положением, а он пережил духовный кризис, принял католичество и теперь звался монсеньор Дарси.
"Indeed, Mrs. Blaine, he is still delightful company-quite the cardinal's right-hand man."	- А знаете, миссис Блейн, он ведь и сейчас еще интереснейший человек, можно сказать - правая рука кардинала.
"Amory will go to him one day, I know," breathed the beautiful lady, "and Monsignor Darcy will understand him as he understood me."	- Когда-нибудь, я уверена, Эмори обратится к нему за советом, - лепетала красавица, - и монсеньор Дарси поймет его, как понимал меня.
Amory became thirteen, rather tall and slender, and more than ever on to his Celtic mother.	К тринадцати годам Эмори сильно вытянулся и стал еще больше похож на свою мать - ирландку.

He had tutored occasionally-the idea being that he was to "keep up," at each place "taking up the work where he left off," yet as no tutor ever found the place he left off, his mind was still in very good shape.	Время от времени он занимался с учителями, -считалось, что в каждом новом городе он должен "продолжать с того места, где остановился". Но поскольку ни одному учителю не удалось выяснить, где именно он остановился, голова его еще не была сверх меры забита знаниями.
What a few more years of this life would have made of him is problematical.	Трудно сказать, что бы из него получилось, если бы такая жизнь тянулась еще несколько лет.
However, four hours out from land, Italy bound, with Beatrice, his appendix burst, probably from too many meals in bed, and after a series of frantic telegrams to Europe and America, to the amazement of the passengers the great ship slowly wheeled around and returned to New York to deposit Amory at the pier.	Но через четыре часа после того, как они с матерью отплыли в Италию, у него обнаружился запущенный аппендицит - скорее всего, от частых завтраков и обедов в постели, - и в результате отчаянных телеграмм в Европу и в Америку, к великому изумлению пассажиров, огромный пароход повернул обратно к Нью-Йорку, и Эмори был высажен на мол.
You will admit that if it was not life it was magnificent.	Согласитесь, что это было великолепно, если и не слишком разумно.
After the operation Beatrice had a nervous breakdown that bore a suspicious resemblance to delirium tremens, and Amory was left in Minneapolis, destined to spend the ensuing two years with his aunt and uncle.	После операции у Беатрисы был нервный срыв, подозрительно смахивающий на белую горячку, и Эмори на два года оставили в Миннеаполисе у дяди с теткой.
There the crude, vulgar air of Western civilization first catches him-in his underwear, so to speak.	И там его застигла, можно сказать, врасплох грубая, вульгарная цивилизация американского Запада.
A Kiss For Amory	Эпизод с поцелуем
His lip curled when he read it. "I am going to have a bobbing party, " it said, "on Thursday, December the seventeenth, at five o'clock, and I would like it very much if you could come.R. S. V.P	Он читал, презрительно кривя губы: Мы устраиваем катанье на санях в четверг семнадцатого декабря. Надеюсь, что и Вы сможете поехать. Приходите к пяти часам.
Yours truly, Myra St. Claire."	Преданная вам Майра Сен-Клер.
He had been two months in Minneapolis, and his chief struggle had been the concealing from "the other guys at school" how particularly superior he felt himself to be, yet this conviction was built upon shifting sands.	Он прожил в Миннеаполисе два месяца и все это время заботился главным образом о том, чтобы другие мальчики в школе не заметили, насколько выше их он себя считает. Однако убеждение это зиждилось на песке.
He had shown off one day in French class (he was in senior French class) to the utter confusion of Mr. Reardon, whose accent Amory damned contemptuously, and to the delight of the class.	Однажды он отличился на уроке французского (французским он занимался в старшем классе), к великому конфузу мистера Рирдона, над чьим произношением он высокомерно издевался, и к восторгу всего класса.
Mr. Reardon, who had spent several weeks in Paris ten years before, took his revenge on the verbs, whenever he had his book open.	Мистер Рирдон, который десять лет назад провел несколько недель в Париже, стал в отместку на каждом уроке гонять его по неправильным глаголам.

But another time Amory showed off in history class, with quite disastrous results, for the boys there were his own age, and they shrilled innuendoes at each other all the following week:	Но в другой раз Эмори решил отличиться на уроке истории, и тут последствия были самые плачевные, потому что его окружали сверстники и они потом целую неделю громко перекрикивались, утрируя его столичные замашки:
"Aw-I b'lieve, doncherknow, the Umuricun revolution was lawgely an affair of the middul clawses," or	"На мой взгляд... э-э-э... в американской революции были заинтересованы главным образом средние классы..." или:
"Washington came of very good blood-aw, quite good-I b'lieve."	"Вашингтон происходил из хорошей семьи, да, насколько мне известно, из очень хорошей семьи...".
Amory ingeniously tried to retrieve himself by blundering on purpose.	Чтобы спастись от насмешек, Эмори даже пробовал нарочно ошибаться и путать.
Two years before he had commenced a history of the United States which, though it only got as far as the Colonial Wars, had been pronounced by his mother completely enchanting.	Два года назад он как раз начал читать одну книгу по истории Соединенных Штатов, которую, хоть она и доходила только до Войны за независимость, его мать объявила прелестной.
His chief disadvantage lay in athletics, but as soon as he discovered that it was the touchstone of power and popularity at school, he began to make furious, persistent efforts to excel in the winter sports, and with his ankles aching and bending in spite of his efforts, he skated valiantly around the Lorelie rink every afternoon, wondering how soon he would be able to carry a hockey-stick without getting it inexplicably tangled in his skates.	Хуже всего дело у него обстояло со спортом, но, убедившись, что именно спортивные успехи обеспечивают мальчику влияние и популярность в школе, он тут же стал тренироваться с яростным упорством - изо дня в день, хотя лодыжки у него болели и подвертывались, совершал на катке круг за кругом, стараясь хотя бы научиться держать хоккейную клюшку так, чтобы она не цеплялась все время за коньки.
The invitation to Miss Myra St. Claire's bobbinge party spent the morning in his coat pocket, where it had an intense physical affair with a dusty piece of peanut brittle.	Приглашение мисс Майры Сен-Клер пролежало все утро у него в кармане, где пришло в тесное соприкосновение с пыльным остатком липкой ореховой конфеты.
During the afternoon he brought it to light with a sigh, and after some consideration and a preliminary draft in the back of Collar and Daniel's	Во второй половине дня он извлек его на свет божий, обдумал и, набросав предварительно черновик на обложке
"First-Year Latin," composed an answer: My dear Miss St. Claire:Your truly charming envitation for the evening of next Thursday evening was truly delightful to recieve this morning.	"Первого года обучения латинскому языку" Коллара и Дэниела, написал ответ: Дорогая мисс Сен-Клер! Ваше прелестное приглашение на вечер в будущий четверг доставило мне сегодня утром большую радость.
I will be charm and inchanted indeed to present my compliments on next Thursday evening.Faithfully,	Буду счастлив увидеться с Вами в четверг вечером. Преданный Вам
Amory Blaine.	Эмори Блейн.
On Thursday, therefore, he walked pensively along the slippery, shovel-scraped sidewalks, and came in sight of Myra's house, on the half-hour after five, a lateness which he fancied his mother would have favored.	И вот в четверг он задумчиво прошагал к дому Майры по скользким после скребков тротуарам и подошел к подъезду в половине шестого, решив, что именно такое опоздание одобрила бы его мать.
He waited on the door-step with his eyes nonchalantly half-closed, and planned his entrance with precision.	Позвонив, он ждал на пороге, томно полузакрыв глаза и мысленно репетируя свое появление.

He would cross the floor, not too hastily, to Mrs. St. Claire, and say with exactly the correct modulation:	Он без спешки пройдет через всю комнату к миссис Сен-Клер и произнесет с безошибочно правильной интонацией:
"My dear Mrs. St. Claire, I'm frightfully sorry to be late, but my maid"-he paused there and realized he would be quoting-"but my uncle and I had to see a fella-Yes, I've met your enchanting daughter at dancing-school."	"Дорогая миссис Сен-Клер, простите, ради бога, за опоздание, но моя горничная... - он осекся, сообразив, что это было бы плагиатом, - но мой дядя непременно хотел представить меня одному человеку... Да, с вашей прелестной дочерью мы познакомились в танцклассе".
Then he would shake hands, using that slight, half-foreign bow, with all the starchy little females, and nod to the fellas who would be standing 'round, paralyzed into rigid groups for mutual protection.	Потом он пожмет всем руку, слегка, на иностранный манер поклонится разряженным девочкам и небрежно кивнет ребятам, которые будут стоять, сбившись тесными кучками, чтобы не дать друг друга в обиду.
A butler (one of the three in Minneapolis) swung open the door.	Дверь отворил дворецкий (один из трех во всем Миннеаполисе).
Amory stepped inside and divested himself of cap and coat.	Эмори вошел и снял пальто и шапку.
He was mildly surprised not to hear the shrill squawk of conversation from the next room, and he decided it must be quite formal.	Его немного удивило, что из соседней комнаты не слышно хора визгливых голосов, но он тут же решил, что прием сегодня торжественный, официальный.
He approved of that-as he approved of the butler.	Это ему понравилось, как понравился и дворецкий.
"Miss Myra," he said.	- Мисс Майра, - сказал он.
To his surprise the butler grinned horribly.	К его изумлению, дворецкий нахально ухмыльнулся.
"Oh, yeah," he declared, "she's here." He was unaware that his failure to be cockney was ruining his standing.	- Да, она-то дома, - выпалил он, неудачно подражая говору английского простолюдина.
Amory considered him coldly.	Эмори окинул его холодным взглядом.
"But," continued the butler, his voice rising unnecessarily, "she's the only one what is here. The party's gone."	- Только, кроме нее-то, никого дома нет. - Голос его без всякой надобности зазвучал громче. - Все уехали.
Amory gasped in sudden horror.	Эмори даже ахнул от ужаса.
"What?"	- Как?!
"She's been waitin' for Amory Blaine.	- Она осталась ждать Эмори Блейна.
That's you, ain't it?	Скорей всего, это вы и есть?
Her mother says that if you showed up by five-thirty you two was to go after 'em in the Packard."	Мать сказала, если вы заявитесь до половины шестого, чтобы вам двоим догонять их в "паккарде".
Amory's despair was crystallized by the appearance of Myra herself, bundled to the ears in a polo coat, her face plainly sulky, her voice pleasant only with difficulty.	Отчаяние Эмори росло, но тут появилась и Майра, закутанная в меховую накидку, - лицо у нее было недовольное, вежливый тон давался ей явно с усилием.

" 'Lo, Amory"	- Привет, Эмори.
" 'Lo, Myra." He had described the state of his vitality.	- Привет, Майра. - Он дал ей понять, что угнетен до крайности.
"Well-you got here, anyways."	- Все-таки добрался наконец.
"Well-I'll tell you.	- Я сейчас тебе объясню.
I guess you don't know about the auto accident," he romanced.	Ты, наверно, не слышала про автомобильную катастрофу.
Myra's eyes opened wide.	Майра широко раскрыла глаза.
"Who was it to?"	- А кто ехал?
"Well," he continued desperately, "uncle'n aunt'n I."	- Дядя, тетя и я, - бухнул он с горя.
"Was any one killed?"	- И кто-нибудь убит?
Amory paused and then nodded.	Он помедлил и кивнул головой.
"Your uncle?"-alarm.	- Твой дядя?
"Oh, no-just a horse-a sorta gray horse."	- Нет, нет, только лошадь... такая, серая.
At this point the Erse butler snickered.	Тут мужлан-дворецкий поперхнулся от смеха.
"Probably killed the engine," he suggested.	- Небось лошадь убила мотор, - подсказал он.
Amory would have put him on the rack without a scruple.	Эмори не задумываясь послал бы его на плаху.
"We'll go now," said Myra coolly. "You see, Amory, the bobs were ordered for five and everybody was here, so we couldn't wait-"	- Ну, мы уезжаем, - сказала Майра спокойно. -Понимаешь, Эмори, сани были заказаны на пять часов, и все уже собрались, так что ждать было нельзя...
"Well, I couldn't help it, could I?"	- Но я же не виноват...
"So mama said for me to wait till ha'past five.	- Ну, и мама велела мне подождать до половины шестого.
We'll catch the bob before it gets to the Minnehaha Club, Amory."	Мы догоним их еще по дороге к клубу Миннегага.
Amory's shredded poise dropped from him.	Последние остатки притворства слетели с Эмори.
He pictured the happy party jingling along snowy streets, the appearance of the limousine, the horrible public descent of him and Myra before sixty reproachful eyes, his apology-a real one this time.	Он представил себе, как сани, звеня бубенцами, мчатся по заснеженным улицам, как появляется лимузин, как они с Майрой выходят из него под укоряющими взглядами шестидесяти глаз, как он приносит извинения... на этот раз не выдуманные.
He sighed aloud.	Он громко вздохнул.
"What?" inquired Myra.	- Ты что? - спросила Майра.
"Nothing. I was just yawning.	- Да нет, я просто зевнул.
Are we going to surely catch up with 'em before they get there?"	А мы наверняка догоним их еще по дороге?

He was encouraging a faint hope that they might slip into the Minnehaha Club and meet the others there, be found in blase seclusion before the fire and quite regain his lost attitude.	У него зародилась слабая надежда, что они проскользнут в клуб Миннегага первыми и там встретят остальных, как будто уже давно устали ждать, сидя у камина, и тогда престиж его будет восстановлен.
"Oh, sure Mike, we'll catch 'em all right-let's hurry."	- Ну конечно, конечно догоним. Только не копайся.
He became conscious of his stomach.	У него засосало под ложечкой.
As they stepped into the machine he hurriedly slapped the paint of diplomacy over a rather box-like plan he had conceived.	Садясь в автомобиль, он наскоро подмешал дипломатии в только что зародившийся сокрушительный план.
It was based upon some "trade-lasts" gleaned at dancing-school, to the effect that he was "awful good-looking and English, sort of."	План был основан на чьем-то отзыве, кем-то переданном ему в танцклассе, что он "здорово красивый и что-то в нем есть английское".
"Myra," he said, lowering his voice and choosing his words carefully, "I beg a thousand pardons.	- Майра, - сказал он, понизив голос и тщательно выбирая слова. - Прости меня, умоляю.
Can you ever forgive me?"	Ты можешь меня простить?
She regarded him gravely, his intent green eyes, his mouth, that to her thirteen-year-old, arrow-collar taste was the quintessence of romance.	Она серьезно поглядела на него, увидела беспокойные зеленые глаза и губы, казавшиеся ей, тринадцатилетней читательнице модных журналов, верхом романтики.
Yes, Myra could forgive him very easily.	Да, Майра с легкостью могла его простить.
"Why-yes-sure."	- Н-ну... В общем, да.
He looked at her again, and then dropped his eyes.	Он снова взглянул на нее и опустил глаза.
He had lashes.	Своим ресницам он тоже знал цену.
"I'm awful," he said sadly. "I'm diffrunt.	- Я ужасный человек, - сказал он печально. - Не такой, как все.
I don't know why I make faux pas. 'Cause I don't care, I s'pose." Then, recklessly: "I been smoking too much.	Сам не знаю, почему я совершаю столько оплошностей. Наверно, потому, что мне все - все равно. - Потом беспечно: - Слишком много курю последнее время.
I've got t'bacca heart."	Отразилось на сердце.
Myra pictured an all-night tobacco debauch, with Amory pale and reeling from the effect of nicotined lungs.	Майра представила себе ночную оргию с курением и Эмори, бледного, шатающегося, с отравленными никотином легкими.
She gave a little gasp.	Она негромко вскрикнула:
"Oh, Amory, don't smoke.	- Ой, Эмори, не надо курить, ну пожалуйста.
You'll stunt your growth!"	Ты же перестанешь расти.
"I don't care," he persisted gloomily. "I gotta.	- А мне все равно, - повторил он мрачно. - Бросить я не могу.
I got the habit.	Привык.

I've done a lot of things that if my fambly knew"-he hesitated, giving her imagination time to picture dark horrors-"I went to the burlesque show last week."	Я много делаю такого, что если б узнали мои родственники... На прошлой неделе я ходил в театр варьете.
Myra was quite overcome.	Майра была потрясена.
He turned the green eyes on her again.	Он опять взглянул на нее зелеными глазами.
"You're the only girl in town I like much," he exclaimed in a rush of sentiment. "You're simpatico."	- Из всех здешних девочек только ты мне нравишься, - воскликнул он с чувством. - Ты симпатико.
Myra was not sure that she was, but it sounded stylish though vaguely improper.	Майра не была в этом уверена, но звучало слово модно, хотя почему-то и неприлично.
Thick dusk had descended outside, and as the limousine made a sudden turn she was jolted against him; their hands touched.	На улице уже сгустилась темнота. Лимузин круто свернул, и Майру бросило к Эмори. Их руки соприкоснулись.
"You shouldn't smoke, Amory," she whispered. "Don't you know that?"	- Нельзя тебе курить, Эмори, - прошептала она. -Неужели ты сам не понимаешь?
He shook his head.	Он покачал головой.
"Nobody cares."	- Никому до меня нет дела.
Myra hesitated.	Майра сказала не сразу:
"I care."	- Мне есть.
Something stirred within Amory.	Что-то шевельнулось в его сердце.
"Oh, yes, you do!	- Еще чего!
You got a crush on Froggy Parker. I guess everybody knows that."	Ты влюблена в Фрогги Паркера, это всем известно.
"No, I haven't," very slowly. A silence, while Amory thrilled.	- Неправда, - произнесла она медленно - и замолчала. Эмори ликовал.
There was something fascinating about Myra, shut away here cosily from the dim, chill air.	В Майре, уютно отгороженной от холодной, туманной улицы, было что-то неотразимое.
Myra, a little bundle of clothes, with strands of yellow hair curling out from under her skating cap.	Майра, клубочек из меха, и желтые прядки вьются из-под спортивной шапочки.
"Because I've got a crush, too-" He paused, for he heard in the distance the sound of young laughter, and, peering through the frosted glass along the lamp-lit street, he made out the dark outline of the bobbing party.	- Потому что я тоже влюблен... - Он умолк, заслышав вдали взрывы молодого смеха, и, прильнув к замерзшему стеклу, разглядел под уличными фонарями темные контуры саней.
He must act quickly.	Нужно действовать немедля.
He reached over with a violent, jerky effort, and clutched Myra's hand-her thumb, to be exact.	С усилием он подался вперед и схватил Майру за руку - вернее, за большой палец.
"Tell him to go to the Minnehaha straight," he whispered. "I wanta talk to you-I got to talk to you."	- Скажи ему, пусть едет прямо в Миннегагу, -шепнул он. - Мне нужно с тобой поговорить, обязательно.

Myra made out the party ahead, had an instant vision of her mother, and then-alas for convention-glanced into the eyes beside.	Майра тоже разглядела сани с гостями, на секунду представила себе лицо матери, а потом - прощай строгое воспитание! - еще раз заглянула в те глаза.
"Turn down this side street, Richard, and drive straight to the Minnehaha Club!" she cried through the speaking tube.	- Здесь сверните налево, Ричард, и прямо к клубу Миннегага! - крикнула она в переговорную трубку.
Amory sank back against the cushions with a sigh of relief.	Эмори со вздохом облегчения откинулся на подушки.
"I can kiss her," he thought. "I'll bet I can.	"Я могу ее поцеловать, - подумал он. - В самом деле могу.
I'll bet I can!"	Честное слово".
Overhead the sky was half crystalline, half misty, and the night around was chill and vibrant with rich tension.	Небо над головой было где чистое как стекло, где туманное; холодная ночь вокруг напряженно вибрировала.
From the Country Club steps the roads stretched away, dark creases on the white blanket; huge heaps of snow lining the sides like the tracks of giant moles.	От крыльца загородного клуба тянулись вдаль дороги - темные складки на белом одеяле, и высокие сугробы окаймляли их, словно отмечая путь гигантских кротов.
They lingered for a moment on the steps, and watched the white holiday moon.	Они постояли на ступеньках, глядя на белую зимнюю луну.
"Pale moons like that one"-Amory made a vague gesture-"make people mysterieuse.	- Такие вот бледные луны... - Эмори неопределенно повел рукой, - облекают людей таинственностью.
You look like a young witch with her cap off and her hair sorta mussed"-her hands clutched at her hair-"Oh, leave it, it looks good."	Ты сейчас похожа на молодую колдунью без шапки, растрепанную... - ее руки потянулись пригладить волосы, - нет, не трогай, так очень красиво.
They drifted up the stairs and Myra led the way into the little den of his dreams, where a cosy fire was burning before a big sink-down couch.	Они не спеша поднялись на второй этаж, и Майра провела его в маленькую гостиную, как раз такую, о какой он мечтал, где стоял большой низкий диван, а перед ним уютно потрескивал огонь в камине.
A few years later this was to be a great stage for Amory, a cradle for many an emotional crisis.	Несколько лет спустя комната эта стала для Эмори подмостками, колыбелью многих эмоциональных коллизий.
Now they talked for a moment about bobbing parties.	Сейчас они поговорили о катании с гор.
"There's always a bunch of shy fellas," he commented, "sitting at the tail of the bob, sorta lurkin' an' whisperin' an' pushin' each other off.	- Всегда бывает парочка стеснительных ребят, -рассуждал он, - они садятся на санки сзади, перешептываются и норовят столкнуть друг друга в снег.
Then there's always some crazy cross-eyed girl"-he gave a terrifying imitation-" she's always talkin' hard sorta, to the chaperon."	И всегда бывает какая-нибудь косоглазая девчонка, вот такая, - он скорчил жуткую гримасу, - та все время дерзит взрослым.
"You're such a funny boy," puzzled Myra.	- Странный ты мальчик, - задумчиво сказала Майра.

"How d'y' mean?" Amory gave immediate attention, on his own ground at last.	- Чем? - Теперь он был весь внимание.
"Oh-always talking about crazy things.	- Да вечно болтаешь что-то непонятное.
Why don't you come ski-ing with Marylyn and I to-morrow?"	Пойдем завтра на лыжах со мной и с Мэрилин?
"I don't like girls in the daytime," he said shortly, and then, thinking this a bit abrupt, he added: "But I like you." He cleared his throat. "I like you first and second and third."	- Не люблю девочек при дневном свете, - отрезал он и тут же, спохватившись, что это слишком резко, добавил: - Ты-то мне нравишься. - Он откашлялся. - Ты у меня на первом, на втором и на третьем месте.
Myra's eyes became dreamy.	Глаза у Майры стали мечтательные.
What a story this would make to tell Marylyn!	Рассказать про это Мэрилин - вот удивится!
Here on the couch with this wonderful-looking boy-the little fire-the sense that they were alone in the great building-	Как они сидели на диване с этим необыкновенным мальчиком, и камин горел, и такое чувство, будто они одни во всем этом большущем доме.
Myra capitulated.	Майра сдалась.
The atmosphere was too appropriate.	Очень уж располагающая была обстановка.
"I like you the first twenty-five," she confessed, her voice trembling, "and Froggy Parker twenty-sixth."	- Ты у меня от первого места до двадцать пятого, -призналась она дрожащим голосом, - а Фрогги Паркер на двадцать шестом.
Froggy had fallen twenty-five places in one hour. As yet he had not even noticed it.	За один час Фрогги потерял двадцать пять очков, но он еще не успел это заметить.
But Amory, being on the spot, leaned over quickly and kissed Myra's cheek.	Эмори же, будучи на месте, наклонился и поцеловал Майру в щеку.
He had never kissed a girl before, and he tasted his lips curiously, as if he had munched some new fruit.	Он еще никогда не целовал девочки и теперь облизал губы, словно только что попробовал какую-то незнакомую ягоду.
Then their lips brushed like young wild flowers in the wind.	Потом их губы легонько соприкоснулись, как полевые цветы на ветру.
"We're awful," rejoiced Myra gently.	- Нельзя так, - радостно шепнула Майра.
She slipped her hand into his, her head drooped against his shoulder.	Она нашарила его руку, склонилась головой ему на плечо.
Sudden revulsion seized Amory, disgust, loathing for the whole incident.	Внезапно Эмори охватило отвращение, все стало ему гадко, противно.
He desired frantically to be away, never to see Myra again, never to kiss any one; he became conscious of his face and hers, of their clinging hands, and he wanted to creep out of his body and hide somewhere safe out of sight, up in the corner of his mind.	Хотелось убежать отсюда, никогда больше не видеть Майру, никогда больше никого не целовать; он словно со стороны увидел свое лицо и ее, их сцепившиеся руки и жаждал одного -вылезти из собственного тела и спрятаться подальше, в укромном уголке сознания.
"Kiss me again." Her voice came out of a great void.	- Поцелуй меня еще раз. - Ее голос донесся из огромной пустоты.
"I don't want to," he heard himself saying.	- Не хочу, - услышал он свой ответ.

There was another pause.	Снова молчание.
"I don't want to!" he repeated passionately.	- Не хочу, - повторил он со страстью.
Myra sprang up, her cheeks pink with bruised vanity, the great bow on the back of her head trembling sympathetically.	Майра вскочила, щеки ее пылали от оскорбленного самолюбия, бант на затылке негодующе трепыхался.
"I hate you!" she cried. "Don't you ever dare to speak to me again!"	- Я тебя ненавижу! - крикнула она. - Не смей больше со мной разговаривать!
"What?" stammered Amory.	- Что? - растерялся он.
"I'll tell mama you kissed me!	- Я скажу маме, что ты меня поцеловал.
I will too! I will too! I'll tell mama, and she won't let me play with you!"	Скажу, скажу, и она запретит мне с тобой водиться.
Amory rose and stared at her helplessly, as though she were a new animal of whose presence on the earth he had not heretofore been aware.	Эмори встал и беспомощно смотрел на нее, точно видел перед собой живое существо, совершенно незнакомое и нигде не описанное.
The door opened suddenly, and Myra's mother appeared on the threshold, fumbling with her lorgnette.	Дверь отворилась, на пороге стояла мать Майры, доставая из сумочки лорнет.
"Well," she began, adjusting it benignantly, "the man at the desk told me you two children were up here-How do you do, Amory."	- Ну вот, - начала она приветливо, поднося лорнет к глазам. - Портье так и сказал мне, что вы, наверно, здесь... Здравствуйте, Эмори.
Amory watched Myra and waited for the crash-but none came.	Эмори смотрел на Майру и ждал взрыва, но взрыва не последовало.
The pout faded, the high pink subsided, and Myra's voice was placid as a summer lake when she answered her mother.	Сердитое лицо разгладилось, румянец сбежал с него, и, когда она отвечала матери, голос ее был спокоен, как озеро под летним солнцем.
"Oh, we started so late, mama, that I thought we might as well-"	- Мы так поздно выехали, мама, я подумала, что нет смысла...
He heard from below the shrieks of laughter, and smelled the vapid odor of hot chocolate and tea-cakes as he silently followed mother and daughter down-stairs.	Снизу донесся звонкий смех и сладковатый запах горячего шоколада и пирожных. Эмори молча стал спускаться по лестнице вслед за матерью и дочерью.
The sound of the graphophonef mingled with the voices of many girls humming the air, and a faint glow was born and spread over him:"Casey-Jones-mounted to the cab-un Casey-Jones-'th his orders in his hand. Casey-Jones-mounted to the cab-un Took his farewell journey to the prom-ised land."	Звуки граммофона сливались с девичьими голосами, которые негромко вели мелодию, и словно налетело и окутало его теплое светящееся облако. Кейси Джонс опять залез в кабину, Кейси Джонс - работай, не зевай... Кейси Джонс опять залез в кабину И последним перегоном двинул в рай.
Snapshots of the Young Egotist	Моментальные снимки юного эгоиста
Amory spent nearly two years in Minneapolis.	В Миннеаполисе Эмори провел почти два года.

The first winter he wore moccasins that were born yellow, but after many applications of oil and dirt assumed their mature color, a dirty, greenish brown; he wore a gray plaid mackinaw coat, and a red toboggan cap.	В первую зиму он носил мокасины, которые при рождении были желтыми, но после неоднократной обработки растительным маслом и грязью приобрели нужный зеленовато-коричневый оттенок, а также толстое, серое в клетку пальто и красную спортивную шапку.
His dog, Count Del Monte, ate the red cap, so his uncle gave him a gray one that pulled down over his face. The trouble with this one was that you breathed into it and your breath froze; one day the darn thing froze his cheek. He rubbed snow on his cheek, but it turned bluish-black just the same.	Красную шапку съела его собака по кличке Граф дель Монте, и дядя подарил ему серый вязаный шлем, очень неудобный: в него приходилось дышать, и дыхание замерзало, один раз он этой гадостью отморозил щеку, и, как ни оттирал ее снегом, она все равно посинела.
The Count Del Monte ate a box of bluingg once, but it didn't hurt him.	Граф дель Монте как-то съел коробку синьки, но это ему не повредило.
Later, however, he lost his mind and ran madly up the street, bumping into fences, rolling in gutters, and pursuing his eccentric course out of Amory's life.	А через некоторое время он сошел с ума и понесся по улице, натыкаясь на заборы, катаясь в канавах, да так навсегда и умчался безумным аллюром из жизни Эмори.
Amory cried on his bed.	Эмори бросился на кровать и заплакал.
"Poor little Count," he cried. "Oh, poor little Count!"	- Бедный маленький Граф! - плакал он. - Бедный, бедный маленький Граф!
After several months he suspected Count of a fine piece of emotional acting.	Несколько месяцев спустя ему пришло в голову, что сцена сумасшествия была Графом разыграна, и очень ловко.
Amory and Frog Parker considered that the greatest line in literature occurred in Act III of	Самым мудрым изречением в мировой литературе Эмори и Фрог Паркер почитали одну реплику из третьего действия пьесы
"Arsene Lupin."	"Арсен Люпен".
They sat in the first row at the Wednesday and Saturday matin?es.	И в среду, и в субботу они сидели на дневном спектакле в первом ряду.
The line was:	Изречение было такое:
"If one can't be a great artist or a great soldier, the next best thing is to be a great criminal."	"Если человек не способен стать великим артистом или великим полководцем, самое лучшее для него - стать великим преступником".
Amory fell in love again, and wrote a poem.	Эмори опять влюбился и сочинил стихи.
This was it:"Marylyn and Sallee, Those are the girls for me.	Вот такие: Их две, а я один - Люблю и Салли, и Мэрилин.
Marylyn stands above Sallee in that sweet, deep love."	Хоть Салли очень хороша, Но к Мэрилин лежит душа.
He was interested in whether McGovern of Minnesota would make the first or second All-American, how to do the card-pass, how to do the coin-pass, chameleon ties, how babies were born, and whether Three-fingered Brown was really a better pitcher than Christie Mathewson.	Его интересовало, первое или второе место займет Макговерн из Миннесоты на всеамериканских футбольных состязаниях, как показывать фокусы с картами и с монетой, галстуки "хамелеон", как родятся дети и правда ли, что Трехпалый Браун как подающий сильнее Кристи Мэтьюсона.

Among other things he read:	Прочел он среди прочих следующие произведения:
"For the Honor of the School,"	"За честь школы",
"Little Women" (twice),	"Маленькие женщины" (два раза),
"The Common Law,"	"Обычное право",
"Sapho,"	"Сафо",
"Dangerous Dan McGrew,"	"Грозный Дэн Макгру",
"The Broad Highway" (three times),	"Широкаядорога" (три раза),
"The Fall of the House of Usher,"	"Падениедома Эшеров",
"Three Weeks,"	"Три недели",
"Mary Ware, the Little Colonel's Chum,"	"Мэри Уэр, подружка полковника",
"Gunga Dhin," The Police Gazette, and Jim-jam Jems.	'Тунга Дин", "Полицейская газета" и "Сборник лучших острот и шуток".
He had all the Henty biasses in history, and was particularly fond of the cheerful murder stories of Mary Roberts Rineheart.	В истории он следовал пристрастиям Хенти и очень любил веселые рассказы с убийствами, которые писала Мэри Робертс Рейнхарт.
School ruined his French and gave him a distaste for standard authors.	Школа испортила ему французский язык и привила отвращение к литературным корифеям.
His masters considered him idle, unreliable and superficially clever.	Учителя считали, что он ленив, неоснователен и знания у него поверхностные.
He collected locks of hair from many girls.	Многие девочки дарили ему прядки волос.
He wore the rings of several. Finally he could borrow no more rings, owing to his nervous habit of chewing them out of shape. This, it seemed, usually aroused the jealous suspicions of the next borrower.	Некоторые давали поносить свои колечки, но потом перестали, потому что у него была нервная привычка покусывать их, держа палец у губ, а это вызывало ревнивые подозрения у последующих счастливцев.
All through the summer months Amory and Frog Parker went each week to the Stock Company.	Летом Эмори и Фрог Паркер каждую неделю ходили в театр.
Afterward they would stroll home in the balmy air of August night, dreaming along Hennepin and Nicollet Avenues, through the gay crowd.	После спектакля, овеянные благоуханием августовского вечера, шли в веселой толпе домой по Хеннепин и по Николетт-авеню и мечтали.
Amory wondered how people could fail to notice that he was a boy marked for glory, and when faces of the throng turned toward him and ambiguous eyes stared into his, he assumed the most romantic of expressions and walked on the air cushions that lie on the asphalts of fourteen.	Эмори дивился, как это люди не замечают, что он - мальчик, рожденный для славы, и когда прохожие оборачивались на него и бесцеремонно встречались с ним глазами, напускал на себя самый романтический вид и ступал по воздушным подушкам, которыми устлан асфальт для четырнадцатилетних.

Always, after he was in bed, there were voices-indefinite, fading, enchanting-just outside his window, and before he fell asleep he would dream one of his favorite waking dreams, the one about becoming a great half-back, or the one about the Japanese invasion, when he was rewarded by being made the youngest general in the world.	И всегда, улегшись в постель, он слышал голоса -смутные, замирающие, чудесные - совсем близко, прямо за окном, а перед тем как уснуть, видел один из своих любимых, им же придуманных снов: либо о том, как он становится знаменитым полузащитником, либо про вторжение японцев и как в награду за боевые заслуги его производят в чин генерала - самого молодого генерала в мире.
It was always the becoming he dreamed of, never the being.	Во сне он всегда кем-то становился, а не просто был.
This, too, was quite characteristic of Amory.	В этом очень точно выражался его характер.
Code of the Young Egotist	Кодекс юного эгоиста
Before he was summoned back to Lake Geneva, he had appeared, shy but inwardly glowing, in his first long trousers, set off by a purple accordion tie and a "Belmont" collar2 with the edges unassailably meeting, purple socks, and handkerchief with a purple border peeping from the breast pocket.	До того как его вытребовали обратно в Лейк-Джинева, он, робея, но не без тайного ликования облекся в первые длинные брюки, а к ним - лиловый плиссированный галстук, воротничок "бельмонт" с плотно сходящимися на горле концами, лиловые носки и носовой платок с лиловой каймой, выглядывающий из нагрудного кармашка.
But more than that, he had formulated his first philosophy, a code to live by, which, as near as it can be named, was a sort of aristocratic egotism.	И, что еще важнее, он выработал для себя кодекс, или свою первую философскую систему, которую вернее всего будет определить как аристократический эгоцентризм.
He had realized that his best interests were bound up with those of a certain variant, changing person, whose label, in order that his past might always be identified with him, was Amory Blaine.	Он пришел к выводу, что самые важные его интересы совпадают с интересами некоего непостоянного, изменчивого человека, именуемого - дабы не отрывать его от прошлого -Эмори Блейном.
Amory marked himself a fortunate youth, capable of infinite expansion for good or evil.	Он установил, что ему повезло в жизни, поскольку он способен бесконечно развиваться и в хорошую, и в дурную сторону.
He did not consider himself a "strong char'c'ter," but relied on his facility (learn things sorta quick) and his superior mentality (read a lotta deep books).	Он не приписывал себе "сильный характер", но полагался на свои способности (заучиваю быстро) и на свое умственное превосходство (читаю уйму серьезных книг).
He was proud of the fact that he could never become a mechanical or scientific genius.	Он гордился тем, что никогда не достигнет высот ни в технике, ни в точных науках.
From no other heights was he debarred.	Все же остальные пути для него открыты.
Physically.-Amory thought that he was exceedingly handsome.	Наружность. Эмори полагал, что он на редкость красив.
He was.	Так оно, впрочем, и было.
He fancied himself an athlete of possibilities and a supple dancer.	Он уже видел себя многообещающим спортсменом и искусным танцором.
Socially.-Herehis condition was, perhaps, most dangerous.	Положение в обществе. Тут, пожалуй, таилась самая большая опасность.

He granted himself personality, charm, magnetism, poise, the power of dominating all contemporary males, the gift of fascinating all women.	Однако он не отказывал себе в оригинальности, обаянии, магнетизме, умении затмить любого сверстника и очаровать любую женщину.
Mentally.-Complete,unquestioned superiority.	Ум. В этом смысле он ощущал свое явное, неоспоримое превосходство.
Now a confession will have to be made.	Далее придется выдать один секрет.
Amory had rather a Puritan conscience.	Эмори был наделен чуть ли не пуританской совестью.
Not that he yielded to it-later in life he almost completely slew it-but at fifteen it made him consider himself a great deal worse than other boys ... unscrupulousness ... the desire to influence people in almost every way, even for evil ... a certain coldness and lack of affection, amounting sometimes to cruelty ... a shifting sense of honor ... an unholy selfishness ... a puzzled, furtive interest in everything concerning sex.	Не то чтобы он слушался ее - в позднейшие годы он почти окончательно ее задушил, - но в пятнадцать лет она ему подсказывала, что он намного хуже других мальчиков... беззастенчивость... желание влиять на окружающих во всем, даже в дурном... известная холодность и недостаток доброты, порой граничащий с жестокостью... зыбкое чувство чести... неправедное себялюбие... опасливый, неотвязный интерес к вопросам пола.
There was, also, a curious strain of weakness running crosswise through his make-up ... a harsh phrase from the lips of an older boy (older boys usually detested him) was liable to sweep him off his poise into surly sensitiveness, or timid stupidity ... he was a slave to his own moods and he felt that though he was capable of recklessness and audacity, he possessed neither courage, perseverance, nor self-respect.	И еще - все его существо пронизывала какая-то недостойная слабость. Резкое слово, брошенное мальчиком старше его годами (а они, как правило, терпеть его не могли), грозило выбить у него почву из-под ног, повергнуть его в хмурую настороженность или в трусливый идиотизм... он был рабом собственных настроений и сознавал, что хотя и способен проявить бесшабашную дерзость, однако лишен и настоящей храбрости, и упорства, и самоуважения.
Vanity, tempered with self-suspicion if not self-knowledge, a sense of people as automatons to his will, a desire to "pass" as many boys as possible and get to a vague top of the world ... with this background did Amory drift into adolescence.	Тщеславие, умеряемое если не знанием себя, то недоверием к себе, ощущение, что люди подвластны ему, как автоматы, желание "обогнать" возможно больше мальчиков и достичь некой туманной вершины мира - с таким багажом Эмори вступал в годы юности.
Preparatory to the Great Adventure	Накануне великих перемен
The train slowed up with midsummer languor at Lake Geneva, and Amory caught sight of his mother waiting in her electric on the gravelled station drive.	Поезд, разморенный летней жарой, медленно остановился у платформы в Лейк-Джинева, и Эмори увидел мать, поджидавшую его в своем электромобиле.
It was an ancient electric, one of the early types, and painted gray.	Мотор был старый, одной из первых марок, серого цвета.
The sight of her sitting there, slenderly erect, and of her face, where beauty and dignity combined, melting to a dreamy recollected smile, filled him with a sudden great pride of her.	Увидев, как грациозно и прямо она сидит и как на ее прекрасном, чуть надменном лице заиграла легкая, полузабытая им улыбка, он вдруг почувствовал, что безмерно гордится ею.
As they kissed coolly and he stepped into the electric, he felt a quick fear lest he had lost the requisite charm to measure up to her.	Когда он, обменявшись с ней сдержанным поцелуем, залезал в автомобиль, его кольнул страх - не утратил ли он обаяния, необходимого, чтобы держаться на ее уровне.

"Dear boy-you're so tall ... look behind and see if there's anything coming ..."	- Милый мальчик, ты так вырос... Посмотри-ка, не едет ли что-нибудь сзади.
She looked left and right, she slipped cautiously into a speed of two miles an hour, beseeching Amory to act as sentinel; and at one busy crossing she made him get out and run ahead to signal her forward like a traffic policeman.	Она бросила взгляд направо, налево и двинулась вперед со скоростью две мили в час, умоляя Эмори быть начеку, а на одном оживленном перекрестке велела ему выйти и бежать вперед, чтобы очистить ей дорогу, как делают постовые полисмены.
Beatrice was what might be termed a careful driver.	Беатриса была, что называется, осторожным водителем.
"You are tall-but you're still very handsome-you've skipped the awkward age, or is that sixteen; perhaps it's fourteen or fifteen; I can never remember; but you've skipped it."	- Ты сильно вырос, но по-прежнему очень красив, ты перешагнул через нескладный возраст - а может быть, это шестнадцать лет? - или четырнадцать, или пятнадцать - всегда забываю, но ты через него перешагнул.
"Don't embarrass me," murmured Amory.	- Не конфузь меня, - еле слышно сказал он.
"But, my dear boy, what odd clothes!	- Но, дорогой мой, как ты странно одет!
They look as if they were a set-don't they?	Все словно подобрано в тон, или это нарочно?
Is your underwear purple, too?"	А белье на тебе тоже лиловое?
Amory grunted impolitely.	Эмори невежливо хмыкнул.
"You must go to Brooks' and get some really nice suits.	- Тебе нужно будет съездить к Бруксу, заказать сразу несколько приличных костюмов.
Oh, we'll have a talk to-night or perhaps to-morrow night.	Мы с тобой побеседуем сегодня вечером или, может быть, завтра вечером.
I want to tell you about your heart-you've probably been neglecting your heart-and you don't know."	Я хочу все выяснить насчет твоего сердца - ты, наверно, запустил свое сердце и сам этого не знаешь.
Amory thought how superficial was the recent overlay of his own generation.	Эмори подумал, какую непрочную печать наложило на него общение со сверстниками.
Aside from a minute shyness, he felt that the old cynical kinship with his mother had not been one bit broken.	Оказалось, что, если не считать некоторой робости, его прежнее взрослое сродство с матерью нисколько не ослабло.
Yet for the first few days he wandered about the gardens and along the shore in a state of superloneliness, finding a lethargic content in smoking "Bull" at the garage with one of the chauffeurs.	И все же первые дни он бродил по саду и по берегу озера в состоянии предельного одиночества, черпая какую-то дремотную отраду в том, что курил в гараже дешевый табак с одним из шоферов.
The sixty acres of the estate were dotted with old and new summer houses and many fountains and white benches that came suddenly into sight from foliage-hung hiding-places; there was a great and constantly increasing family of white cats that prowled the many flower-beds and were silhouetted suddenly at night against the darkening trees.	По шестидесяти акрам поместья были во множестве разбросаны старые и новые беседки, фонтаны и белые скамейки, неожиданно возникавшие в тенистых уголках; жило там обширное и неуклонно растущее семейство белых кошек - они рыскали по клумбам, а вечерами внезапно появлялись светлыми пятнами на фоне темных деревьев.

It was on one of the shadowy paths that Beatrice at last captured Amory, after Mr. Blaine had, as usual, retired for the evening to his private library.	На одной из дорожек среди этих темных деревьев Беатриса наконец и настигла Эмори, после того как мистер Блейн, по своему обыкновению, удалился на весь вечер к себе в библиотеку.
After reproving him for avoiding her, she took him for a long t?te-?-t?te in the moonlight.	Побранив его за то, что он ее избегает, она вовлекла его в длинный интимный разговор при лунном свете.
He could not reconcile himself to her beauty, that was mother to his own, the exquisite neck and shoulders, the grace of a fortunate woman of thirty.	Его снова и снова поражала ее красота, которую он унаследовал, ее прелестная шея и плечи, грация богатой тридцатилетней женщины.
"Amory, dear," she crooned softly, "I had such a strange, weird time after I left you."	- Эмори, милый, - ворковала она, - после того как мы с тобой расстались, я пережила такое странное, нереальное время.
"Did you, Beatrice?"	- В самом деле, Беатриса?
"When I had my last breakdown"-she spoke of it as a sturdy, gallant feat. "The doctors told me"-her voice sang on a confidential note-"that if any man alive had done the consistent drinking that I have, he would have been physically shattered, my dear, and in his grave-long in his grave."	- Когда у меня в последний раз был нервный срыв... - она говорила об этом, как о геройском подвиге, - доктор сказал мне... - голос запел в доверительном регистре, - что любой мужчина, если бы он пил так же упорно, как я, буквально погубил бы свой организм и уже давно сошел бы в могилу, вот именно, милый, в могилу.
Amory winced, and wondered how this would have sounded to Froggy Parker.	Эмори поморщился и попробовал вообразить, как воспринял бы такие слова Фрогги Паркер.
"Yes," continued Beatrice tragically, "I had dreams-wonderful visions." She pressed the palms of her hands into her eyes. "I saw bronze rivers lapping marble shores, and great birds that soared through the air, parti-colored birds with iridescent plumage.	- Да, - продолжала Беатриса на трагических нотах,- меня посещали сны - изумительные видения. -Она прижала ладони к глазам. - Я видела, как бронзовые реки плещутся о мраморные берега, а в воздухе парят огромные птицы - разноцветные, с переливчатым оперением.
I heard strange music and the flare of barbaric trumpets-what?"	Я слышала странную музыку и рев дикарских труб... что?
Amory had snickered.	Это у Эмори вырвался смешок.
"What, Amory?"	- Что ты сказал, Эмори?
"I said go on, Beatrice."	- Я сказал, а дальше что, Беатриса?
"That was all-it merely recurred and recurred-gardens that flaunted coloring against which this would be quite dull, moons that whirled and swayed, paler than winter moons, more golden than harvest moons-"	- Вот и все, но это бесконечно повторялось - сады такой яркой расцветки, что наш по сравнению показался бы однотонным, луны, которые плясали и кружились, бледнее, чем зимние луны, золотистее, чем летние...
"Are you quite well now, Beatrice?"	- А сейчас ты совсем здорова, Беатриса?
"Quite well-as well as I will ever be.	- Здорова - насколько это для меня возможно.
I am not understood, Amory.	Меня никто не понимает, Эмори.
I know that can't express it to you, Amory, but-I am not understood."	Я знаю, что не сумею это выразить словами, но... меня никто не понимает.
Amory was quite moved.	Эмори даже взволновался.

He put his arm around his mother, rubbing his head gently against her shoulder.	Он обнял мать и тихонько потерся головой о ее плечо.
"Poor Beatrice-poor Beatrice."	- Бедная, бедная Беатриса.
"Tell me about you, Amory.	- Расскажи мне о себе, Эмори.
Did you have two horrible years?"	Тебе эти два года жилось ужасно?
Amory considered lying, and then decided against it.	Он хотел было соврать, но передумал.
"No, Beatrice.	- Нет, Беатриса.
I enjoyed them.	Мне жилось хорошо.
I adapted myself to the bourgeoisie.	Я приспособился к буржуазии.
I became conventional." He surprised himself by saying that, and he pictured how Froggy would have gaped.	Стал жить как все. - Он сам удивился своим словам и представил себе изумленную физиономию Фрогги.
"Beatrice," he said suddenly, "I want to go away to school.	- Беатриса, - начал он вдруг. - Я хочу уехать куда-нибудь учиться.
Everybody in Minneapolis is going to go away to school." Beatrice showed some alarm.	В Миннеаполисе все уезжают в школу.
"But you're only fifteen."	- Но тебе только пятнадцать лет.
"Yes, but everybody goes away to school at fifteen, and I want to, Beatrice."	- Ну что ж, в школу все уезжают в пятнадцать лет, а мне так хочется!
On Beatrice's suggestion the subject was dropped for the rest of the walk, but a week later she delighted him by saying:	Беатриса тогда предложила оставить этот разговор до другого раза, но неделю спустя она, к его великой радости, заговорила сама:
"Amory, I have decided to let you have your way.	- Эмори, я решила, пусть будет по-твоему.
If you still want to, you can go to school."	Если ты не раздумал, можешь ехать в школу.
"Yes?"	- Правда?
"To St. Regis's in Connecticut."	- В Сент-Реджис, в Коннектикуте.
Amory felt a quick excitement.	У Эмори даже сердце забилось.
"It's being arranged," continued Beatrice. "It's better that you should go away.	- Я уже списалась с кем нужно, - продолжала Беатриса. - Тебе и правда лучше уехать.
I'd have preferred you to have gone to Eton, and then to Christ Church, Oxford, but it seems impracticable now-and for the present we'll let the university question take care of itself."	Я бы предпочла, чтобы ты поехал в Итон, а потом учился в Оксфорде, в колледже Христовой Церкви, но сейчас это неосуществимо, а насчет университета пока можно не решать, там видно будет.
"What are you going to do, Beatrice?"	- А ты что думаешь делать, Беатриса?
"Heaven knows.	- Понятия не имею.
It seems my fate to fret away my years in this country.	Видимо, мне суждено доживать мою жизнь здесь, в Штатах.

Not for a second do I regret being American-indeed, I think that a regret typical of very vulgar people, and I feel sure we are the great coming nation-yet"-and she sighed-"I feel my life should have drowsed away close to an older, mellower civilization, a land of greens and autumnal browns-"	Имей в виду, я вовсе не жалею, что я американка, более того, таким сожалениям могут, на мой взгляд, предаваться только очень вульгарные люди, и я уверена, что мы - великая нация, нация будущего. Но все же... - она вздохнула, - я чувствую, что моя жизнь должна бы догорать среди более старой, более зрелой цивилизации, в стране зеленых и по-осеннему бурых тонов...
Amory did not answer, so his mother continued: "My regret is that you haven't been abroad, but still, as you are a man, it's better that you should grow up here under the snarling eagle-is that the right term?"	Эмори промолчал. - О чем я жалею, -продолжала она, - так это о том, что ты не побывал за границей, но, в общем-то, тебе, мужчине, лучше взрослеть здесь, под сенью хищного орла... Так ведь это у вас называется?
Amory agreed that it was.	Эмори подтвердил, что так.
She would not have appreciated the Japanese invasion.	Вторжения японцев она бы не оценила.
"When do I go to school?"	- Мне когда ехать в школу?
"Next month.	- Через месяц.
You'll have to start East a little early to take your examinations.	Выехать нужно пораньше, чтобы сдать экзамены.
After that you'll have a free week, so I want you to go up the Hudson and pay a visit."	Потом у тебя будет свободная неделя, и я хочу, чтобы ты съездил в одно место на Гудзоне, в гости.
"To who?"	- К кому?
"To Monsignor Darcy, Amory.	- К монсеньору Дарси, Эмори.
He wants to see you.	Он хочет тебя повидать.
He went to Harrow and then to Yale-became a Catholic.	Сам он учился и Англии, в Харроу, а потом в Йельском университете. Принял католичество.
I want him to talk to you-I feel he can be such a help-" She stroked his auburn hair gently. "Dear Amory, dear Amory-"	Я хочу, чтобы он с тобой поговорил, - я чувствую, он столько может для тебя сделать... - Она ласково погладила сына по каштановым волосам. - Милый, милый Эмори...
"Dear Beatrice-"	- Милая Беатриса...
So early in September Amory, provided with "six suits summer underwear, six suits winter underwear, one sweater or T shirt, one jersey, one overcoat, winter, etc.," set out for New England, the land of schools.	И вот в начале сентября Эмори, имея при себе "летнего белья три смены, зимнего белья три смены, один свитер, или пуловер, одно пальто зимнее" и т. д., отбыл в Новую Англию, край закрытых школ.

There were Andover and Exeter with their memories of New England dead-large, college-like democracies; St. Mark's, Groton, St. Regis'-recruited from Boston and the Knickerbocker families of New York; St. Paul's, with its great rinks; Pomfret and St. George's, prosperous and well-dressed; Taft and Hotchkiss, which prepared the wealth of the Middle West for social success at Yale; Pawling, Westminster, Choate, Kent,3 and a hundred others; all milling out their well-set-up, conventional, impressive type, year after year; their mental stimulus the college entrance exams; their vague purpose set forth in a hundred circulars as	Были там Андовер и Экзетер, овеянные воспоминаниями о местных знаменитостях, -обширные демократии типа колледжей; Сент-Марк, Гротон, Сент-Реджис, набиравшие учеников из Бостона и старых голландских семейств Нью-Йорка; Сент-Пол, славившийся своими катками; Помфрет и Сент-Джордж -процветающие и элегантные; Тафт и Хочкисс, где богатых сынков Среднего Запада готовили к светским успехам в Йеле; Поулинг, Вестминстер, Чоут, Кент и сотни других, из года в год выпускавшие на рынок вымуштрованную, самоуверенную, стандартную молодежь, предлагавшие в виде духовного стимула вступительные экзамены в университет, излагавшие в сотнях циркуляров свою туманную цель:
"To impart a Thorough Mental, Moral, and Physical Training as a Christian Gentleman, to fit the boy for meeting the problems of his day and generation, and to give a solid foundation in the Arts and Sciences."	"Обеспечить основательную умственную, нравственную и физическую подготовку, приличествующую джентльмену и христианину, дать юноше ключ к решению проблем своего времени и своего поколения, заложить прочный фундамент для занятий искусствами и науками".
At St. Regis' Amory stayed three days and took his exams with a scoffing confidence, then doubling back to New York to pay his tutelary visit.	В Сент-Реджисе Эмори пробыл три дня, сдал экзамены с высокомерным апломбом, а затем вернулся в Нью-Йорк, чтобы оттуда отправиться с визитом к своему будущему покровителю.
The metropolis, barely glimpsed, made little impression on him, except for the sense of cleanliness he drew from the tall white buildings seen from a Hudson River steamboat in the early morning.	Огромный город, увиденный лишь мельком, не поразил его воображения, оставив только впечатление чистоты и опрятности, когда он ранним утром смотрел с палубы парохода на высокие белые здания вдоль Гудзона.
Indeed, his mind was so crowded with dreams of athletic prowess at school that he considered this visit only as a rather tiresome prelude to the great adventure.	К тому же он был так захвачен мечтами о спортивных триумфах в школе, что эту свою поездку считал всего лишь скучной прелюдией к великим переменам.
This, however, it did not prove to be.	Оказалось, однако, что его ждет нечто совсем другое.
Monsignor Darcy's house was an ancient, rambling structure set on a hill overlooking the river, and there lived its owner, between his trips to all parts of the Roman-Catholic world, rather like an exiled Stuart king waiting to be called to the rule of his land.	Дом монсеньора Дарси - старинный, неопределенной архитектуры, стоял высоко над рекой, и владелец его жил там в промежутках между разъездами во все концы католического мира, как какой-нибудь король династии Стюартов, ожидающий в изгнании, когда его снова призовут на престол.
Monsignor was forty-four then, and bustling-a trifle too stout for symmetry, with hair the color of spun gold, and a brilliant, enveloping personality.	Монсеньору было в то время сорок четыре года -цветущий, чуть располневший человек с волосами цвета золотой канители, блестящий и чарующий в обхождении.
When he came into a room clad in his full purple regalia from thatch to toe, he resembled a Turner sunset, and attracted both admiration and attention.	Когда он входил в комнату в своих алых одеждах, он напоминал закаты у Тернера и сразу привлекал к себе восхищенное внимание.

He had written two novels: one of them violently anti-Catholic, just before his conversion and five years later another, in which he had attempted to turn all his clever jibes against Catholics into even cleverer innuendoes against Episcopalians.	Он успел написать два романа: один, незадолго до своего обращения, резко антикатолический, а второй - через пять лет, в котором пытался изменить свои остроумные выпады против католиков на не менее остроумные шпильки по адресу членов епископальной церкви.
He was intensely ritualistic, startlingly dramatic, loved the idea of God enough to be a celibate, and rather liked his neighbor.	Он был ярым сторонником обрядов, великолепным актером, уважал идею Бога настолько, что соблюдал безбрачие и неплохо относился к своим ближним.
Children adored him because he was like a child; youth revelled in his company because he was still a youth, and couldn't be shocked.	Дети обожали его, потому что он был как дитя; молодежь блаженствовала в его обществе, потому что он сам был молод и ничто его не шокировало.
In the proper land and century he might have been a Richelieu-at present he was a very moral, very religious (if not particularly pious) clergyman, making a great mystery about pulling rusty wires, and appreciating life to the fullest, if not entirely enjoying it.	В другое время и в другой стране он мог бы стать вторым Ришелье - теперь же это был очень нравственный, очень верующий (если и не слишком набожный) священнослужитель, искусный в пустяковых тайных интригах и в полной мере ценящий жизнь, хотя, возможно, и не так уж ею избалованный.
He and Amory took to each other at first sight-the jovial, impressive prelate who could dazzle an embassy ball, and the green-eyed, intent youth, in his first long trousers, accepted in their own minds a relation of father and son within a half-hour's conversation.	Он и Эмори с первого взгляда пленили друг друга: вальяжный, почтенный прелат, блиставший на посольских приемах, и зеленоглазый беспокойный мальчик в своих первых длинных брюках, поговорив полчаса, уже ощутили, что их связывают отношения отца с сыном.
"My dear boy, I've been waiting to see you for years.	- Милый мальчик, я уже сколько лет мечтаю с тобой познакомиться.
Take a big chair and we'll have a chat."	Выбирай кресло поудобнее, и давай поболтаем.
"I've just come from school-St. Regis's, you know."	- Як вам приехал из школы, знаете - Сент-Реджис.
"So your mother says-a remarkable woman; have a cigarette-I'm sure you smoke.	- Да, твоя мама мне писала - замечательная женщина; вот сигареты - ты ведь, конечно, куришь.
Well, if you're like me, you loathe all science and mathematics-"	Ну-с, если ты похож на меня, ты, значит, ненавидишь естествознание и математику...
Amory nodded vehemently.	Эмори с силой закивал головой.
"Hate 'em all.	- Терпеть не могу.
Like English and history."	Люблю английский и историю.
"Of course.	- Разумеется.
You'll hate school for a while, too, but I'm glad you're going to St. Regis's."	В школе тебе первое время тоже не понравится, но я рад, что ты поступил в Сент-Реджис.
"Why?"	- Почему?
"Because it's a gentleman's school, and democracy won't hit you so early.	- Потому что это школа для джентльменов, и демократия не захлестнет тебя так рано.
You'll find plenty of that in college."	Этого успеешь набраться в университете.

"I want to go to Princeton," said Amory. "I don't know why, but I think of all Harvard men as sissies, like I used to be, and all Yale men as wearing big blue sweaters and smoking pipes."	- Я хочу поступить в Принстон, - сказал Эмори. -Не знаю почему, но мне кажется, что из Г арварда выходят хлюпики, каким я был в детстве, а в Йеле все носят толстые синие свитеры и курят трубки.
Monsignor chuckled.	Монсеньор заметил со смешком:
"I'm one, you know."	- Вот и я там учился.
"Oh, you're different-I think of Princeton as being lazy and good-looking and aristocratic-you know, like a spring day.	- Ну, вы-то другое дело... Принстон, по-моему, это что-то медлительное, красивое, аристократическое - ну, понимаете, как весенний день.
Harvard seems sort of indoors-"	Гарвард - весь замкнутый в четырех стенах...
"And Yale is November, crisp and energetic," finished Monsignor.	- А Йель - ноябрь, морозный и бодрящий, -закончил монсеньор.
"That's it."	- Вот-вот.
They slipped briskly into an intimacy from which they never recovered.	Так, быстро и на вечные времена, у них установилась душевная близость.
"I was for Bonnie Prince Charlie," announced Amory.	- Я всегда был на стороне принца Чарли, -объявил Эмори.
"Of course you were-and for Hannibal-"	- Ну еще бы. И Ганнибала...
"Yes, and for the Southern Confederacy." He was rather sceptical about being an Irish patriot-he suspected that being Irish was being somewhat common-but Monsignor assured him that Ireland was a romantic lost cause and Irish people quite charming, and that it should, by all means, be one of his principal biasses.	- Да, и Южной конфедерации. - Признать себя патриотом Ирландии он решился не сразу - в ирландцах ему чудилось что-то недостаточно благородное, но монсеньор заверил его, что Ирландия - романтическая обреченная страна, а ирландцы - милейшие люди, и отдать им свои симпатии более чем похвально.
After a crowded hour which included several more cigarettes, and during which Monsignor learned, to his surprise but not to his horror, that Amory had not been brought up a Catholic, he announced that he had another guest.	Пролетел час, в который вместилось еще несколько сигарет и в течение которого монсеньор узнал - с удивлением, но не с ужасом, -что Эмори не взращен в католической вере; а затем он сказал, что ждет еще одного гостя.
This turned out to be the Honorable Thornton Hancock, of Boston, ex-minister to The Hague, author of an erudite history of the Middle Ages and the last of a distinguished, patriotic, and brilliant family.	Этим гостем оказался достопочтенный Торнтон Хэнкок из Бостона, бывший американский посланник в Гааге, автор ученого труда по истории Средних веков и последний отпрыск знатного, прославленного своими патриотическими подвигами старинного рода.
"He comes here for a rest," said Monsignor confidentially, treating Amory as a contemporary. "I act as an escape from the weariness of agnosticism, and I think I'm the only man who knows how his staid old mind is really at sea and longs for a sturdy spar like the Church to cling to."	- Он приезжает сюда отдохнуть, - доверительно, как равному, сообщил Эмори монсеньор. - У меня он спасается от слишком утомительного агностицизма, и, думается, только я один знаю, что при всем своем трезвом уме он носится по воле волн и жаждет ухватиться за такой крепкий обломок мачты, как церковь.
Their first luncheon was one of the memorable events of Amory's early life.	Их первый совместный обед остался для Эмори одним из памятных событий его юности.

He was quite radiant and gave off a peculiar brightness and charm.	Сам он так и лучился радостью и очарованием.
Monsignor called out the best that he had thought by question and suggestion, and Amory talked with an ingenious brilliance of a thousand impulses and desires and repulsions and faiths and fears.	Монсеньор вопросами и подсказкой вытащил на свет его самые интересные мысли, и Эмори с легкостью и блеском рассуждал о своих желаниях и порывах, антипатиях, увлечениях и страхах.
He and Monsignor held the floor, and the older man, with his less receptive, less accepting, yet certainly not colder mentality, seemed content to listen and bask in the mellow sunshine that played between these two.	Говорили только он и монсеньор, а старший гость, по характеру не столь восприимчивый и всеприемлющий, хотя отнюдь не холодный, слушал и нежился в мягком солнечном свете, перебегавшем от одного к другому.
Monsignor gave the effect of sunlight to many people; Amory gave it in his youth and, to some extent, when he was very much older, but never again was it quite so mutually spontaneous.	Монсеньор на многих действовал как луч солнца, и Эмори тоже - в юности и отчасти много позднее, но никогда больше не повторилось это непроизвольное двойное свечение.
"He's a radiant boy," thought Thornton Hancock, who had seen the splendor of two continents and talked with Parnell and Glad-stone and Bismarck-and afterward he added to Monsignor:	"Какой лучезарный мальчик", - думал Торнтон Хэнкок, которому довелось на своем веку повидать величие двух континентов, беседовать с Парнеллом, Гладстоном и Бисмарком, - а позже, в разговоре с монсеньором, он добавил:
"But his education ought not to be intrusted to a school or college."	- Только не следовало бы вверять его образование какой-нибудь школе или колледжу.
But for the next four years the best of Amory's intellect was concentrated on matters of popularity, the intricacies of a university social system and American Society as represented by Biltmore Teas and Hot Springs golf-links.	Но в ближайшие четыре года способности Эмори были направлены главным образом на завоевание популярности, а также на сложности университетского общественного строя и американского общества в целом в том виде, как они выявлялись на чаепитиях в отеле "Билтмор" и в гольф-клубах Хот-Спрингса.
... In all, a wonderful week, that saw Amory's mind turned inside out, a hundred of his theories confirmed, and his joy of life crystallized to a thousand ambitions.	...Да, удивительная неделя, когда весь духовный мир Эмори оказался перетряхнут и подтвердились сотни его теорий, а ощущение радости жизни претворилось в тысячу честолюбивых замыслов.
Not that the conversation was scholastic-heaven forbid!	Причем разговоры велись отнюдь не ученые, боже сохрани!
Amory had only the vaguest idea as to what Bernard Shaw was-but Monsignor made quite as much out of	Эмори лишь очень смутно представлял себе, что такое Бернард Шоу, но монсеньор умел извлечь столько же из
"The Beloved Vagabond" and	"Любимого бродяги" и
"Sir Nigel," taking good care that Amory never once felt out of his depth.	"Сэра Найджела", зорко следя за тем, чтобы Эмори ни разу не почувствовал себя профаном.
But the trumpets were sounding for Amory's preliminary skirmish with his own generation.	Однако трубы уже трубили сигнал к первому бою между Эмори и его поколением.
"You're not sorry to go, of course. With people like us our home is where we are not," said Monsignor.	- Тебе, конечно, не жаль уезжать от меня, - сказал монсеньор. - Для таких, как мы с тобой, родной дом там, где нас нет.
"I am sorry-"	- Мне ужасно жаль...

"No, you're not.	- Неправда.
No one person in the world is necessary to you or to me."	Ни тебе, ни мне никто по-настоящему не нужен.
"Well-"	- Ну, не знаю...
"Good-by."	- До свидания.
The Egotist Down	Эгоисту плохо
Amory's two years at St. Regis', though in turn painful and triumphant, had as little real significance in his own life as the American "prep" school, crushed as it is under the heel of the universities, has to American life in general.	Два года неудач и триумфов, проведенные Эмори в Сент-Реджисе, сыграли в его жизни столь же незначительную роль, как все американские подготовительные школы, придавленные пятой университетов, - в американской жизни в целом.
We have no Eton to create the self-consciousness of a governing class; we have, instead, clean, flaccid and innocuous preparatory schools.	У нас нет Итона, где формируется психология правящего класса, вместо этого у нас имеются чистенькие, пресные и безобидные подготовительные школы.
He went all wrong at the start, was generally considered both conceited and arrogant, and universally detested.	Эмори сразу взял неверный тон, его сочли высокомерным и наглым и дружно невзлюбили.
He played football intensely, alternating a reckless brilliancy with a tendency to keep himself as safe from hazard as decency would permit.	Он усиленно играл в футбол, проявляя то залихватскую удаль, то максимум осторожности, совместимой с достойным поведением спортсмена на поле.
In a wild panic he backed out of a fight with a boy his own size, to a chorus of scorn, and a week later, in desperation, picked a battle with another boy very much bigger, from which he emerged badly beaten, but rather proud of himself.	Однажды, поддавшись безотчетному страху, он отказался драться с мальчиком одного с ним роста и веса, а через неделю, войдя в раж, сам полез в драку с другим мальчиком, гораздо более рослым и сильным, и вышел из схватки жестоко избитый, но вполне довольный собой.
He was resentful against all those in authority over him, and this, combined with a lazy indifference toward his work, exasperated every master in school.	В любом начальнике он видел врага, и это, в сочетании с ленивым равнодушием к занятиям, бесило преподавателей.
He grew discouraged and imagined himself a pariah; took to sulking in corners and reading after lights.	Захандрив, он вообразил себя отверженным, стал искать мрачного уединения и читать по ночам.
With a dread of being alone he attached a few friends, but since they were not among the elite of the school, he used them simply as mirrors of himself, audiences before which he might do that posing absolutely essential to him.	Страшась одиночества, он завел себе двух-трех приятелей, но поскольку они не принадлежали к школьной элите, использовал их просто как зеркало, как публику, перед которой позировал, -без этого он не мог жить.
He was unbearably lonely, desperately unhappy.	Ему было до ужаса тоскливо, до невероятия тяжело.
There were some few grains of comfort.	Кое-какие мелочи служили ему утешением.
Whenever Amory was submerged, his vanity was the last part to go below the surface, so he could still enjoy a comfortable glow when "Wookey-wookey," the deaf old housekeeper, told him that he was the best-looking boy she had ever seen.	Когда его заливали волны отчаяния, последним на поверхности оставалось его тщеславие, так что он все же не остался равнодушен, когда Вуки-Вуки, старая глухая экономка, сказала ему, что такого красавца, как он, отродясь не видала.

It had pleased him to be the lightest and youngest man on the first football squad; it pleased him when Doctor Dougall told him at the end of a heated conference that he could, if he wished, get the best marks in school.	Ему было приятно, что он самый быстрый и самый младший в футбольной команде; приятно было после оживленного диспута услышать от доктора Дугала, что при желании он мог бы выйти на первое место в школе.
But Doctor Dougall was wrong.	Впрочем, доктор Дугал ошибался.
It was temperamentally impossible for Amory to get the best marks in school.	Выйти на первое место в школе Эмори не мог - не так он был создан.
Miserable, confined to bounds, unpopular with both faculty and students-that was Amory's first term.	Несчастный, загнанный, нелюбимый ни товарищами, ни учителями - таким был Эмори в первом триместре.
But at Christmas he had returned to Minneapolis, tight-lipped and strangely jubilant.	Однако, приехав на рождественские каникулы в Миннеаполис, он ни словом никому не пожаловался, напротив.
"Oh, I was sort of fresh at first," he told Frog Parker patronizingly, "but I got along fine-lightest man on the squad.	- Сначала было непривычно, - небрежно рассказывал он Фрогги Паркеру, - а потом все наладилось. Я самый быстрый в нашей команде.
You ought to go away to school, Froggy.	Надо бы и тебе поехать в школу, Фрогги.
It's great stuff."	Там просто здорово.
Incident of the Well-Meaning Professor	Эпизод с доброжелательным преподавателем
On the last night of his first term, Mr. Margotson, the senior master, sent word to study hall that Amory was to come to his room at nine.	В последний вечер первого триместра старший преподаватель мистер Марготсон вызвал Эмори на девять часов к себе в кабинет.
Amory suspected that advice was forthcoming, but he determined to be courteous, because this Mr. Margotson had been kindly disposed toward him.	Эмори сразу заподозрил, что предстоит выслушивать советы, но решил держаться вежливо, потому что этот мистер Марготсон всегда относился к нему терпимо.
His summoner received him gravely, and motioned him to a chair.	Учитель встретил его с серьезным лицом и знаком пригласил сесть.
He hemmed several times and looked consciously kind, as a man will when he knows he's on delicate ground.	Потом откашлялся и придал себе нарочито доброе выражение, как человек, понимающий, что ступает на скользкую почву.
"Amory," he began. "I've sent for you on a personal matter."	- Эмори, - начал он, - я хочу поговорить с вами по личному делу.
"Yes, sir."	- Да, сэр?
"I've noticed you this year and I-I like you.	- Я приглядывался к вам весь этот год, и я... я вами доволен.
I think you have in you the makings of a-a very good man."	Мне кажется, у вас есть задатки очень... очень хорошего человека.
"Yes, sir," Amory managed to articulate.	- Да, сэр? - выдавил из себя Эмори.
He hated having people talk as if he were an admitted failure.	Неприятно, когда с тобой говорят, как с отпетым неудачником.
"But I've noticed," continued the older man blindly, "that you're not very popular with the boys."	- Однако я заметил, - продолжал учитель, набравшись духу, - что товарищи вас недолюбливают.

"No, sir." Amory licked his lips.	- Да, сэр. - Эмори облизал губы.
'Ah-I thought you might not understand exactly what it was they-ah-objected to.	- Так вот, я подумал, может быть, вам не совсем ясно, что именно им в вас... гм... не нравится.
I'm going to tell you, because I believe-ah-that when a boy knows his difficulties he's better able to cope with them-to conform to what others expect of him." He a-hemmed again with delicate reticence, and continued: "They seem to think that you're-ah-rather too fresh-"	Сейчас я вам это скажу, ибо я считаю, что, если ученик знает свои недостатки, ему легче исправиться... понять, чего от него ждут, и поступать соответственно. - Он опять откашлялся, негромко и деликатно, и продолжал: - Видимо, они считают вас... гм... немного нахальным.
Amory could stand no more.	Эмори не выдержал.
He rose from his chair, scarcely controlling his voice when he spoke.	Он встал, и, когда заговорил, голос его срывался.
"I know-oh, don't you s'pose I know." His voice rose. "I know what they think; do you s'pose you have to tell me!" He paused. "I'm-I've got to go back now-hope I'm not rude-"	- Знаю, неужели вы думаете, что я не знаю? - Он почти кричал. - Знаю я, что они думают, можете мне не говорить. - Он осекся. - Я... я... мне надо идти... простите, если вышло грубо.
He left the room hurriedly.	Он выбежал из комнаты.
In the cool air outside, as he walked to his house, he exulted in his refusal to be helped.	Вырвавшись на свежий воздух, по дороге в свое общежитие он бурно радовался, что не пожелал принять чью-то помощь.
"That damn old fool!" he cried wildly. "As if I didn't know!"	- Старый дурак! - восклицал он злобно. - Как будто я сам не знаю!
He decided, however, that this was a good excuse not to go back to study hall that night, so, comfortably couched up in his room, he munched nabiscos and finished	Однако он решил, что теперь у него есть уважительная причина, чтобы больше сегодня не заниматься, и, уютно устроившись у себя в спальне, сунул в рот вафлю и стал дочитывать
"The White Company."	"Белый отряд".
Incident of the Wonderful Girl	Эпизод с чу?дной девушкой
There was a bright star in February.	В феврале сверкнула яркая звезда.
New York burst upon him on Washington's Birthday with the brilliance of a long-anticipated event.	Нью-Йорк в день рождения Вашингтона внезапно открылся ему во всем блеске.
His glimpse of it as a vivid whiteness against a deep-blue sky had left a picture of splendor that rivalled the dream cities in the Arabian Nights; but this time he saw it by electric light, and romance gleamed from the chariot-race sign on Broadwayh and from the women's eyes at the Astor, where he and young Paskert from St. Regis' had dinner.	В то первое утро город промелькнул перед ним белой полоской на фоне густо-синего неба, оставив впечатление величия и могущества под стать сказочным дворцам из "Тысячи и одной ночи"; теперь же Эмори увидел его при свете электричества, и романтикой дохнуло от гигантских световых реклам на Бродвее и от женских глаз в ресторане отеля "Астор", где он обедал с Паскертом из Сент-Реджиса.
When they walked down the aisle of the theatre, greeted by the nervous twanging and discord of untuned violins and the sensuous, heavy fragrance of paint and powder, he moved in a sphere of epicurean delight.	И позже, когда они шли по проходу в партере, а навстречу им неслась будоражащая нервы какофония настраиваемых скрипок и тяжелый, чувственный аромат духов и пудры, он весь растворялся в эпикурейском наслаждении.
Everything enchanted him.	Все приводило его в восторг.

The play was "The Little Millionaire," with George M. Cohan, and there was one stunning young brunette who made him sit with brimming eyes in the ecstasy of watching her dance."Oh-you-wonderful girl,	Давали "Маленького миллионера" с Джорджем М. Коэном, и была там одна миниатюрная брюнетка, которая так танцевала, что Эмори чуть не плакал от восхищения.
What a wonderful girl you are-"	Чу?дная девушка, Как ты чудесна,-
sang the tenor, and Amory agreed silently, but passionately."All-your-wonderful words	пел тенор, и Эмори соглашался с ним молча, но от всей души.
Thrill me through-"	Чудные речи твои Мне сердце пронзили...
The violins swelled and quavered on the last notes, the girl sank to a crumpled butterfly on the stage, a great burst of clapping filled the house.	Смычки пропели последние ноты громко и трепетно, девушка смятой бабочкой упала на подмостки, зал разразился аплодисментами.
Oh, to fall in love like that, to the languorous magic melody of such a tune!	Ах, влюбиться бы вот так, под звуки этой томной, волшебной мелодии!
The last scene was laid on a roof-garden, and the 'cellos sighed to the musical moon, while light adventure and facile froth-like comedy flitted back and forth in the calcium.	Последнее действие происходило в кафе на крыше, и виолончели вздохами славили луну, а на авансцене, легкие, как пена на шампанском, порхали комические повороты сюжета.
Amory was on fire to be an habitue of roof-gardens, to meet a girl who should look like that-better, that very girl; whose hair would be drenched with golden moonlight, while at his elbow sparkling wine was poured by an unintelligible waiter.	Эмори изнывал от желания стать завсегдатаем таких вот кафе на крышах, встретить такую девушку - нет, лучше эту самую девушку, и чтобы в волосах ее струилось золотое сияние луны, а из-за его плеча официант-иностранец подливал ему в бокал искрометного вина.
When the curtain fell for the last time he gave such a long sigh that the people in front of him twisted around and stared and said loud enough for him to hear:	Когда занавес опустился в последний раз, он вздохнул так глубоко и горестно, что зрители, сидевшие впереди, удивленно оглянулись, а потом он расслышал слова:
"What a remarkable-looking boy!"	- До чего же красив мальчишка!
This took his mind off the play, and he wondered if he really did seem handsome to the population of New York.	Это отвлекло его мысли от пьесы, и он стал думать, действительно ли его внешность пришлась по вкусу населению Нью-Йорка.
Paskert and he walked in silence toward their hotel.	К себе в гостиницу они шли пешком и долго молчали.
The former was the first to speak.	Первым заговорил Паскерт.
His uncertain fifteen-year-old voice broke in in a melancholy strain on Amory's musings:	Его неокрепший пятнадцатилетний голос печально вторгся в размышления Эмори.
"I'd marry that girl to-night."	- Хоть сейчас женился бы на этой девушке.
There was no need to ask what girl he referred to.	О какой девушке шла речь, было ясно.
"I'd be proud to take her home and introduce her to my people," continued Paskert.	- Я был бы счастлив привести ее к нам домой и познакомить с моими родителями, - продолжал Паскерт.
Amory was distinctly impressed. He wished he had said it instead of Paskert.	Эмори проникся к нему уважением и пожалел, что не сам произнес эти слова.
It sounded so mature.	Они прозвучали так внушительно.

"I wonder about actresses; are they all pretty bad?"	- Я вот думаю про актрис. Интересно, они все безнравственные?
"No, sir, not by a darn sight," said the worldly youth with emphasis, "and I know that girl's as good as gold. I can tell."	- Ничего подобного, - уверенно ответил многоопытный юноша. - Эта девушка, например, безупречна, тут сразу видно.
They wandered on, mixing in the Broadway crowd, dreaming on the music that eddied out of the caf?s.	Они шли, смешавшись с бродвейской толпой, паря на крыльях музыки, вырывавшейся из дверей кафе.
New faces flashed on and off like myriad lights, pale or rouged faces, tired, yet sustained by a weary excitement.	Всё новые лица вспыхивали и гасли, как сотни огней, бледные лица или нарумяненные, усталые, но все равно возбужденные.
Amory watched them in fascination.	Эмори вглядывался в них с жадностью.
He was planning his life.	Он строил планы на будущее.
He was going to live in New York, and be known at every restaurant and caf?, wearing a dress-suit from early evening to early morning, sleeping away the dull hours of the forenoon.	Он поселится в Нью-Йорке, станет знакомой фигурой во всех ресторанах и кафе, будет носить фрак с раннего вечера до раннего утра, а днем, когда делать нечего, - спать.
"Yes, sir, I'd marry that girl to-night!"	- Да-да, я хоть сейчас женился бы на этой девушке!
Heroic in General Tone	Эпизод в героических тонах
October of his second and last year at St. Regis' was a high point in Amory's memory.	Октябрь второго, и последнего, года, проведенного в Сент-Реджисе, крепко запомнился Эмори.
The game with Groton was played from three of a snappy, exhilarating afternoon far into the crisp autumnal twilight, and Amory at quarter-back, exhorting in wild despair, making impossible tackles, calling signals in a voice that had diminished to a hoarse, furious whisper, yet found time to revel in the blood-stained bandage around his head, and the straining, glorious heroism of plunging, crashing bodies and aching limbs.	Матч с Гротоном начался в три часа в прохладный погожий день, а закончился, когда уже сгустились холодные осенние сумерки; и Эмори, игравший полузащитником, в отчаянии взывая о поддержке, совершая немыслимые захваты, выкрикивая команды голосом, осевшим до хриплого, исступленного шепота, все же нашел время с гордостью ощутить и белую, в пятнах крови повязку у себя на голове, и героику сцепившихся в беспорядочной схватке потных, наседающих тел, ноющих рук и ног.
For those minutes courage flowed like wine out of the November dusk, and he was the eternal hero, one with the sea-rover on the prow of a Norse galley, one with Roland and Horatius, Sir Nigel and Ted Coy, scraped and stripped into trim and then flung by his own will into the breach, beating back the tide, hearing from afar the thunder of cheers ... finally bruised and weary, but still elusive, circling an end, twisting, changing pace, straight-arming ... falling behind the Groton goal with two men on his legs, in the only touchdown of the game.	В эти минуты храбрость, как вино, вливалась в него из октябрьского полумрака, и вот он, извечный герой, родной брат морскому бродяге с ладьи викинга, родной брат Роланду и Горацию, сэру Найджелу и Теду Кою, вырывается вперед и, собственной волей брошенный в прорыв, сдерживает натиск живой стены, слыша издалека одобрительный рев трибуны... и наконец, весь в ушибах и ссадинах, вымотанный, но неуловимый, мчится с мячом по широкой дуге, виляет вправо, влево, меняет темп, работает кулаком и, чувствуя, что сразу двое хватают его за ноги, валится наземь за воротами Гротона, одержав для своей команды желанную победу.
The Philosophy of the Slicker	Философия прилизы

From the scoffing superiority of sixth-form year and success Amory looked back with cynical wonder on his status of the year before.	С высоты своих успехов в старшем классе Эмори только посмеивался, вспоминая, как нелегко ему пришлось в первый год.
He was changed as completely as Amory Blaine could ever be changed.	Он изменился настолько, насколько Эмори Блейн вообще мог измениться.
Amory plus Beatrice plus two years in Minneapolis-these had been his ingredients when he entered St. Regis'.	Эмори, плюс Беатриса, плюс два года в Миннеаполисе - таков он был, когда поступал в Сент-Реджис.
But the Minneapolis years were not a thick enough overlay to conceal the	Но годы в Миннеаполисе наложили на него лишь очень тонкий внешний слой, недостаточный, чтобы скрыть
"Amory plus Beatrice" from the ferreting eyes of a boarding-school, so St. Regis' had very painfully drilled Beatrice out of him, and begun to lay down new and more conventional planking on the fundamental Amory.	"Эмори плюс Беатрису" от всевидящих глаз закрытой школы, так что сама эта школа взялась безжалостно вытравливать из него Беатрису и натягивать на изначального Эмори новую, не столь экзотическую оболочку.
But both St. Regis' and Amory were unconscious of the fact that this fundamental Amory had not in himself changed.	Однако ни Сент-Реджис, ни Эмори не оценили того обстоятельства, что изначальный-то Эмори не изменился.
Those qualities for which he had suffered, his moodiness, his tendency to pose, his laziness, and his love of playing the fool, were now taken as a matter of course, recognized eccentricities in a star quarter-back, a clever actor, and the editor of the St. Regis Tattler. it puzzled him to see impressionable small boys imitating the very vanities that had not long ago been contemptible weaknesses.	Свойства, за которые ему так жестоко доставалось, - обидчивость, позерство, лень, склонность прикидываться дурачком - теперь принимались как должное, как невинные чудачества блестящего полузащитника, способного актера и редактора сент-реджисского "Болтуна": он с удивлением убеждался, что некоторые младшие школьники подражают тем самым замашкам, которые еще так недавно в нем осуждались.
After the football season he slumped into dreamy content.	Когда кончился футбольный сезон, он расслабился в мечтательном довольстве.
The night of the pre-holiday dance he slipped away and went early to bed for the pleasure of hearing the violin music cross the grass and come surging in at his window.	В вечер бала перед каникулами он рано улизнул к себе и лег, чтобы насладиться музыкой скрипок, летевшей к нему в окно поверх газонов.
Many nights he lay there dreaming awake of secret caf?s in Mont Martre, where ivory women delved in romantic mysteries with diplomats and soldiers of fortune, while orchestras played Hungarian waltzes and the air was thick and exotic with intrigue and moonlight and adventure.	И много еще вечеров он провел там, грезя наяву о тайных кабачках Монмартра, где матово-бледные женщины поверяют романтические секреты дипломатам и кондотьерам и оркестр играет венгерские вальсы, а воздух густо настоян на лунном свете, интригах и авантюрах.
In the spring he read	Весной он по заданию преподавателя прочел
"L'Allegro," by request, and was inspired to lyrical outpourings on the subject of Arcady and the pipes of Pan.	"L'Allegro" и, вдохновленный Мильтоном, стал упражняться в лирических стихах на тему Аркадии и свирели Пана.
He moved his bed so that the sun would wake him at dawn that he might dress and go out to the archaic swing that hung from an apple-tree near the sixth-form house.	Он передвинул свою кровать к окну, чтобы солнце будило его пораньше, и, едва одевшись, бежал к старым качелям, подвешенным на яблоне возле общежития шестого класса.

Seating himself in this he would pump higher and higher until he got the effect of swinging into the wide air, into a fairy-land of piping satyrs and nymphs with the faces of fair-haired girls he passed in the streets of Eastchester.	Раскачиваясь все сильней и сильней, он чувствовал, что возносится в самое небо, в волшебную страну, где обитают сатиры и белокурые нимфы - копии тех девушек, что встречались ему на улицах Истчестера.
As the swing reached its highest point, Arcady really lay just over the brow of a certain hill, where the brown road dwindled out of sight in a golden dot.	Раскачавшись до предела, он действительно оказывался над гребнем невысокого холма, за которым бурая дорога терялась вдали золотою точкой.
He read voluminously all spring, the beginning of his eighteenth year:	Среди множества книг, прочитанных им в ту весну, когда ему только-только пошел восемнадцатый год, были
"The Gentleman from Indiana,"	"Джентльмен из Индианы",
"The New Arabian Nights," "The Morals of Marcus Ordeyne,"	"Новые сказки 1001 ночи",
"The Man Who Was Thursday," which he liked without understanding;	"Человек, который был четвергом" (понравилось, хотя и не понял),
"Stover at Yale,"i that became somewhat of a text-book;	"Стоувер в Йеле" (книга, ставшая для него своего рода руководством),
"Dombey and Son," because he thought he really should read better stuff; Robert Chambers, David Graham Phillips, and E. Phillips Oppenheim complete, and a scattering of Tennyson and Kipling.	"Домби и сын" (когда решил, что надо быть разборчивей в выборе чтения), Роберт Чемберс, Дэвид Грэм Филлипс и Филлипс Оппенгейм - все подряд - и кое-что Теннисона и Киплинга.
Of all his class work only	Из всей школьной программы его кроме
"L'Allegro" and some quality of rigid clarity in solid geometry stirred his languid interest.	"L'Allegro" привлекла только строгая ясность стереометрии.
As June drew near, he felt the need of conversation to formulate his own ideas, and, to his surprise, found a co-philosopher in Rahill, the president of the sixth form.	К началу июня он ощутил потребность в собеседнике, чтобы было перед кем облекать в слова свои новые мысли, и сам удивился, найдя собрата-философа в лице Рэхилла, старосты шестого класса.
In many a talk, on the highroad or lying belly-down along the edge of the baseball diamond, or late at night with their cigarettes glowing in the dark, they threshed out the questions of school, and there was developed the term "slicker."	В долгих беседах - то шагая по дорогам, то лежа на животе на краю бейсбольного поля или поздно вечером попыхивая в темноте сигаретами - они обсуждали школьные дела, и тогда-то родился термин "прилиза".
"Got tobacco?" whispered Rahill one night, putting his head inside the door five minutes after lights.	- Курить есть? - шепнул как-то вечером Рэхилл, всунув голову к Эмори в спальню через пять минут после отбоя.
"Sure."	- Ага.
"I'm coming in."	- Я вхожу.
"Take a couple of pillows and lie in the window-seat, why don't you."	- Возьми пару подушек и можешь лечь у окна.
Amory sat up in bed and lit a cigarette while Rahill settled for a conversation.	Эмори сел в постели и закурил, пока Рэхилл устраивался.

Rahill's favorite subject was the respective futures of the sixth form, and Amory never tired of outlining them for his benefit.	Любимой темой Рэхилла была будущность шестиклассников, и Эмори не уставал снабжать его прогнозами.
"Ted Converse?	- Тед Коннерс?
'At's easy.	Ну, это просто.
He'll fail his exams, tutor all summer at Harstrum's, get into Sheff with about four conditions, and flunk out in the middle of the freshman year.	На экзаменах срежется, все лето будет заниматься с репетитором, по трем-четырем предметам сдаст переэкзаменовки, а первую же сессию опять завалит.
Then he'll go back West and raise hell for a year or so; finally his father will make him go into the paint business.	Вернется к себе на Запад и с годик будет кутить напропалую, а потом папаша пристроит его торговать красками.
He'll marry and have four sons, all bone heads.	Женится, народит четырех безмозглых сыновей.
He'll always think St. Regis's spoiled him, so he'll send his sons to day school in Portland.	На всю жизнь сохранит уверенность, что Сент-Реджис пошел ему во вред и сыновья его будут ходить в городскую школу в Портленде.
He'll die of locomotor ataxia when he's forty-one, and his wife will give a baptizing stand or whatever you call it to the Presbyterian Church, with his name on it-"	Умрет в возрасте сорока одного года от двигательной атаксии, а жена его пожертвует пресвитерианской церкви купель, или как это там называется, и выгравирует на ней его имя, и...
"Hold up, Amory.	- Стой, Эмори, хватит.
That's too darned gloomy.	Очень уж мрачно.
How about yourself?"	А про себя ты что скажешь?
"I'm in a superior class.	- Я из другой категории, высшей.
You are, too.	И ты тоже.
We're philosophers."	Мы философы.
"I'm not. "	- Я-то нет.
"Sure you are.	- Глупости.
You've got a darn good head on you."	Котелок у тебя варит здорово.
But Amory knew that nothing in the abstract, no theory or generality, ever moved Rahill until he stubbed his toe upon the concrete minutiae of it.	Но Эмори знал, что любые абстракции, любые обобщения и теории для Рэхилла пустой звук, пока он не наткнется на вполне конкретные и наглядные их иллюстрации.
"Haven't," insisted Rahill. "I let people impose on me here and don't get anything out of it.	- Да нет же, - не сдавался Рэхилл. - Я всем даю собой помыкать, а сам ничего от этого не получаю.
I'm the prey of my friends, damn it-do their lessons, get 'em out of trouble, pay 'em stupid summer visits, and always entertain their kid sisters; keep my temper when they get selfish and then they think they pay me back by voting for me and telling me I'm the 'big man' of St. Regis's.	Я, черт подери, просто жертва моих одноклассников - готовлю за них уроки, выцарапываю их из всяких заварух, летом, как дурак, езжу к ним в гости и развлекаю их малолетних сестер, терплю, когда они ведут себя как эгоисты, а они воображают, что в награду за это делают мне приятное - голосуют за меня, и твердят, что я - вожак Сент-Реджиса.

I want to get where everybody does their own work and I can tell people where to go.	Я хочу жить там, где каждый делает свое дело и любого можно послать подальше.
I'm tired of being nice to every poor fish in school."	Надоело мне нянчиться со здешними недоумками.
"You're not a slicker," said Amory suddenly.	- Ты не прилиза, - сказал вдруг Эмори.
"A what?"	- Не кто?
"A slicker."	- Не прилиза.
"What the devil's that?"	- Это еще что такое?
"Well, it's something that-that-there's a lot of them.	- Как бы тебе объяснить... это что-то такое... их очень много.
You're not one, and neither am I, though I am more than you are."	Ты не из них, и я тоже, хотя я, пожалуй, скорее.
"Who is one?	- А кто, например, из них?
What makes you one?"	И почему ты такой же?
Amory considered.	Эмори ответил, подумав:
"Why-why, I suppose that the sign of it is when a fellow slicks his hair back with water."	- Ну... как тебе сказать... главный признак, по-моему, это когда человек зачесывает волосы назад, смачивает их и прилизывает.
"Like Carstairs?"	- Как Карстэрс?
"Yes-sure.	- Вот-вот.
He's a slicker."	Он как раз прилиза.
They spent two evenings getting an exact definition.	Два вечера ушло на выработку точного определения.
The slicker was good-looking or clean-looking; he had brains, social brains, that is, and he used all means on the broad path of honesty to get ahead, be popular, admired, and never in trouble.	У прилизы красивая или, во всяком случае, аккуратная внешность. Он хорошо соображает и использует все средства, совместимые с честностью, чтобы продвинуться в жизни, заслужить популярность и восхищение и избежать неприятностей.
He dressed well, was particularly neat in appearance, and derived his name from the fact that his hair was inevitably worn short, soaked in water or tonic, parted in the middle, and slicked back as the current of fashion dictated.	Он хорошо одевается, сугубо опрятен, а названием своим обязан тому, что волосы носит короткие, на прямой пробор и, смочив их водой, прилизывает по последней моде.
The slickers of that year had adopted tortoise-shell spectacles as badges of their slickerhood, and this made them so easy to recognize that Amory and Rahill never missed one.	В том году прилизы избрали эмблемой своего братства роговые очки, так что их было очень легко распознать, Эмори и Рэхилл ни одного не пропустили.
The slicker seemed distributed through school, always a little wiser and shrewder than his contemporaries, managing some team or other, and keeping his cleverness carefully concealed.	Прилиза мог попасться в любом классе, всегда оказывался похитрее и поосмотрительнее своих сверстников и возглавлял какую-нибудь группу или команду, а способности свои тщательно скрывал.

Amory found the slicker a most valuable classification until his junior year in college, when the outline became so blurred and indeterminate that it had to be subdivided many times, and became only a quality.	Термин "прилиза" очень помогал Эмори классифицировать людей до первого года в университете, но там его контуры расплылись и смазались до того, что понадобились уже подклассы, из термина он превратился просто в качество.
Amory's secret ideal had all the slicker qualifications, but, in addition, courage and tremendous brains and talents-also Amory conceded him a bizarre streak that was quite irreconcilable to the slicker proper.	Идеал, который втайне лелеял Эмори, обладал всеми свойствами прилизы, но с добавлением храбрости и недюжинного ума и таланта - а еще Эмори наделил его некоторой долей эксцентричности, что уже никак не входило в портрет чистопородного прилизы.
This was a first real break from the hypocrisy of school tradition.	Это было первым подлинным отходом от ханжества школьных традиций.
The slicker was a definite element of success, differing intrinsically from the prep school "big man."	Понятие "прилиза" подразумевало известную долю житейского успеха, чем он существенно отличался от школьного "примерного ученика".
"The Slicker"	Прилиза
"The Big Man"	Примерный
1.	1.
Clever sense of social values.	Тонко чувствует общественную иерархию.
1.	1.
Inclined to stupidity and unconscious of social values.	Глуповат и игнорирует общественную иерархию.
2.	2.
Dresses well.	Хорошо одевается.
Pretends that dress is superficial-but knows that it isn't.	Уверяет, что одежда - чепуха, но знает, что это не так.
2.	2.
Thinks dress is superficial, and is inclined to be careless about it.	Считает, что одежда - чепуха, и не уделяет ей должного внимания.
3.	3.
Goes into such activities as he can shine in.	Занимается только тем, в чем можно блеснуть.
3.	3.
Goes out for everything from a sense of duty.	Занимается всем подряд из чувства долга.
4.	4.
Gets to college and is, in a worldly way, successful.	Поступает в университет и в светском смысле достигает успехов.
4.	4.
Gets to college and has a problematical future.	Поступает в университет, где будущее его проблематично.

Feels lost without his circle, and always says that school days were happiest, after all.	Теряется вне привычной обстановки и уверяет, что школьные годы как-никак были самые счастливые.
Goes back to school and makes speeches about what St. Regis's boys are doing.	Наезжает в школу и произносит речи о полезной деятельности учеников Сент-Реджиса.
5.	5.
Hair slicked.	Волосы прилизывает.
5.	5.
Hair not slicked.	Волосы не прилизывает.
Amory had decided definitely on Princeton, even though he would be the only boy entering that year from St. Regis'.	Эмори окончательно остановил свой выбор на Принстоне, несмотря даже на то что больше никто из его класса туда не поступал.
Yale had a romance and glamour from the tales of Minneapolis, and St. Regis' men who had been "tapped for Skull and Bones," but Princeton drew him most, with its atmosphere of bright colors and its alluring reputation as the pleasantest country club in America.	Йель был овеян романтикой по рассказам, слышанным еще в Миннеаполисе, а позднее - от выпускников Сент-Реджиса, запроданных в "Череп и кости", но Принстон притягивал сильнее - соблазняли его яркая красочность и репутация самого приятного в Америке загородного клуба.
Dwarfed by the menacing college exams, Amory's school days drifted into the past.	Омраченные грозной перспективой вступительных экзаменов, школьные годы Эмори незаметно уплыли в прошлое.
Years afterward, when he went back to St. Regis', he seemed to have forgotten the successes of sixth-form year, and to be able to picture himself only as the unadjustable boy who had hurried down corridors, jeered at by his rabid contemporaries mad with common sense.	Через много лет, когда он снова попал в Сент-Реджис, он словно начисто забыл свои успехи в старшем классе, а себя мог вспомнить только трудным мальчиком, что бегал когда-то по коридорам, спасаясь от издевок сверстников, обезумевших от избытка здравомыслия.
CHAPTER TWO Spires and Gargoyles	Глава II Шпили и химеры
AT FIRST AMORY NOTICED only the wealth of sunshine creeping across the long, green swards, dancing on the leaded windowpanes, and swimming around the tops of spires and towers and battlemented walls.	Сперва Эмори заметил только яркий солнечный свет - как он струится по длинным зеленым газонам, танцует в стрельчатых окнах, плавает вокруг шпилей, над башнями и крепостными стенами.
Gradually he realized that he was really walking up University Place, self-conscious about his suitcase, developing a new tendency to glare straight ahead when he passed any one.	Постепенно до его сознания дошло, что он в самом деле идет по Университетской улице, стесняясь своего чемодана, приучая себя смотреть мимо встречных, прямо вперед.
Several times he could have sworn that men turned to look at him critically.	Несколько раз он мог бы поклясться, что на него оглянулись с неодобрением.
He wondered vaguely if there was something the matter with his clothes, and wished he had shaved that morning on the train.	Смутно мелькнула мысль, что он допустил какую-то небрежность в одежде, сожаление, что утром не побрился в поезде.
He felt unnecessarily stiff and awkward among these white-flannelled, bareheaded youths, who must be juniors and seniors, judging from the savoir faire with which they strolled.	Он чувствовал себя скованным и нескладным среди молодых людей в белых костюмах и без шляп - скорее всего, студентов старших курсов, судя по их уверенному, скучающему виду.

He found that 12 University Place was a large, dilapidated mansion, at present apparently uninhabited, though he knew it housed usually a dozen freshmen.	Дом 12 по Университетской, большой и ветхий, показался ему необитаемым, хотя он знал, что обычно здесь живет десятка полтора первокурсников.
After a hurried skirmish with his land-lady he sallied out on a tour of exploration, but he had gone scarcely a block when he became horribly conscious that he must be the only man in town who was wearing a hat.	Наскоро объяснившись с хозяйкой, он вышел на разведку, но, едва дойдя до угла, с ужасом сообразил, что во всем городе, видимо, только он один носит шляпу.
He returned hurriedly to 12 University, left his derby, and, emerging bareheaded, loitered down Nassau Street, stopping to investigate a display of athletic photographs in a store window, including a large one of Allenby, the football captain, and next attracted by the sign "Jigger Shop"j over a confectionary window. This sounded familiar, so he sauntered in and took a seat on a high stool.	Чуть не бегом он вернулся в дом 12, оставил там свой котелок и уже с непокрытой головой побрел по Нассау-стрит. Постоял перед витриной, где были выставлены фотографии спортсменов, в том числе большой портрет Алленби, капитана футбольной команды, потом увидел над окном кафе вывеску "Мороженое", вошел и уселся на высокий табурет.
"Chocolate sundae," he told a colored person.	- Шоколадного, - сказал он лакею-негру.
"Double chocolate jiggah?	- Двойной шоколадный сандэ?
Anything else?"	Что-нибудь еще?
"Why-yes."	- Пожалуй.
"Bacon bun?"	- Булочку с беконом?
"Why-yes."	- Пожалуй.
He munched four of these, finding them of pleasing savor, and then consumed another double-chocolate jigger before ease descended upon him.	Булочки оказались превкусные, он сжевал их четыре штуки, а потом, не наевшись, - еще один двойной шоколадный сандэ.
After a cursory inspection of the pillowcases, leather pennants, and Gibson Girls that lined the walls, he left, and continued along Nassau Street with his hands in his pockets.	После чего, окинув беглым взглядом развешанные по стенам сувениры, кожаные вымпелы и гибсоновских красавиц, вышел из кафе и, руки в карманах, пошел дальше по Нассау-стрит.
Gradually he was learning to distinguish between upper classmen and entering men, even though the freshman cap would not appear until the following Monday.	Понемногу он учился отличать старшекурсников от новичков, хотя форменные шапки предстояло носить только со следующего понедельника.
Those who were too obviously, too nervously at home were freshmen, for as each train brought a new contingent it was immediately absorbed into the hatless, white-shod, book-laden throng, whose function seemed to be to drift endlessly up and down the street, emitting great clouds of smoke from brand-new pipes.	Те, кто слишком явно, слишком нервно корчил из себя старожилов, были новички, и каждая новая партия их, прибывшая с очередным поездом, тут же растворялась в толпе юнцов без шляп, в белых туфлях, нагруженных книгами, словно нанявшихся без конца шататься взад-вперед по улице, пуская клубы дыма из новеньких трубок.
By afternoon Amory realized that now the newest arrivals were taking him for an upper classman, and he tried conscientiously to look both pleasantly blase and casually critical, which was as near as he could analyze the prevalent facial expression.	К середине дня Эмори заметил, что теперь уже его самого новички принимают за старшекурсника, и постарался придать себе выражение скучающего превосходства и снисходительной насмешки, которое, как ему казалось, он прочел на большей части окружающих лиц.

At five o'clock he felt the need of hearing his own voice, so he retreated to his house to see if any one else had arrived.	В пять часов он ощутил потребность услышать собственный голос и повернул к дому -посмотреть, не приехал ли кто-нибудь еще.
Having climbed the rickety stairs he scrutinized his room resignedly, concluding that it was hopeless to attempt any more inspired decoration than class banners and tiger pictures.	Он поднялся по шаткой лестнице и, грустно оглядев свою комнату, пришел к выводу, что нечего и пытаться украсить ее чем-нибудь более облагораживающим, чем те же спортивные вымпелы и портреты чемпионов.
There was a tap at the door.	В дверь постучали.
"Come in!"	- Войдите!
A slim face with gray eyes and a humorous smile appeared in the doorway.	Дверь приоткрылась, и показалось узкое лицо с серыми глазами и веселой улыбкой.
"Got a hammer?"	- Молотка не найдется?
"No-sorry.	- Нет, к сожалению.
Maybe Mrs. Twelve, or whatever she goes by, has one.	Может быть, есть у миссис Двенадцать, или как там ее зовут.
The stranger advanced into the room.	Незнакомец вошел в комнату.
"You an inmate of this asylum?"	- Это, значит, ваше обиталище?
Amory nodded.	Эмори кивнул.
"Awful barn for the rent we pay."	- Сарай сараем, а плата ого-го.
Amory had to agree that it was.	Эмори был вынужден согласиться.
"I thought of the campus," he said, "but they say there's so few freshmen that they're lost.	- Я подумывал о студенческом городке, - сказал он, - но там, говорят, почти нет первокурсников, тоска смертная.
Have to sit around and study for something to do."	Не знают, куда себя девать, - хоть садись за учебники.
The gray-eyed man decided to introduce himself.	Сероглазый решил представиться.
"My name's Holiday."	- Моя фамилия Холидэй.
"Blaine's my name."	- Моя - Блейн.
They shook hands with the fashionable low swoop.	Они обменялись рукопожатием, по-модному низко опустив стиснутые руки.
Amory grinned.	- Вы где готовились?
"Where'd you prep?"	- Андовер.
"Andover-where did you?"	А вы?
"St. Regis's."	- Сент-Реджис.
"Oh, did you?	- Да?
I had a cousin there."	У меня там кузен учился.
They discussed the cousin thoroughly, and then Holiday announced that he was to meet his brother for dinner at six.	Они подробно обсудили кузена, а потом Холидэй сообщил, что в шесть часов сговорился пообедать с братом.

"Come along and have a bite with us."	- Хотите к нам присоединиться?
"All right."	- С удовольствием.
At the Kenilworth Amory met Burne Holiday-he of the gray eyes was Kerry-and during a limpid meal of thin soup and ansemic vegetables they stared at the other freshmen, who sat either in small groups looking very ill at ease, or in large groups seeming very much at home.	В "Кенилворте" Эмори познакомился с Бэрном Холидэем - сероглазого звали Керри, - и во время скудного обеда с жиденьким бульоном и пресными овощами они разглядывали других первокурсников, которые сидели в ресторане либо маленькими группками - и тогда выглядели весьма растерянно, либо большими группами и тогда словно уже чувствовали себя как дома.
"I hear Commons is pretty bad," said Amory.	- В университетской столовой, я слышал, кормят скверно, - сказал Эмори.
"That's the rumor.	- Да, говорят.
But you've got to eat there-or pay anyways."	Но приходится там столоваться - или, во всяком случае, платить за еду.
"Crime!"	- Безобразие!
"Imposition!"	- Грабеж!
"Oh, at Princeton you've got to swallow everything the first year.	- О, в Принстоне на первом курсе спорить не полагается.
It's like a damned prep school."	Все равно как в школе.
Amory agreed.	Эмори со вздохом кивнул.
"Lot of pep, though," he insisted. "I wouldn't have gone to Yale for a million."	- Зато здесь настоящая жизнь, - сказал он. - В Йель я бы и за миллион не поехал.
"Me either."	- Я тоже.
"You going out for anything?" inquired Amory of the elder brother.	- Что-нибудь для себя выбрали? - спросил Эмори у старшего из братьев.
"Not me-Burne here is going out for the Prince-the Daily Princetonian, you know."	- Я-то нет. Вот Бэрн - тот рвется в "Принц" - ну, знаете, в "Принстонскую газету".
"Yes, I know"	- Знаю.
"You going out for anything?"	- А вы что-нибудь для себя выбрали?
"Why-yes.	- В общем, да.
I'm going to take a whack at freshman football."	Хочу попробоваться в курсовой футбольной команде.
"Play at St. Regis's?"	- Играли в Сент-Реджисе?
"Some," admitted Amory depreciatingly, "but I'm getting so damned thin."	- Немножко, - соскромничал Эмори. - Только я в последнее время ужасно похудел.
"You're not thin."	- Вы не худой.
"Well, I used to be stocky last fall."	- Ну, прошлой осенью я был просто крепыш.
"Oh!"	- Да?

After supper they attended the movies, where Amory was fascinated by the glib comments of a man in front of him, as well as by the wild yelling and shouting.	Из ресторана они пошли в кино, где Эмори с одинаковым интересом прислушивался и к насмешливым замечаниям молодого человека, сидевшего впереди его, и к оглушительным выкрикам из зала.
"Yoho!"	- Йохо!
"Oh, honey-baby-you're so big and strong, but oh, so gentle!"	- Мой дорогой - такой большой и сильный, - но ах, и нежный притом!
"Clinch!"	- В клинч!
"Oh, Clinch!"	- В клинч его!
"Kiss her, kiss 'at lady, quick!"	- Ну же, целуй ее, чего медлишь?
"Oh-h-h-!"	- У-у-у!
A group began whistling	В одном углу стали насвистывать
"By the Sea," and the audience took it up noisily.	"На берегу морском", и зал дружно подтянул.
This was followed by an indistinguishable song that included much stamping and then by an endless, incoherent dirge."Oh-h-h-h-h	За этим последовала песня, в которой слов было не разобрать, так громко все топали ногами, а затем - нечто бесконечное, бессвязное и заунывное: О! О! О!
She works in a Jam Factoree And-that-may-be-all-right But you can't-fool-me For I know-DAMN-WELL	На кондитерской фабрике служит она - Что ж, пусть Бог ей за то пошлет. Но я не поверю, будто без сна - Черта с два!
That she DON'T make-jam-all-night!	- Она варит варенье всю ночь напролет!
Oh-h-h-h!"	О! О! О!
As they pushed out, giving and receiving curious impersonal glances, Amory decided that he liked the movies, wanted to enjoy them as the row of upper classmen in front had enjoyed them, with their arms along the backs of the seats, their comments Gaelic and caustic, their attitude a mixture of critical wit and tolerant amusement.	Проталкиваясь к выходу, бросая вокруг и ловя на себе сдержанно-любопытные взгляды, Эмори решил, что в кино ему понравилось и держаться там надо так, как те старшекурсники, что сидели впереди них, - раскинув руки по спинкам кресел, отпуская едкие, остроумные замечания, проявляя одновременно критический склад ума и веселую терпимость.
"Want a sundae-I mean a jigger?" asked Kerry.	- Съедим, что ли, мороженое, то есть, простите, сандэ? - предложил Керри.
"Sure."	- Обязательно.
They suppered heavily and then, still sauntering, eased back to 12.	Они сытно поужинали и не спеша двинулись к дому.
"Wonderful night."	- Вечер-то какой.
"It's a whiz."	- Красота.
"You men going to unpack?"	- Вам еще распаковывать чемоданы?
"Guess so.	- И верно.
Come on, Burne."	Пошли, Бэрн.
Amory decided to sit for a while on the front steps, so he bade them good night.	Эмори пожелал им спокойной ночи - сам он решил еще посидеть на крыльце.

The great tapestries of trees had darkened to ghosts back at the last edge of twilight.	В наступившей темноте купы деревьев чернели как призраки.
The early moon had drenched the arches with pale blue, and, weaving over the night, in and out of the gossamer rifts of moon, swept a song, a song with more than a hint of sadness, infinitely transient, infinitely regretful.	Луна, едва взойдя, прошлась по крышам бледно-голубой краской, и, пробираясь в ночи, застревая в узких расселинах лунного света, до него доносилась песня - песня, в которой явственно звучала печаль, что-то быстротечное, невозвратное.
He remembered that an alumnus of the nineties had told him of one of Booth Tarkington's amusements: standing in mid-campus in the small hours and singing tenor songs to the stars, arousing mingled emotions in the couched undergraduates according to the sentiment of their moods.	Ему вспомнился рассказ человека, окончившего университет еще в девяностых годах, про одну из любимых забав Бута Таркингтона - как он на рассвете, выйдя на университетский двор, пел тенором песни звездам, будя в душах благонравных студентов разнообразные чувства -смотря по тому, кто в каком был настроении.
Now, far down the shadowy line of University Place a white-clad phalanx broke the gloom, and marching figures, white-shirted, white-trousered, swung rhythmically up the street, with linked arms and heads thrown back: "Going back-going back, Going-back-to-Nas-sau-Hall, Going back-going back- To the-Best-Old-Place-of-All.	И тут из темной дали Университетской улицы показалась белая колонна - стройным маршем приближались фигуры в белых костюмах, локтями сцепившись в шеренги, откинув головы. Все назад, все назад, Все назад - в Нассау-Холл, Все назад, все назад, Всё он в мире превзошел!
Going back-going back, From all-this-earth-ly-ball, We'll-clear-the-track-as-we-go-back-Going-back-to-Nas-sau-Hall!"	Все назад, все назад - Куда бы рок нас ни завел,-Эй, от-ряд - все на-зад, Все на-зад - в Нассау-Холл!
Amory closed his eyes as the ghostly procession drew near.	Призрачная процессия была уже близко, и Эмори закрыл глаза.
The song soared so high that all dropped out except the tenors, who bore the melody triumphantly past the danger-point and relinquished it to the fantastic chorus.	Песня взмыла так высоко, что выдержали одни тенора, но те победно пронесли мелодию через опасную точку и сбросили вниз, в припев, подхваченный хором.
Then Amory opened his eyes, half afraid that sight would spoil the rich illusion of harmony.	Тогда Эмори открыл глаза, все еще опасаясь, как бы зрительный образ не нарушил иллюзию совершенной гармонии.
He sighed eagerly.	И тут он даже ахнул от волнения.
There at the head of the white platoon marched Allenby, the football captain, slim and defiant, as if aware that this year the hopes of the college rested on him, that his hundred-and-sixty pounds were expected to dodge to victory through the heavy blue and crimson lines.	Во главе белой колонны шагал Алленби, футбольный капитан, стройный и гордый, словно помнящий, что в этом году он должен оправдать надежды всего университета, что именно он, легковес, прорвавшись через широкие алые и синие линии, принесет Принстону победу.
Fascinated, Amory watched each rank of linked arms as it came abreast, the faces indistinct above the polo shirts, the voices blent in a paean of triumph-and then the procession passed through shadowy Campbell Arch, and the voices grew fainter as it wound eastward over the campus.	Замерев, Эмори смотрел, как проходит шеренга за шеренгой - локти сцеплены, лица - мутные пятна над белыми спортивными рубашками, голоса сливаются в торжественном гимне, - а потом шествие втянулось под темную арку Кембла и голоса стали затихать, удаляясь к востоку, в сторону университетского городка.
The minutes passed and Amory sat there very quietly.	Эмори еще долго сидел не шевелясь.

He regretted the rule that would forbid freshmen to be outdoors after curfew, for he wanted to ramble through the shadowy scented lanes, where Witherspoon brooded like a dark mother over Whig and Clio, her Attic children, where the black Gothic snake of Little curled down to Cuyler and Patton, these in turn flinging the mystery out over the placid slope rolling to the lake.	Он пожалел, что правила запрещают первокурсникам выходить из дому после отбоя, -так хотелось побродить по тенистым, сладко пахнущим улочкам, где старейший колледж Уидерспун, как отец в темных одеждах, осеняет своих ампирных детей Вигов и Клио, где Литл черной готической змеей сползает к Паттону и Койлеру, а те, в свою очередь, таинственно властвуют над тихим лугом, что отлого спускается до самого озера.
Princeton of the daytime filtered slowly into his consciousness-West and Reunion, redolent of the sixties, Seventy-nine Hall, brick-red and arrogant, Upper and Lower Pyne, aristocratic Elizabethan ladies not quite content to live among shopkeepers, and, topping all, climbing with clear blue aspiration, the great dreaming spires of Holder and Cleveland towers.	Принстон при свете дня постепенно просачивался в его сознание - корпуса Вест и Реюнион, детища шестидесятых годов; Зал Семьдесят Девятого, красно-кирпичный, чванный; Нижняя Пайн и Верхняя Пайн - знатные леди елизаветинских времен, против воли вынужденные жить среди лавочников, и над всем - устремленные к небу в четком синем взлете романтические шпили башен Холдер и Кливленд.
From the first he loved Princeton-its lazy beauty, its half-grasped significance, the wild moonlight revel of the rushes, the handsome, prosperous big-game crowds, and under it all the air of struggle that pervaded his class.	Он сразу полюбил Принстон - его ленивую красоту, не до конца понятную значительность, веселье тренировок при луне, красивых, нарядных спортсменов и за всем этим пульс борьбы, не утихающей на его курсе.
From the day when, wild-eyed and exhausted, the jersey ed freshmen sat in the gymnasium and elected some one from Hill School class president, a Lawrenceville celebrity vice-president, a hockey star from St. Paul's secretary, up until the end of sophomore year it never ceased, that breathless social system, that worship, seldom named, never really admitted, of the bogey "Big Man."	С того первого дня, когда первокурсники, разгоряченные, усталые, сидя в гимнастическом зале, выбрали президентом курса кого-то из школы Хилл, вице-президентом знаменитость из Лоренсвилла, а секретарем - хоккейную звезду из Сент-Пола, и до самого конца второго учебного года она беспрестанно давала себя чувствовать, эта всесильная общественная система, это преклонение, о котором упоминалось лишь изредка, которого как бы и не было, - преклонение перед "вожаком".
First it was schools, and Amory, alone from St. Regis', watched the crowds form and widen and form again; St. Paul's, Hill, Pomfret, eating at certain tacitly reserved tables in Commons, dressing in their own corners of the gymnasium, and drawing unconsciously about them a barrier of the slightly less important but socially ambitious to protect them from the friendly, rather puzzled high-school element.	Прежде всего - деление по школам. Эмори, единственный питомец Сент-Реджиса, наблюдал, как возникают и растут землячества - Сент-Пол, Помфрет, Хилл, как в столовой они едят за своими определенными столами, в гимнастическом зале переодеваются в определенном углу и бессознательно окружают себя стеной из чуть менее важных, но честолюбивых, которые ограждали бы их от соприкосновения с дружелюбными и слегка растерянными юнцами из городских средних школ.
From the moment he realized this Amory resented social barriers as artificial distinctions made by the strong to bolster up their weak retainers and keep out the almost strong.	Подметив это, Эмори тут же возненавидел социальные барьеры как искусственные различия, придуманные сильными для ободрения своих слабых приспешников и отстранения почти таких же сильных, как они сами.

Having decided to be one of the gods of the class, he reported for freshman football practice, but in the second week, playing quarter-back, already paragraphed in corners of the Princetonian, he wrenched his knee seriously enough to put him out for the rest of the season.	Решив стать одним из богов своего курса, он записался на футбольные тренировки, но через две недели, когда в "Принстонской газете" уже появилась о нем заметка, повредил колено, да так серьезно, что на весь сезон выбыл из строя.
This forced him to retire and consider the situation.	Пришлось обдумывать свое положение заново.
"12 Univee" housed a dozen miscellaneous question-marks.	В "Униви 12" обитало десятка полтора разношерстных вопросительных знаков.
There were three or four inconspicuous and quite startled boys from Lawrenceville, two amateur wild men from a New York private school (Kerry Holiday christened them the "plebeian drunks"), a Jewish youth, also from New York, and, as compensation for Amory, the two Holidays, to whom he took an instant fancy.	Были среди них три-четыре незаметных испуганных птенца из Лоренс-вилла, два дилетанта-забулдыги из частной школы в Нью-Йорке (Керри Холидэй окрестил их "Пьющие плебеи"), один молодой еврей, тоже из Нью-Йорка, и, в утешение Эмори, братья Холидэй, к которым он сразу проникся симпатией.
The Holidays were rumored twins, but really the dark-haired one, Kerry, was a year older than his blond brother, Burne.	Холидэев многие считали близнецами, но на самом деле темный шатен Керри был на год старше блондина Бэрна.
Kerry was tall, with humorous gray eyes, and a sudden, attractive smile; he became at once the mentor of the house, reaper of ears that grew too high, censor of conceit, vendor of rare, satirical humor.	Керри был высокий, с веселыми серыми глазами и быстрой, подкупающей улыбкой; он сразу стал ментором всего общежития: осаживал сплетников, одергивал хвастунов, всех оделял своим тонким, язвительным юмором.
Amory spread the table of their future friendship with all his ideas of what college should and did mean. Kerry, not inclined as yet to take things seriously, chided him gently for being curious at this inopportune time about the intricacies of the social system, but liked him and was both interested and amused.	Эмори пытался вместить в разговор о их будущей дружбе все свои идеи о том, какую роль университет призван сыграть в их жизни, но Керри, несклонный принимать слишком многое всерьез, только журил его за преждевременный интерес к сложностям социальной системы, однако же относился к нему хорошо - с усмешкой и с участием.
Burne, fair-haired, silent, and intent, appeared in the house only as a busy apparition, gliding in quietly at night and off again in the early morning to get up his work in the library-he was out for the Princetonian, competing furiously against forty others for the coveted first place.	Бэрн, светловолосый, молчаливый, вечно занятый, появлялся в общежитии как тень - тихо пробирался к себе поздно вечером, а рано утром уже спешил работать в библиотеку - он лихорадочно готовился к конкурсу на редактора "Принстонской", в котором участвовали еще сорок соискателей.
In December he came down with diphtheria, and some one else won the competition, but, returning to college in February, he dauntlessly went after the prize again.	В декабре он заболел дифтеритом, и по конкурсу прошел кто-то другой, но в феврале, вернувшись в университет, снова бесстрашно ринулся в бой.
Necessarily, Amory's acquaintance with him was in the way of three-minute chats, walking to and from lectures, so he failed to penetrate Burne's one absorbing interest and find what lay beneath it.	Эмори успевал только перекинуться с ним словами по дороге на лекции и обратно и, хотя был, конечно, осведомлен о его заветных планах, по сути, не знал о нем ничего.
Amory was far from contented.	У самого Эмори дела шли неважно.

He missed the place he had won at St. Regis', the being known and admired, yet Princeton stimulated him, and there were many things ahead calculated to arouse the Machiavelli latent in him, could he but insert a wedge.	Ему недоставало того положения, которое он завоевал в Сент-Реджисе, где его знали и восхищались им; но Принстон вдохновлял его, и впереди ждало много такого, что могло разбудить дремавшего в нем Макиавелли - лишь бы за что-то зацепиться для начала.
The upper-class clubs, concerning which he had pumped a reluctant graduate during the previous summer, excited his curiosity: Ivy, detached and breathlessly aristocratic; Cottage, an impressive m?lange of brilliant adventurers and well-dressed philanderers; Tiger Inn, broad-shouldered and athletic, vitalized by an honest elaboration of prep-school standards; Cap and Gown, anti-alcoholic, faintly religious and politically powerful; flamboyant Colonial; literary Quadrangle; 4 and the dozen others, varying in age and position.	Воображение его занимали студенческие клубы, о которых он летом не без труда почерпнул кое-какие сведения у одного окончившего Принстон: "Плющ" - надменный и до ужаса аристократичный; "Коттедж" - внушительный сплав блестящих авантюристов и щеголей-донжуанов; "Тигр" - широкоплечий и спортивный, энергично и честно поддерживающий традиции подготовительных школ; "Шапка и мантия" - антиалкогольный, с налетом религиозности и политически влиятельный; пламенный "Колониальный", литературный "Квадрат" и десяток других, различных по времени основания и по престижу.
Anything which brought an under classman into too glaring a light was labelled with the damning brand of "running it out."	Все, чем студент младшего курса мог выделиться из толпы, клеймилось словом "высовываться".
The movies thrived on caustic comments, but the men who made them were generally running it out; talking of clubs was running it out; standing for anything very strongly, as, for instance, drinking parties or teetotalling, was running it out; in short, being personally conspicuous was not tolerated, and the influential man was the non-committal man, until at club elections in sophomore year every one should be sewed up in some bag for the rest of his college career.	Насмешливые замечания в кино принимались как должное, но отпускать их без меры значило высовываться, обсуждать сравнительные достоинства клубов значило высовываться; слишком громко ратовать за что-нибудь, будь то вечеринки с выпивкой или трезвенность, значило высовываться. Короче говоря, привлекать внимание к своей особе считалось предосудительным, и уважением пользовались те, кто держался в тени - до тех пор, пока после выборов в клубы в начале второго учебного года каждый не оказывался при своем деле уже на все время пребывания в университете.
Amory found that writing for the Nassau Literary Magazine would get him nothing, but that being on the board of the Daily Princetonian would get any one a good deal.	Эмори выяснил, что сотрудничество в "Нассауском литературном журнале" не сулит ничего интересного, зато место в редакционном совете "Принстонской газеты" - подлинно высокая марка.
His vague desire to do immortal acting with the English Dramatic Association faded out when he found that the most ingenious brains and talents were concentrated upon the Triangle Club,k a musical comedy organization that every year took a great Christmas trip.	Смутные мечты о том, чтобы прославиться на спектаклях Английского драматического кружка, увяли, когда он установил, что лучшие умы и таланты сосредоточены в "Треугольнике" - клубе, ставившем музыкальные комедии с ежегодным гастрольным турне на рождественских каникулах.

In the meanwhile, feeling strangely alone and restless in Commons, with new desires and ambitions stirring in his mind, he let the first term go by between an envy of the embryo successes and a puzzled fretting with Kerry as to why they were not accepted immediately among the elite of the class.	А пока, не находя себе места от одиночества и тревожной неудовлетворенности, строя и отметая все новые туманные замыслы, он весь первый семестр бездельничал, снедаемый завистью к чужим удачам, пусть даже самым пустячным, теряясь в догадках, почему их с Керри сразу не причислили к элите курса.
Many afternoons they lounged in the windows of 12 Univee and watched the class pass to and from Commons, noting satellites already attaching themselves to the more prominent, watching the lonely grind with his hurried step and downcast eye, envying the happy security of the big school groups.	Много часов провели они у окон "Униви 12", глядя, как студенты идут в столовую, отмечая, как вожаки обрастают свитой, как спешат куда-то, не поднимая глаз от земли, одиночки зубрилы, с какой завидной уверенностью держатся группы тех, кто вместе кончал школу.
"We're the damned middle class, that's what!" he complained to Kerry one day as he lay stretched out on the sofa, consuming a family of Fatimas with contemplative precision.	- Мы - тот самый злосчастный средний класс, вот в чем беда, - пожаловался он однажды неунывающему Керри, лежа на диване и методично закуривая одну сигарету от окурка другой.
"Well, why not?	- Ну и что же?
We came to Princeton so we could feel that way toward the small colleges-have it on 'em, more self-confidence, dress better, cut a swathe-"	Мы для того и уехали в Принстон, чтобы так же относиться к мелким университетам, кичиться перед ними: мол, и одеваемся лучше, и в себе уверены - в общем, задирать нос.
"Oh, it isn't that I mind the glittering caste system," admitted Amory. "I like having a bunch of hot cats on top, but gosh, Kerry, I've got to be one of them."	- Да я вовсе не против кастовой системы, -признался Эмори, - пускай будет правящая верхушка, кучка счастливчиков, только понимаешь, Керри, я сам хочу быть одним из них.
"But just now, Amory, you're only a sweaty bourgeois."	- А пока что, Эмори, ты всего-навсего недовольный буржуа.
Amory lay for a moment without speaking.	Эмори отозвался не сразу.
"I won't be-long," he said finally. "But I hate to get anywhere by working for it.	- Ну, это ненадолго, - сказал он наконец. - Только очень уж я не люблю добиваться чего-нибудь тяжелым трудом.
I'll show the marks, don't you know."	Это, понимаешь, оставляет на человеке клеймо.
"Honorable scars." Kerry craned his neck suddenly at the street. "There's Langueduc, if you want to see what he looks like-and Humbird just behind."	- Почетные шрамы. - И вдруг Керри, изогнувшись, выглянул на улицу. - Вон, если интересуешься, идет Лангедюк, а следом за ним и Хамберд.
Amory rose dynamically and sought the windows.	Эмори вскочил и бросился к окну.
"Oh," he said, scrutinizing these worthies, "Humbird looks like a knockout, but this Langueduc-he's the rugged type, isn't he?	- Да, - сказал он, разглядывая этих знаменитостей,- Хамберд - сила, это сразу видно, ну а Лангедюк -он, видно, играет в неотесанного.
I distrust that sort.	Я таким не доверяю.
All diamonds look big in the rough."	Любой алмаз кажется большим, пока не отшлифован.
"Well," said Kerry, as the excitement subsided, "you're a literary genius. It's up to you."	- Тебе виднее, - сказал Керри, усаживаясь на место, - ведь ты у нас литературный гений.

"I wonder"-Amory paused-"if I could be.	- Я все думаю... - Эмори запнулся. - А может быть, правда?
I honestly think so sometimes.	Иногда мне так кажется.
That sounds like the devil, and I wouldn't say it to anybody except you."	Звучит это, конечно, безобразной похвальбой, я бы никому и не сказал, кроме тебя.
"Well-go ahead. Let your hair grow and write poems like this guy D'Invilliers in the Lit."	- А ты не стесняйся, валяй, отрасти волосы и печатай стихи в "Литературном", как Д'Инвильерс.
Amory reached lazily at a pile of magazines on the table.	Эмори лениво протянул руку к стопке журналов на столе.
"Read his latest effort?"	- Ты в последнем номере его читал?
"Never miss 'em.	- Никогда не пропускаю.
They're rare."	Это, знаешь ли, пальчики оближешь.
Amory glanced through the issue. "Hello!" he said in surprise, "he's a freshman, isn't he?"	Эмори раскрыл журнал и спросил удивленно: -Он разве на первом курсе?
"Yeah."	- Ага.
"Listen to this!	- Нет, ты только послушай.
My God!"'A serving lady speaks: Black velvet trails its folds over the day,	О господи! Говорит служанка: Как черный бархат стелется над днем!
White tapers, prisoned in their silver frames, Wave their thin flames like shadows in the wind,	В серебряной тюрьме белея, свечи Качают языки огня, как тени.
Pia, Pompia, come-come away-'	О Пия, о Помпия, прочь уйдем...
"Now, what the devil does that mean?"	- Как это, черт возьми, понимать?
"It's a pantry scene......Her toes are stiffened like astork's in flight; She's laid upon her bed, on the white sheets, Her hands pressed on her smooth bust like a saint, Bella Cunizza, come into the light!'	- Это сцена в буфетной. Напряжена, как в миг полета птица, Лежит на белых простынях она; Как у святой, к груди прижаты руки... Явись, явись, прекрасная Куницца!
"My gosh, Kerry, what in hell is it all about?	- Черт, Керри, что это все значит?
I swear I don't get him at all, and I'm a literary bird myself."	Я, честное слово, не понимаю, а я ведь тоже причастен к литературе.
"It's pretty tricky," said Kerry, "only you've got to think of hearses and stale milk when you read it.	- Да, закручено крепко, - сказал Керри. - Когда такое читаешь, надо думать о катафалках и о скисшем молоке.
That isn't as pash as some of them."	Но у него есть и почище.
Amory tossed the magazine on the table.	Эмори швырнул журнал на стол.
"Well," he sighed, "I sure am up in the air. I know I'm not a regular fellow, yet I loathe anybody else that isn't.	- Просто не знаю, как быть, - вздохнул он. - Я, конечно, и сам с причудами, но в других этого терпеть не могу.
I can't decide whether to cultivate my mind and be a great dramatist, or to thumb my nose at the Golden Treasury and be a Princeton slicker."	Вот и терзаюсь - то ли мне развивать свой ум и стать великим драматургом, то ли плюнуть на словари и справочники и стать принстонским прилизой.

"Why decide?" suggested Kerry. "Better drift, like me.	- А зачем решать? - сказал Керри. - Бери пример с меня, плыви по течению.
I'm going to sail into prominence on Burne's coattails."	Я-то приобрету известность, как брат Бэрна.
"I can't drift-I want to be interested.	- Не могу я плыть по течению. Я хочу, чтобы мне было интересно.
I want to pull strings, even for somebody else, or be Princetonian chairman or Triangle president.	Хочу пользоваться влиянием, хотя бы ради других, стать или главным редактором "Принстонской", или президентом "Треугольника".
I want to be admired, Kerry."	Я хочу, чтобы мной восхищались, Керри.
"You're thinking too much about yourself."	- Слишком много ты думаешь о себе.
Amory sat up at this.	Это Эмори не понравилось.
"No. I'm thinking about you, too.	- Неправда, я и о тебе думаю.
We've got to get out and mix around the class right now, when it's fun to be a snob.	Мы должны больше общаться, именно теперь, когда быть снобом занятно.
I'd like to bring a sardine to the prom in June, for instance, but I wouldn't do it unless I could be damn debonaire about it-introduce her to all the prize parlor-snakes, and the football captain, and all that simple stuff."	Мне бы, например, хотелось привести на июньский бал девушку, но только если я смогу держать себя непринужденно, познакомить ее с нашими главными сердцеедами и с футбольным капитаном и все такое прочее.
"Amory," said Kerry impatiently, "you're just going around in a circle.	- Эмори, - сказал Керри, теряя терпение, - ты ходишь по кругу.
If you want to be prominent, get out and try for something; if you don't, just take it easy." He yawned. "Come on, let's let the smoke drift off.	Если хочешь выдвинуться - займись чем-нибудь, а не можешь - так не ершись. - Он зевнул. -Выйдем-ка на воздух, а то всю комнату прокурили.
We'll go down and watch football practice."	Пошли смотреть футбольную тренировку.
Amory gradually accepted this point of view, decided that next fall would inaugurate his career, and relinquished himself to watching Kerry extract joy from 12 Univee.	Постепенно Эмори склонился к этой позиции, решил, что карьера его начнется с будущей осени, а пока можно, заодно с Керри, кое-чем поразвлечься и в стенах "Униви 12".
They filled the Jewish youth's bed with lemon pie; they put out the gas all over the house every night by blowing into the jet in Amory's room, to the bewilderment of Mrs. Twelve and the local plumber; they set up the effects of the plebeian drunks-pictures, books, and furniture-in the bathroom, to the confusion of the pair, who hazily discovered the transposition on their return from a Trenton spree; they were disappointed beyond measure when the plebeian drunks decided to take it as a joke; they played red-dog and twenty-one and jackpot from dinner to dawn, and on the occasion of one man's birthday persuaded him to buy sufficient champagne for a hilarious celebration.	Они засунули в постель молодому еврею из Нью-Йорка кусок лимонного торта; несколько вечеров подряд, дунув на горелку у Эмори в комнате, выключали газ во всем доме, к несказанному удивлению миссис Двенадцать и домового слесаря; все имущество пьющих плебеев - картины, книги, мебель - они перетащили в ванную, чем сильно озадачили приятелей, когда те, прокутив ночь в Трентоне и еще не проспавшись, обнаружили такое перемещение; искренне огорчились, когда пьющие плебеи решили обратить все в шутку и не затевать ссоры; они с вечера до рассвета дулись в двадцать одно, банчок и "рыжую собаку", а одного соседа уговорили по случаю дня рождения закатить ужин с шампанским.

The donor of the party having remained sober, Kerry and Amory accidently dropped him down two flights of stairs and called, shame-faced and penitent, at the infirmary all the following week.	Поскольку виновник торжества остался трезв, Керри и Эмори нечаянно столкнули его по лестнице со второго этажа, а потом, пристыженные и кающиеся, целую неделю ходили навещать его в больнице.
"Say, who are all these women?" demanded Kerry one day, protesting at the size of Amory's mail. "I've been looking at the postmarks lately-Farmington and Dobbs and Westover and Dana Hall-what's the idea?"	- Скажи ты мне, кто все эти женщины? - спросил однажды Керри, которому обширная корреспонденция Эмори не давала покоя. - Я тут смотрел на штемпели - Фармингтон и Добс, Уэстовер и Дана-Холл, - в чем дело?
Amory grinned.	Эмори ухмыльнулся.
"All from the Twin Cities." He named them off. "There's Marylyn De Witt-she's pretty, got a car of her own and that's damn convenient; there's Sally Weatherby-she's getting too fat; there's Myra St. Claire, she's an old flame, easy to kiss if you like it-"	- Это все более или менее в Миннеаполисе. - Он стал перечислять: - Вот это - Мэрилин де Витт, она хорошенькая, и у нее свой автомобиль, что весьма удобно; это - Салли Уэдерби, она растолстела, просто сил нет; это - Майра Сен-Клер, давнишняя пассия, позволяет себя целовать, если кому охота...
"What line do you throw 'em?" demanded Kerry. "I've tried everything, and the mad wags aren't even afraid of me."	- Какой у тебя к ним подход? - спросил Керри. - Я и так пробовал, и этак, а эти вертихвостки меня даже не боятся.
"You're the 'nice boy' type," suggested Amory.	- Ты - типичный "славный юноша", может, поэтому?
"That's just it.	- Вот-вот.
Mother always feels the girl is safe if she's with me.	Каждая мамаша чувствует, что со мной ее дочка в безопасности.
Honestly, it's annoying.	Даже обидно, честное слово.
If I start to hold somebody's hand, they laugh at me, and let me, just as if it wasn't part of them. As soon as I get hold of a hand they sort of disconnect it from the rest of them."	Если я пытаюсь взять девушку за руку, она смеется надо мной и не отнимает руку, как будто это посторонний предмет и к ней не имеет никакого отношения.
"Sulk," suggested Amory. "Tell 'em you're wild and have 'em reform you-go home furious-come back in half an hour-startle 'em."	- А ты играй трагедию, - посоветовал Эмори. -Г овори, что ты - неистовая натура, умоляй, чтобы она тебя исправила, взбешенный уходи домой, а через полчаса возвращайся - бей на нервы...
Kerry shook his head.	Керри покачал головой.
"No chance.	- Не выйдет.
I wrote a St. Timothy girl a really loving letter last year.	Я в прошлом году написал одной девушке серьезное любовное письмо.
In one place I got rattled and said:	В одном месте сорвался и написал:
' My God, how I love you!'	"О черт, до чего я вас люблю!"
She took a nail scissors, clipped out the 'My God' and showed the rest of the letter all over school.	Так она взяла маникюрные ножницы, вырезала "о черт", а остальное показывала всем одноклассницам.
Doesn't work at all.	Нет, это безнадежно.

I'm just 'good old Kerry' and all that rot."	Я для них просто "добрый славный Керри".
Amory smiled and tried to picture himself as "good old Amory."	Эмори попробовал вообразить себя в роли "доброго славного Эмори".
He failed completely.	Ничего не получилось.
February dripped snow and rain, the cyclonic freshman mid-years passed, and life in 12 Univee continued interesting if not purposeful.	Настал февраль с мокрым снегом и дождем, ураганом пронеслась зимняя экзаменационная сессия, а жизнь в "Униви 12" текла все так же интересно, хоть и бессмысленно.
Once a day Amory indulged in a club sandwich, cornflakes, and Julienne potatoes at	Раз в день Эмори заходил поесть сэндвичей, корнфлекса и жюльена в картофеле
"Joe's,"l accompanied usually by Kerry or Alec Connage.	"У Джо", обычно вместе с Керри или с Алексом Коннеджем.
The latter was a quiet, rather aloof slicker from Hotchkiss, who lived next door and shared the same enforced singleness as Amory, due to the fact that his entire class had gone to Yale.	Последний был немногословный прилиза из школы Хочкисс, который жил в соседнем доме и, так же как Эмори, поневоле держался особняком, потому что весь его класс поступил в Йель.
"Joe's" was unaesthetic and faintly unsanitary, but a limitless charge account could be opened there, a convenience that Amory appreciated.	Ресторанчик "У Джо" не радовал глаз и не блистал чистотой, но там можно было подолгу кормиться в кредит, и Эмори ценил это преимущество.
His father had been experimenting with mining stocks and, in consequence, his allowance, while liberal, was not at all what he had expected.	Его отец недавно провел какие-то рискованные операции с акциями горнопромышленной компании, и содержание, которое он определил сыну, было хотя и щедрое, но намного скромнее, чем тот ожидал.
"Joe's" had the additional advantage of seclusion from curious upper-class eyes, so at four each afternoon Amory, accompanied by friend or book, went up to experiment with his digestion.	"У Джо" было хорошо еще тем, что туда не заглядывали любознательные старшекурсники, так что Эмори, в обществе приятеля или книги, каждый день ходил туда, рискуя сгубить свое пищеварение.
One day in March, finding that all the tables were occupied, he slipped into a chair opposite a freshman who bent intently over a book at the last table.	Однажды в марте, не найдя свободного столика, он уселся в углу зала напротив другого студента, прилежно склонившегося над книгой.
They nodded briefly.	Они обменялись кивками.
For twenty minutes Amory sat consuming bacon buns and reading	Двадцать минут Эмори уплетал булочки с беконом и читал
"Mrs. Warren's Profession" (he had discovered Shaw quite by accident while browsing in the library during mid-years); the other freshman, also intent on his volume, meanwhile did away with a trio of chocolate malted milks.	"Профессию миссис Уоррен" (на Бернарда Шоу он наткнулся случайно, когда во время сессии рылся в библиотеке); за это время его визави, тоже не переставая читать, уничтожил три порции взбитого молока с шоколадом.
By and by Amory's eyes wandered curiously to his fellow-luncher's book.	Наконец Эмори стало любопытно, что тот читает.
He spelled out the name and title upside down-"Marpessa," by Stephen Phillips.	Он разобрал вверх ногами заглавие и фамилию автора "Марпесса", стихи Стивена Филлипса.

This meant nothing to him, his metrical education having been confined to such Sunday classics as	Это ничего ему не сказало, поскольку до сих пор его познания в поэзии сводились к хрестоматийной классике типа
"Come into the Garden, Maude," and what morsels of Shakespeare and Milton had been recently forced upon him.	"Мод, сойди в тенистый сад" Теннисона и к навязанным ему на лекциях отрывкам из Шекспира и Мильтона.
Moved to address his vis-a-vis, he simulated interest in his book for a moment, and then exclaimed aloud as if involuntarily:	Чтобы как-то вступить в разговор, он сперва притворно углубился в свою книгу, а потом воскликнул, как бы невольно:
"Ha! Great stuff?"	- Да, вещь первый сорт!
The other freshman looked up and Amory registered artificial embarrassment.	Незнакомый студент поднял голову, и Эмори изобразил замешательство.
"Are you referring to your bacon buns?" His cracked, kindly voice went well with the large spectacles and the impression of a voluminous keenness that he gave.	- Это вы про свою булочку? - Добрый, чуть надтреснутый голос как нельзя лучше гармонировал с большими очками и с выражением искреннего интереса ко всему на свете.
"No," Amory answered. "I was referring to Bernard Shaw." He turned the book around in explanation.	- Нет, - отвечал Эмори, - это я по поводу Бернарда Шоу. - Он указал на свою книгу.
"I've never read any Shaw. I've always meant to." The boy paused and then continued: "Did you ever read Stephen Phillips, or do you like poetry?"	- Я ничего его не читал, все собираюсь. - И продолжал после паузы: - А вы читали Стивена Филлипса? И вообще поэзию любите?
"Yes, indeed," Amory affirmed eagerly. "I've never read much of Phillips, though." (He had never heard of any Phillips except the late David Graham.)	- Еще бы, - горячо отозвался Эмори. - Филлипса я, правда, читал немного. (Он никогда и не слышал ни о каком Филлипсе, если не считать покойного Дэвида Грэма.)
"It's pretty fair, I think.	- По-моему, очень недурно.
Of course he's a Victorian."	Хотя он, конечно, викторианец.
They sallied into a discussion of poetry, in the course of which they introduced themselves, and Amory's companion proved to be none other than "that awful highbrow, Thomas Parke D'Invilliers," who signed the passionate love-poems in the Lit.	Они пустились в разговор о поэзии, попутно представились друг другу, и собеседником Эмори оказался "тот заумный Томас Парк Д'Инвильерс", что печатал страстные любовные стихи в "Литературном журнале".
He was, perhaps, nineteen, with stooped shoulders, pale blue eyes, and, as Amory could tell from his general appearance, without much conception of social competition and such phenomena of absorbing interest.	Лет девятнадцати, сутулый, голубоглазый, он, судя по общему его облику, не очень-то разбирался в таких захватывающих предметах, как соревнование за место в социальной системе, но литературу он любил, и Эмори подумал, что таких людей не встречал уже целую вечность.
Still, he liked books, and it seemed forever since Amory had met any one who did; if only that St. Paul's crowd at the next table would not mistake him for a bird, too, he would enjoy the encounter tremendously.	Если б только знать, что группа из Сент-Пола за соседним столом не принимает его самого за чудака, он был бы чрезвычайно рад этой встрече.

They didn't seem to be noticing, so he let himself go, discussed books by the dozens-books he had read, read about, books he had never heard of, rattling off lists of titles with the facility of a Brentano's clerk.	Но те как будто не обращали внимания, и он дал себе волю - стал перебирать десятки произведений, которые читал, о которых читал, про которые и не слышал, - сыпал заглавиями без запинки, как приказчик в книжном магазине Брентано.
D'Invilliers was partially taken in and wholly delighted.	Д'Инвильерс в какой-то мере поддался обману и возрадовался безмерно.
In a good-natured way he had almost decided that Princeton was one part deadly Philistines and one part deadly grinds, and to find a person who could mention Keats without stammering, yet evidently washed his hands, was rather a treat.	Он уже почти пришел к выводу, что Принстон состоит наполовину из безнадежных филистеров, а наполовину из безнадежных зубрил, и встретить человека, который говорил о Китсе без ханжеских ужимок и в то же время явно привык мыть руки, было для него праздником.
"Ever read any Oscar Wilde?" he asked.	- А Оскара Уайльда вы читали? - спросил он.
"No.	- Нет.
Who wrote it?"	Это чье?
"It's a man-don't you know?"	- Это человек, писатель, неужели не знаете?
"Oh, surely." A faint chord was struck in Amory's memory. "Wasn't the comic opera, 'Patience,' written about him?"	- Ах да, конечно. - Что-то слабо шевельнулось у Эмори в памяти. - Это не о нем была оперетка "Терпение"?
"Yes, that's the fella.	- Да, о нем.
I've just finished a book of his,	Я только что прочел одну его вещь,
'The Picture of Dorian Gray,' and I certainly wish you'd read it.	"Портрет Дориана Грея", и вам очень советую.
You'd like it.	Думаю, что понравится.
You can borrow it if you want to."	Если хотите, могу дать почитать.
"Why, I'd like it a lot-thanks."	- Ну конечно, спасибо, очень хочу.
"Don't you want to come up to the room?	- Может быть, зайдете ко мне?
I've got a few other books."	У меня и еще кое-какие книги есть.
Amory hesitated, glanced at the St. Paul's group-one of them was the magnificent, exquisite Humbird-and he considered how determinate the addition of this friend would be.	Эмори заколебался, бросил взгляд на компанию из Сент-Пола - среди них был и великолепный, неподражаемый Хамберд - и прикинул, что ему даст приобретение этого нового друга.
He never got to the stage of making them and getting rid of them-he was not hard enough for that-so he measured Thomas Parke D'Invilliers' undoubted attractions and value against the menace of cold eyes behind tortoise-rimmed spectacles that he fancied glared from the next table.	Он не умел, и так никогда и не научился, заводить друзей, а потом избавляться от них - для этого ему не хватало твердости, так что он мог только положить на одну чашу весов бесспорную привлекательность и ценность Томаса Парка Д'Инвильерса, а на другую - угрозу холодных глаз за роговыми очками, которые, как ему казалось, следили за ним через проход между столиками.
"Yes, I'll go."	- Зайду с удовольствием.
So he found	Так он обрел

"Dorian Gray" and the	"Дориана Грея", и
"Mystic and Somber Dolores" and the	"Деву скорбей Долорес", и
"Belle Dame sans Merci"; for a month was keen on naught else.	"La belle dame sans merci". Целый месяц он только ими и жил.
The world became pale and interesting, and he tried hard to look at Princeton through the satiated eyes of Oscar Wilde and Swinburne-or	Весь мир стал увлекательно призрачным, он пытался смотреть на Принстон пресыщенным взглядом Оскара Уайльда и Суинберна, или
"Fingal O'Flaherty" and	"Фингала О'Флаэрти" и
"Algernon Charles," as he called them in pr?cieuse jest.	"Элджернона Чарльза", как он их называл с претенциозной шутливостью.
He read enormously every night-Shaw, Chesterton, Barrie, Pinero, Yeats, Synge, Ernest Dowson, Arthur Symons, Keats, Sudermann, Robert Hugh Benson, the Savoy Operas-just a heterogeneous mixture, for he suddenly discovered that he had read nothing for years.	До поздней ночи он пожирал книги - Шоу, Честертона, Барри, Пинеро, Йейтса, Синга, Эрнеста Доусона, Артура Саймонса, Китса, Зудермана, Роберта Хью Бенсона, "Савойские оперы" - все подряд, без разбора: почему-то ему вдруг показалось, что он годами ничего не читал.
Tom D'Invilliers became at first an occasion rather than a friend.	Томас Д'Инвильерс стал сначала не столько другом, сколько поводом.
Amory saw him about once a week, and together they gilded the ceiling of Tom's room and decorated the walls with imitation tapestry, bought at an auction, tall candlesticks and figured curtains.	Эмори виделся с ним примерно раз в неделю, они вместе позолотили потолок в комнате Тома, обили ее фабричными гобеленами, купленными на распродаже, украсили высокими подсвечниками и узорными занавесями.
Amory liked him for being clever and literary without effeminacy or affectation.	Эмори привлекали в Томе ум и склонность к литературе без тени изнеженности или аффектации.
In fact, Amory did most of the strutting and tried painfully to make every remark an epigram, than which, if one is content with ostensible epigrams, there are many feats harder.	Из них двоих больше пыжился сам Эмори. Он старался, чтобы каждое его замечание звучало как эпиграмма, что не так уж трудно, если относиться к искусству эпиграммы не слишком взыскательно.
12 Univee was amused.	В "Униви 12" все это было воспринято как новая забава.
Kerry read	Керри прочел
"Dorian Gray" and simulated Lord Henry, following Amory about, addressing him as	"Дориана Грея" и изображал лорда Генри - ходил за Эмори по пятам, называл его
"Dorian" and pretending to encourage in him wicked fancies and attenuated tendencies to ennui.	"Дориан" и делал вид, что поощряет его порочные задатки и томный, скучающий цинизм.
When he carried it into commons, to the amazement of the others at table, Amory became furiously embarrassed, and after that made epigrams only before D'Invilliers or a convenient mirror.	Когда Керри вздумал разыграть эту комедию в столовой, к великому изумлению окружающих, Эмори от смущения страшно обозлился и в дальнейшем блистал эпиграммами только при Томе Д'Инвильерсе или у себя перед зеркалом.
One day Tom and Amory tried reciting their own and Lord Dunsany's poems to the music of Kerry's graphophone.	Однажды Том и Эмори попробовали читать стихи - свои и лорда Дансэни - под музыку, для чего был использован граммофон Керри.

"Chant!" cried Tom. "Don't recite!	- Давай нараспев! - кричал Том. - Ты не урок отвечаешь.
Chant!"	Нараспев!
Amory, who was performing, looked annoyed, and claimed that he needed a record with less piano in it.	Эмори, выступавший первым, надулся и заявил, что не годится пластинка - слишком много рояля.
Kerry thereupon rolled on the floor in stifled laughter.	Керри в ответ стал кататься по полу, давясь от смеха.
"Put on	- А ты заведи
'Hearts and Flowers'!" he howled. "Oh, my Lord, I'm going to cast a kitten."	"Цветок и сердце", - предложил он. - Ой, не могу, держите меня!
"Shut off the damn graphophone," Amory cried, rather red in the face. "I'm not giving an exhibition."	- Выключите вы этот чертов граммофон! -воскликнул Эмори, весь красный от досады. - Я вам не клоун в цирке.
In the meanwhile Amory delicately kept trying to awaken a sense of the social system in D'Invilliers, for he knew that this poet was really more conventional than he, and needed merely watered hair, a smaller range of conversation, and a darker brown hat to become quite regular.	Тем временем он не оставлял попыток деликатно открыть Д'Инвильерсу глаза на пресловутую социальную систему, - он был уверен, что, по существу, в этом поэте меньше от бунтаря, чем в нем самом, и стоит ему прилизать волосы, ограничить себя в разговорах и завести шляпу потемнее оттенком, как любой ревнитель условностей признает его своим.
But the liturgy of Livingstone collars and dark ties fell on heedless ears; in fact D'Invilliers faintly resented his efforts; so Amory confined himself to calls once a week, and brought him occasionally to 12 Univee.	Однако нотации на тему о фасоне воротничков и строгих галстуках Том пропускал мимо ушей, даже отмахивался от них, и Эмори отступился -только наведывался к нему раз в неделю да изредка приводил его в "Униви 12".
This caused mild titters among the other freshmen, who called them "Doctor Johnson and Boswell."	Насмешники соседи прозвали их Доктор Джонсон и Босуэлл.
Alec Connage, another frequent visitor, liked him in a vague way, but was afraid of him as a highbrow.	Алек Коннедж, чаще заходивший в гости, в общем относился к Д'Инвильерсу хорошо, но побаивался его как "заумного".
Kerry, who saw through his poetic patter to the solid, almost respectable depths within, was immensely amused and would have him recite poetry by the hour, while he lay with closed eyes on Amory's sofa and listened:"Asleep or waking is it? for her neck	Керри, разглядевший за его болтовней о поэзии крепкую, почти респектабельную сердцевину, от души наслаждался и, заставляя его часами читать стихи, лежал с закрытыми глазами у Эмори на диване и слушал: Она проснулась или спит?
Kissed over close, wears yet a purple speck Wherein the pained blood filters and goes out; Soft and stung softly-fairer for a fleck ..."	На шее След пурпурный лобзанья все виднее; Кровь из него сочится - и она От этого прекрасней и нежнее...
"That's good," Kerry would say softly. "It pleases the elder Holiday.	- Это здорово, - приговаривал он вполголоса. -Это старший Холидэй одобряет.
That's a great poet, I guess."	По всему видно, великий поэт.
Tom, delighted at an audience, would ramble through the	И Том, радуясь, что нашлась публика, без устали декламировал
"Poems and Ballades" until Kerry and Amory knew them almost as well as he.	"Поэмы и баллады", так что Керри и Эмори скоро уже знали их почти так же хорошо, как он сам.

Amory took to writing poetry on spring afternoons, in the gardens of the big estates near Princeton, while swans made effective atmosphere in the artificial pools, and slow clouds sailed harmoniously above the willows.	Весной Эмори принялся сочинять стихи в садах больших поместий, окружающих Принстон, где лебеди на глади прудов создавали подходящую атмосферу и облака неспешно и стройно проплывали над ивами.
May came too soon, and suddenly unable to bear walls, he wandered the campus at all hours through starlight and rain.	Май наступил неожиданно быстро, и, вдруг почувствовав, что стены не дают ему дышать, он стал бродить по университетскому городку в любое время дня и ночи, под звездами и под дождем.
A Damp Symbolic Interlude	Влажная символическая интерлюдия
The night mist fell.	Пала ночная мгла.
From the moon it rolled, clustered about the spires and towers, and then settled below them, so that the dreaming peaks were still in lofty aspiration toward the sky.	Она волнами скатилась с луны, покружилась вокруг шпилей и башен, потом осела ближе к земле, так что сонные пики по-прежнему гордо вонзались в небо.
Figures that dotted the day like ants now brushed along as shadowy ghosts, in and out of the foreground.	Фигуры людей, днем сновавшие, как муравьи, теперь мелькали на переднем плане подобно призракам.
The Gothic halls and cloisters were infinitely more mysterious as they loomed suddenly out of the darkness, outlined each by myriad faint squares of yellow light.	Таинственнее выглядели готические здания, когда выступали из мрака, прорезанные сотнями бледно-желтых огней.
Indefinitely from somewhere a bell boomed the quarter-hour, and Amory, pausing by the sun-dial, stretched himself out full length on the damp grass.	Вдали, непонятно где, пробило четверть, и Эмори, дойдя до солнечных часов, растянулся на влажной траве.
The cool bathed his eyes and slowed the flight of time-time that had crept so insidiously through the lazy April afternoons, seemed so intangible in the long spring twilights.	Прохлада освежила его глаза и замедлила полет времени - времени, что украдкой пробралось сквозь ленивые апрельские дни, неуловимо мелькнуло в долгих весенних сумерках.
Evening after evening the senior singing had drifted over the campus in melancholy beauty, and through the shell of his undergraduate consciousness had broken a deep and reverent devotion to the gray walls and Gothic peaks and all they symbolized as warehouses of dead ages.	Из вечера в вечер над университетским городком красиво и печально разносилось пение старшекурсников, и постепенно, пробившись сквозь грубую оболочку первого курса, в душу Эмори снизошло благоговение перед серыми стенами и шпилями, символическими хранителями духовных ценностей минувших времен.
The tower that in view of his window sprang upward, grew into a spire, yearning higher until its uppermost tip was half invisible against the morning skies, gave him the first sense of the transiency and unimportance of the campus figures except as holders of the apostolic succession.	Башня, видная из его окна, шпиль которой тянулся все выше и выше, так что верхушка его была едва различима на фоне утреннего неба, -вот что впервые навело его на мысль о том, как недолговечны и ничтожны люди, если не видеть в них преемников и носителей прошлого.
He liked knowing that Gothic architecture, with its upward trend, was peculiarly appropriate to universities, and the idea became personal to him.	Ему приятно было узнать, что готическая архитектура, вся устремленная ввысь, особенно подходит для университетов, и он ощутил это как собственное открытие.

The silent stretches of green, the quiet halls with an occasional late-burning scholastic light held his imagination in a strong grasp, and the chastity of the spire became a symbol of this perception.	Ровные лужайки, высокие темные окна - лишь редко где горит свет в кабинете ученого - крепко завладели его воображением, и символом этой картины стала чистая линия шпиля.
"Damn it all," he whispered aloud, wetting his hands in the damp and running them through his hair. "Next year I work!"	- К черту, - произнес он громким шепотом, смочив ладони о влажную траву и приглаживая волосы. - С будущего года берусь за дело.
Yet he knew that where now the spirit of spires and towers made him dreamily acquiescent, it would then overawe him.	И однако он знал, что дух шпилей и башен, сейчас вселивший в него мечтательную готовность к действию, отпугнет его, когда придет время.
Where now he realized only his own inconsequence, effort would make him aware of his own impotency and insufficiency.	Пусть сейчас он сознает только свою незначительность - первое же усилие даст ему почувствовать, как он слаб и безволен.
The college dreamed on-awake.	Принстон спал и грезил - грезил наяву.
He felt a nervous excitement that might have been the very throb of its slow heart.	Эмори ощутил какую-то нервную дрожь - может быть, отклик на неспешное биение университетского сердца.
It was a stream where he was to throw a stone whose faint ripple would be vanishing almost as it left his hand.	Река, в которую ему предстоит бросить камень, и еле видные круги от него почти тотчас исчезнут.
As yet he had given nothing, he had taken nothing.	До сих пор он не дал ничего. И не взял ничего.
A belated freshman, his oilskin slicker rasping loudly, slushed along the soft path.	Запоздалый первокурсник, шурша клеенчатым плащом, прошлепал по отсыревшей дорожке.
A voice from somewhere called the inevitable formula, "Stick out your head!" below an unseen window.	Где-то под невидимым окном прозвучало неизбежное "Подойди на минутку".
A hundred little sounds of the current drifting on under the fog pressed in finally on his consciousness.	И до сознания его наконец дошли сотни мельчайших звуков, заполнивших пелену тумана.
"Oh, God!" he cried suddenly, and started at the sound of his voice in the stillness.	- О господи! - воскликнул он вдруг и вздрогнул от звука собственного голоса.
The rain dripped on.	Моросил дождь.
A minute longer he lay without moving, his hands clinched.	Еще минуту Эмори лежал неподвижно, сжав кулаки.
Then he sprang to his feet and gave his clothes a tentative pat. "I'm very damn wet!" he said aloud to the sun-dial.	Потом вскочил, ощупал себя и сказал вслух, обращаясь к солнечным часам: - Промок до нитки!
Historical	Немножко истории
The war began in the summer following his freshman year.	Летом того года, когда Эмори перешел на второй курс, в Европе началась война.
Beyond a sporting interest in the German dash for Paris the whole affair failed either to thrill or interest him.	Бросок немецких войск на Париж вызвал у него чисто спортивный интерес, в остальном же он остался спокоен.
With the attitude he might have held toward an amusing melodrama he hoped it would be long and bloody.	Подобно зрителю, забавляющемуся мелодрамой, он надеялся, что спектакль будет длинный и крови прольется достаточно.

If it had not continued he would have felt like an irate ticket-holder at a prize-fight where the principals refused to mix it up.	Если бы война тут же кончилась, он разозлился бы, как человек, купивший билет на состязание в боксе и узнавший, что противники отказались драться.
That was his total reaction.	А больше он ничего не понял и не почувствовал.
' Ha-Ha Hortense!"m	"Ого-Гортензия!"
"All right, ponies!"	- Эй, фигурантки!
"Shake it up!"	- Начинаем!
"Hey, ponies-how about easing up on that crap game and shaking a mean hip?"	- Эй, фигурантки, может, хватит дуться в кости, время-то не ждет.
"Hey, poniesr'	- Ну же, фигурантки?
The coach fumed helplessly, the Triangle Club president, glowering with anxiety, varied between furious bursts of authority and fits of temperamental lassitude, when he sat spiritless and wondered how the devil the show was ever going on tour by Christmas.	Режиссер бестолково бушевал, президент клуба "Треугольник", сам не свой от волнения, то разражался властными выкриками, то в полном изнеможении валился на стул, уверяя себя, что никаким чудом им не успеть подготовить спектакль к началу каникул.
"All right.	- Ну, так.
We'll take the pirate song."	Репетируем песню пиратов.
The ponies took last drags at their cigarettes and slumped into place; the leading lady rushed into the foreground, setting his hands and feet in an atmospheric mince; and as the coach clapped and stamped and tumped and da-da'd, they hashed out a dance.	Фигурантки, затянувшись напоследок сигаретами, заняли свои места; премьерша выбежала на передний план, грациозно жестикулируя руками и ногами, и под хлопки режиссера, громко отбивавшего такт, танец, плохо ли, хорошо ли, был исполнен.
A great, seething ant-hill was the Triangle Club.	Клуб "Треугольник" являл собой подобие огромного растревоженного муравейника.
It gave a musical comedy every year, travelling with cast, chorus, orchestra, and scenery all through Christmas vacation.	Каждый год он ставил музыкальную комедию, и в течение всех зимних каникул труппа, хор, оркестр и декорации разъезжали из города в город.
The play and music were the work of undergraduates, and the club itself was the most influential of institutions, over three hundred men competing for it every year.	Текст и музыку писали сами студенты. Клуб пользовался громкой славой: больше трехсот желающих ежегодно домогались чести стать его членами.
Amory, after an easy victory in the first sophomore Princetonian competition, stepped into a vacancy of the cast as Boiling Oil, a Pirate Lieutenant.	Эмори, с легкостью пройдя в первом же туре второго курса в редакционный совет "Принстонской газеты", вдобавок был введен в труппу на роль пирата по кличке Кипящий Вар.
Every night for the last week they had rehearsed	Последнюю неделю они репетировали
"Ha-Ha Hortense!" in the Casino, from two in the afternoon until eight in the morning, sustained by dark and powerful coffee, and sleeping in lectures through the interim.	"Ого-Гортензию!" ежедневно, с двух часов дня до восьми утра, поддерживая себя крепким кофе, а в промежутке отсыпаясь на лекциях.
A rare scene, the Casino.	Поразительную картину являл собой зал, где шли репетиции.

A big, barnlike auditorium, dotted with boys as girls, boys as pirates, boys as babies; the scenery in course of being violently set up; the spotlight man rehearsing by throwing weird shafts into angry eyes; over all the constant tuning of the orchestra or the cheerful tumpty-tump of a Triangle tune.	Большое помещение, похожее на сарай, и в нем -студенты-пираты, студенты-девушки, студенты-младенцы; с грохотом воздвигаются декорации; осветитель, проверяя прожектор, направляет слепящие лучи прямо в чьи-то негодующие глаза; и все время либо настраивается оркестр, либо звучит лихая клубная песня.
The boy who writes the lyrics stands in the corner, biting a pencil, with twenty minutes to think of an encore; the business manager argues with the secretary as to how much money can be spent on "those damn milkmaid costumes"; the old graduate, president in ninety-eight, perches on a box and thinks how much simpler it was in his day.	Студент, который сочиняет вставные стихи, стоит в углу и грызет карандаш: через двадцать минут должны быть готовы еще два куплета - для биса. Казначей и секретарь спорят о том, сколько денег можно истратить на "эти чертовы костюмы для фермерских дочек"; ветеран, бывший президентом клуба в 98-м году, уселся на высокий ящик и вспоминает, насколько проще все это было в его время.
How a Triangle show ever got off was a mystery, but it was a riotous mystery, anyway, whether or not one did enough service to wear a little gold Triangle on his watch-chain.	Как "Треугольнику" вообще удавалось подготовить спектакль - это покрыто тайной, но сама подготовка велась азартно, независимо от того, кто из участников заслужит право носить брелок в виде крошечного золотого треугольника.
"Ha-Ha Hortense!" was written over six times and had the names of nine collaborators on the programme.	"Ого-Гортензию!" переписывали шесть раз, и на программах значились фамилии всех девяти авторов.
All Triangle shows started by being "something different-not just a regular musical comedy," but when the several authors, the president, the coach and the faculty committee finished with it, there remained just the old reliable Triangle show with the old reliable jokes and the star comedian who got expelled, or sick or something just before the trip, and the dark-whiskered man in the pony-ballet, who "absolutely won't shave twice a day, dog-gone it!"	Каждая постановка "Треугольника" в первом варианте преподносилась как "что-то новое, не просто еще одна музыкальная комедия", но, пройдя через руки нескольких авторов, режиссера, президента и факультетской комиссии, сводилась все к тем же старым, проверенным канонам, с теми же старыми, проверенными шутками, и так же буквально накануне отъезда оказывалось, что главный комик не то исключен, не то заболел, и так же ругали брюнета из состава фигуранток за то, что "он, черт его дери, не желает бриться два раза в день".
There was one brilliant place in "Ha-Ha Hortense!"	В "Ого-Гортензии!" был один блестящий эпизод.
It is a Princeton tradition that whenever a Yale man who is a member of the widely advertised	В Принстоне существует поверье, что, когда питомец Йеля, член прославленного клуба
"Skull and Bones" hears the sacred name mentioned, he must leave the room.	"Череп и кости", слышит упоминание этого священного братства, он обязан покинуть помещение.
It is also a tradition that the members are invariably successful in later life, amassing fortunes or votes or coupons or whatever they choose to amass.	Существует и другое поверье: что эти люди неизменно достигают больших успехов в жизни -собирают уйму денег, или голосов, или купонов -словом, того, что надумают собирать.
Therefore, at each performance of	И вот на каждом представлении

"Ha-Ha Hortense!" half-a-dozen seats were kept from sale and occupied by six of the worst-looking vagabonds that could be hired from the streets, further touched up by the Triangle make-up man.	"Ого-Гортензии!" шесть билетов не пускали в продажу, а на непроданные места сажали самых страшных оборванцев, каких удавалось нанять на улице, да еще приукрашенных стараниями клубного гримера.
At the moment in the show where Firebrand, the Pirate Chief, pointed at his black flag and said,	Когда по ходу действия "Арбалет, глава пиратов" говорит, указуя на свой черный флаг:
"I am a Yale graduate-note my Skull and Bones!"-at this very moment the six vagabonds were instructed to rise conspicuously and leave the theatre with looks of deep melancholy and an injured dignity.	"Я окончил Йель - вот они. Череп и кости!" -шести оборванцам было предписано демонстративно встать и выйти из зала, всем своим видом выражая глубокую печаль и оскорбленное достоинство.
It was claimed though never proved that on one occasion the hired Elis were swelled by one of the real thing.	Утверждали, впрочем без достаточных оснований, что был случай, когда к шести подставным питомцам Йеля присоединился один настоящий.
They played through vacation to the fashionable of eight cities.	За время каникул они выступали перед избранной публикой в восьми городах.
Amory liked Louisville and Memphis best: these knew how to meet strangers, furnished extraordinary punch, and flaunted an astonishing array of feminine beauty.	Эмори больше всего понравились Луисвилл и Мемфис: здесь умели встретить гостей, варили сногсшибательный пунш и предлагали взорам поразительное количество красивых женщин.
Chicago he approved for a certain verve that transcended its loud accent-however, it was a Yale town, and as the Yale Glee Club was expected in a week the Triangle received only divided homage.	Чикаго он одобрил за особый задор, выражавшийся не только в громком вульгарном говоре, но поскольку Чикаго тяготел к Йелю и через неделю туда должен был прибыть йельский клуб "Веселье", принстонцам досталась только половина оваций.
In Baltimore, Princeton was at home, and every one fell in love.	В Балтиморе они чувствовали себя как дома и все поголовно влюбились.
There was a proper consumption of strong waters all along the line; one man invariably went on the stage highly stimulated, claiming that his particular interpretation of the part required it.	Крепкие напитки потреблялись там в изобилии; кто-нибудь из актеров неизменно выходил на сцену в подпитии и потом уверял, что этого требовала его трактовка роли.
There were three private cars; however, no one slept except in the third car, which was called the "animal car," and where were herded the spectacled wind-jammers of the orchestra.	В их распоряжении было три железнодорожных вагона, но спали только в третьем, так называемом телячьем, куда запихнули оркестрантов.
Everything was so hurried that there was no time to be bored, but when they arrived in Philadelphia, with vacation nearly over, there was rest in getting out of the heavy atmosphere of flowers and grease-paint, and the ponies took off their corsets with abdominal pains and sighs of relief.	Все происходило в такой спешке, что скучать было некогда, но когда они, уже к самому концу каникул, прибыли в Филадельфию, приятно было отдохнуть от спертой атмосферы цветов и грима, и фигурантки со вздохом облегчения сняли корсеты с натруженных животов.
When the disbanding came, Amory set out posthaste for Minneapolis, for Sally Weatherby's cousin, Isabelle Borg?, was coming to spend the winter in Minneapolis while her parents went abroad.	Когда гастроли кончились, Эмори на всех парах помчался в Миннеаполис, потому что Изабелла Борже, кузина Салли Уэдерби, должна была провести там зиму, пока ее родители будут за границей.

He remembered Isabelle only as a little girl with whom he had played sometimes when he first went to Minneapolis.	Изабеллу он помнил маленькой девочкой, с которой когда-то играл.
She had gone to Baltimore to live-but since then she had developed a past.	Потом она уехала в Балтимор - но с тех пор успела обзавестись прошлым.
Amory was in full stride, confident, nervous, and jubilant.	Эмори чувствовал необычайный подъем, он строил планы, нервничал, ликовал.
Scurrying back to Minneapolis to see a girl he had known as a child seemed the interesting and romantic thing to do, so without compunction he wired his mother not to expect him ... sat in the train, and thought about himself for thirty-six hours.	Лететь на свидание с девушкой, которую он знал в детстве, - это казалось ему в высшей степени интересным и романтичным, так что он без зазрения совести телеграфировал матери, чтобы не ждала его... сидел в поезде и тридцать шесть часов без перерыва думал о себе.
"Petting"	Новое в жизни Америки
On the Triangle trip Amory had come into constant contact with that great current American phenomenon, the "petting party."n	Во время гастрольной поездки Эмори постоянно сталкивался с важным новым явлением американской жизни, именуемым "вечеринки с поцелуями".
None of the Victorian mothers-and most of the mothers were Victorian-had any idea how casually their daughters were accustomed to be kissed.	Ни одна викторианская мать - а викторианскими были почти все матери - и вообразить не могла, как легко и привычно ее дочь позволяет себя целовать.
"Servant-girls are that way," says Mrs. Huston-Carmelite to her popular daughter. "They are kissed first and proposed to afterward."	"Так ведут себя только горничные, - говорит своей веселой дочке миссис Хастон-Кармелайт. -Их сначала целуют, а потом делают им предложение".
But the Popular Daughter becomes engaged every six months between sixteen and twenty-two, when she arranges a match with young Hambell, of Cambell & Hambell, who fatuously considers himself her first love, and between engagements the P. D. (she is selected by the cut-in system at dances, which favors the survival of the fittest) has other sentimental last kisses in the moonlight, or the firelight, or the outer darkness.	А веселая дочка, Общая Любимица, в возрасте от шестнадцати до двадцати двух лет каждые полгода объявляет о своей новой помолвке и наконец выходит замуж за молодого Хамбла из фирмы "Камбл и Хамбл", который пребывает в уверенности, что он ее первая любовь, да еще в промежутках между помолвками Общая Любимица (выбранная по тому признаку, что ее чаще всех перехватывают на танцах, в соответствии с теорией естественного отбора) еще нескольких вздыхателей дарит прощальными поцелуями при лунном свете, у горящего камина или в полной темноте.
Amory saw girls doing things that even in his memory would have been impossible: eating three-o'clock, after-dance suppers in impossible caf?s, talking of every side of life with an air half of earnestness, half of mockery, yet with a furtive excitement that Amory considered stood for a real moral let-down.	На глазах у Эмори девушки проделывали такое, что еще на его памяти считалось немыслимым: ужинали в три часа ночи в несусветных кафе, рассуждали о всех решительно сторонах жизни -полусерьезно-полунасмешливо, однако не умея скрыть возбуждения, в котором Эмори усматривал серьезный упадок нравственности.

But he never realized how wide-spread it was until he saw the cities between New York and Chicago as one vast juvenile intrigue.	Но как широко это явление распространилось -это он понял лишь тогда, когда все города от Нью-Йорка до Чикаго предстали перед ним как сплошная арена негласной распущенности молодежи.
Afternoon at the Plaza, with winter twilight hovering outside and faint drums down-stairs ... they strut and fret in the lobby, taking another cocktail, scrupulously attired and waiting.	Отель "Плаза", за окном зимние сумерки, смутно доносится стук барабанов в оркестре... В полном параде они беспокойно слоняются по вестибюлю, заказывают еще по коктейлю и ждут.
Then the swinging doors revolve and three bundles of fur mince in.	И вот через вращающуюся дверь с улицы проскальзывают три фигурки в мехах.
The theatre comes afterward; then a table at the Midnight Frolic-of course, mother will be along there, but she will serve only to make things more secretive and brilliant as she sits in solitary state at the deserted table and thinks such entertainments as this are not half so bad as they are painted, only rather wearying.	Потом - театр, потом - столик в "Ночных забавах" - разумеется, присутствует и чья-то мама, но это только значит, что требуется особая осторожность, и вот чья-то мама уже сидит одна у покинутого столика и думает, что не так страшны эти развлечения, как их малюют, только уж очень утомительны.
But the P. D. is in love again ... it was odd, wasn't it?-that though there was so much room left in the taxi the P. D. and the boy from Williams were somehow crowded out and had to go in a separate car.	А Веселая Дочка опять влюблена... И вот что странно: ведь в такси было сколько угодно места, а дочку и этого студентика почему-то не взяли, и пришлось им ехать отдельно, в другом автомобиле.
Odd!	Странно?
Didn't you notice how flushed the P. D. was when she arrived just seven minutes late?	А вы не заметили, как у Веселой Дочки горели щеки, когда она наконец явилась с опозданием на семь минут?
But the P. D. "gets away with it."	Но этим девицам все сходит с рук.
The "belle" had become the "flirt," the "flirt" had become the "baby vamp."	На смену "царице бала" пришла "фея флирта", на смену "фее флирта" - "вамп".
The "belle" had five or six callers every afternoon.	"Царица бала" что ни день принимала по пять-шесть визитеров.
If the P. D., by some strange accident, has two, it is made pretty uncomfortable for the one who hasn't a date with her.	Если у Веселой Дочки их случайно встретилось двое, тот из них, с кем она заранее не сговорилась, окажется в очень неудобном положении.
The "belle" was surrounded by a dozen men in the intermissions between dances.	В перерывах между танцами "царицу бала" окружал десяток кавалеров.
Try to find the P. D. between dances, just try to find her.	А Веселая Дочка? Где она обретается в перерывах между танцами? Попробуй-ка найди ее!
The same girl ... deep in an atmosphere of jungle music and the questioning of moral codes.	Та же самая девушка... с головой погрузившаяся в атмосферу дикарской музыки и поколебленных моральных устоев.
Amory found it rather fascinating to feel that any popular girl he met before eight he might quite possibly kiss before twelve.	У Эмори даже сердце замирало при мысли, что любую красивую девушку, с которой он познакомился до восьми часов вечера, он еще до полуночи почти наверняка сможет поцеловать.

"Why on earth are we here?" he asked the girl with the green combs one night as they sat in some one's limousine, outside the Country Club in Louisville.	- Зачем мы, собственно, здесь? - спросил он однажды девушку с зелеными гребнями, сидя с ней в чьем-то лимузине у загородного клуба в Луисвилле.
"I don't know.	- Не знаю.
I'm just full of the devil."	Просто у меня такое настроение.
"Let's be frank-we'll never see each other again.	- Будем честны - ведь мы же никогда больше не встретимся.
I wanted to come out here with you because I thought you were the best-looking girl in sight.	Мне хотелось прийти сюда с вами, потому что, по-моему, вы здесь самая красивая.
You really don't care whether you ever see me again, do you?"	Но вам-то совершенно все равно, что больше вы никогда меня не увидите, правда?
"No-but is this your line for every girl?	- Правда... но скажите, у вас ко всем девушкам такой подход?
What have I done to deserve it?"	Чем я это заслужила?
"And you didn't feel tired dancing or want a cigarette or any of the things you said?	- И вовсе вы не устали танцевать, и вовсе вас не тянуло покурить, это все говорилось для отвода глаз.
You just wanted to be-"	Вам просто захотелось...
"Oh, let's go in," she interrupted, "if you want to analyze.	- Раз вам угодно заниматься анализом, - перебила она, - пошли лучше в дом.
Let's not talk about it."	Не хочу я об этом говорить.
When the hand-knit, sleeveless jerseys were stylish, Amory, in a burst of inspiration, named them "petting shirts." The name travelled from coast to coast on the lips of parlor-snakes and P D.'s.	Когда в моду вошел безрукавный, плотной вязки пуловер, Эмори в минуту вдохновения окрестил его "целовальной рубашкой", и название это Веселые Дочки и их кавалеры разнесли по всей стране.
Descriptive	Описательная
Amory was now eighteen years old, just under six feet tall and exceptionally, but not conventionally, handsome.	Эмори шел девятнадцатый год, он был чуть ниже шести футов ростом и на редкость, хоть и не стандартно, красив.
He had rather a young face, the ingenuousness of which was marred by the penetrating green eyes, fringed with long dark eyelashes.	Лицо у него было очень юное, но наивности его противоречили проницательные зеленые глаза, опушенные длинными темными ресницами.
He lacked somehow that intense animal magnetism that so often accompanies beauty in men or women; his personality seemed rather a mental thing, and it was not in his power to turn it on and off like a water-faucet.	Ему не хватало той чувственной притягательности, что так часто сопутствует красоте и в женщинах, и в мужчинах; обаяние его было скорее духовного свойства, и он не умел то включать его, то выключать, как электричество.
But people never forgot his face.	Но тем, кто видел его лицо, оно запоминалось надолго.
Isabelle	Изабелла
She paused at the top of the staircase.	На верхней площадке она остановилась.

The sensations attributed to divers on spring-boards, leading ladies on opening nights, and lumpy, husky young men on the day of the Big Game, crowded through her.	В груди ее теснились ощущения, которые полагается испытывать пловцам перед прыжком с высокого трамплина, премьершам перед выходом в новой постановке, рослым, нескладным юнцам в день ответственного матча.
She should have descended to a burst of drums or a discordant blend of themes from	По лестнице ей подошло бы спускаться под барабанный бой или под попурри из
"Thais" and	"Тайс" или
"Carmen."	"Кармен".
She had never been so curious about her appearance, she had never been so satisfied with it.	Никогда еще она так не заботилась о своей наружности и не была ею так довольна.
She had been sixteen years old for six months.	Ровно полгода назад ей исполнилось шестнадцать лет.
"Isabelle!" called her cousin Sally from the doorway of the dressing-room.	- Изабелла! - окликнула ее Салли из открытой двери гардеробной.
"I'm ready." She caught a slight lump of nervousness in her throat.	- Я готова. - От волнения ей слегка сдавило горло.
"I had to send back to the house for another pair of slippers.	- Я послала домой за другими туфлями.
It'll be just a minute."	Подожди минутку.
Isabelle started toward the dressing-room for a last peek in the mirror, but something decided her to stand there and gaze down the broad stairs of the Minnehaha Club.	Изабелла двинулась было в гардеробную, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало, но почему-то передумала и осталась стоять, глядя вниз с широкой лестницы клуба Миннегага.
They curved tantalizingly, and she could catch just a glimpse of two pairs of masculine feet in the hall below.	Лестница делала предательский поворот, и ей были видны только две пары мужских ног в нижнем холле.
Pump-shod in uniform black, they gave no hint of identity, but she wondered eagerly if one pair were attached to Amory Blaine.	В одинаковых черных лакированных туфлях, они ничем не выдавали своих владельцев, но ей ужасно хотелось, чтобы одна из них принадлежала Эмори Блейну.
This young man, not as yet encountered, had nevertheless taken up a considerable part of her day-the first day of her arrival.	Этот молодой человек, которого она еще не видела, тем не менее занял собой значительную часть ее дня - дня ее приезда в Миннеаполис.
Coming up in the machine from the station, Sally had volunteered, amid a rain of question, comment, revelation, and exaggeration:	По дороге с вокзала Салли, забросав ее вопросами, рассказами, признаниями и домыслами, между прочим сообщила:
"You remember Amory Blaine, of course.	- Ты, конечно, помнишь Эмори Блейна.
Well, he's simply mad to see you again.	Так вот, он просто жаждет опять с тобой встретиться.
He's stayed over a day from college, and he's coming to-night.	Он решил на день опоздать в колледж и нынче вечером будет в клубе.
He's heard so much about you-says he remembers your eyes."	Он много о тебе слышал - говорит, что помнит твои глаза.
This had pleased Isabelle.	Это Изабелле понравилось.

It put them on equal terms, although she was quite capable of staging her own romances, with or without advance advertising.	Значит, и он ею интересуется. Впрочем, она привыкла налаживать романтические отношения и без предварительной рекламы.
But following her happy tremble of anticipation, came a sinking sensation that made her ask:	Но одновременно с приятным предчувствием у нее екнуло сердце, и она спросила:
"How do you mean he's heard about me?	- Ты говоришь, он обо мне слышал?
What sort of things?"	Что именно?
Sally smiled.	Салли улыбнулась.
She felt rather in the capacity of a showman with her more exotic cousin.	При своей интересной кузине она чувствовала себя чем-то вроде импресарио.
"He knows you're-you're considered beautiful and all that"-she paused-"and I guess he knows you've been kissed."	- Он знает, что тебя считают очень хорошенькой...- она сделала паузу - и, наверно, знает, что ты любишь целоваться.
At this Isabelle's little fist had clinched suddenly under the fur robe.	При этих словах Изабелла невольно стиснула кулачки под меховой накидкой.
She was accustomed to be thus followed by her desperate past, and it never failed to rouse in her the same feeling of resentment; yet-in a strange town it was an advantageous reputation.	Она уже привыкла к тому, что ее грешное прошлое следует за нею повсюду, и это ее раздражало - но, с другой стороны, в новом городе такая репутация могла и пригодиться.
She was a "Speed," was she?	Про нее говорят, что она "распущенная"?
Well-let them find out.	Ну что ж, пусть проверят.
Out of the window Isabelle watched the snow glide by in the frosty morning.	В окно машины она глядела на морозное снежное утро.
It was ever so much colder here than in Baltimore; she had not remembered; the glass of the side door was iced, the windows were slurred with snow in the corners.	Она и забыла, насколько здесь холоднее, чем в Балтиморе. Стекло дверцы обледенело, в окошках по углам налип снег.
Her mind played still with one subject.	А мысли ее возвращались все к тому же.
Did he dress like that boy there, who walked calmly down a bustling business street, in moccasins and winter-carnival costume?	Интересно, он тоже одевается, как вон тот парень, что преспокойно шагает по людной улице в мокасинах и каком-то карнавальном костюме?
How very Western!	Как это типично для Запада!
Of course he wasn't that way: he went to Princeton, was a sophomore or something.	Нет, он, наверно, не такой, ведь он учится в Принстоне, уже на втором курсе, кажется.
Really she had no distinct idea of him.	Помнила она его очень смутно.
An ancient snap-shot she had preserved in an old kodak book had impressed her by the big eyes (which he had probably grown up to by now).	Сохранился старый любительский снимок, и на нем главным образом большие глаза (теперь-то он, наверно, и весь не маленький).
However, in the last month, when her winter visit to Sally had been decided on, he had assumed the proportions of a worthy adversary.	Но за последний месяц, после того как было решено, что она поедет гостить к Салли, он вырос до размеров достойного противника.

Children, most astute of matchmakers, plot their campaigns quickly, and Sally had played a clever correspondence sonata to Isabelle's excitable temperament.	Дети, эти хитроумные сводники, строят свои планы быстро, к тому же и Салли по мере сил подогревала ее легко воспламеняющуюся натуру.
Isabelle had been for some time capable of very strong, if very transient emotions....	Изабелла уже не раз оказывалась способна на очень сильные, хоть и очень преходящие чувства...
They drew up at a spreading, white-stone building, set back from the snowy street.	Они подкатили к внушительному белокаменному особняку, стоявшему отступя от заснеженной улицы.
Mrs. Weatherby greeted her warmly and her various younger cousins were produced from the corners where they skulked politely.	Миссис Уэдерби встретила ее ласково и радушно, из разных углов появились младшие кузены и кузины и вежливо с ней поздоровались.
Isabelle met them tactfully.	Изабелла держалась с большим тактом.
At her best she allied all with whom she came in contact-except older girls and some women.	Она, когда хотела, умела расположить к себе всех, с кем встречалась, - кроме девушек старше себя и некоторых женщин.
All the impressions she made were conscious.	И впечатление, производимое ею, всегда было точно рассчитано.
The half-dozen girls she renewed acquaintance with that morning were all rather impressed and as much by her direct personality as by her reputation.	Несколько девиц, с которыми она в тот день возобновила знакомство, по достоинству оценили и ее, и ее репутацию.
Amory Blaine was an open subject.	Но Эмори Блейн остается загадкой.
Evidently a bit light of love, neither popular nor unpopular-every girl there seemed to have had an affair with him at some time or other, but no one volunteered any really useful information.	Видимо, он отчаянный ухажер и пользуется успехом, хотя не так чтобы очень, очевидно, все эти девушки рано или поздно с ним флиртовали, но сколько-нибудь полезных сведений не сообщила ни одна.
He was going to fall for her....	Он непременно в нее влюбится.
Sally had published that information to her young set and they were retailing it back to Sally as fast as they set eyes on Isabelle.	Салли заранее оповестила об этом своих подружек, и, едва увидев Изабеллу, они сами стали уверять ее в этом.
Isabelle resolved secretly that she would, if necessary, force herself to like him-she owed it to Sally.	А Изабелла про себя решила, что, если потребуется, она заставит себя им увлечься - не подводить же Салли.
Suppose she were terribly disappointed.	Может быть, сама-то она в нем и разочаруется.
Sally had painted him in such glowing colors-he was good-looking, "sort of distinguished, when he wants to be," had a line, and was properly inconstant.	Салли расписала его в самых привлекательных красках: красив, как бог, и "так благородно держится, когда захочет", и подход у него есть, и непостоянства хватает.
In fact, he summed up all the romance that her age and environment led her to desire.	Словом - весь букет тех качеств, которые в ее возрасте и в ее среде ценились на вес золота.
She wondered if those were his dancing-shoes that fox-trotted tentatively around the soft rug below.	Интересно все-таки, это его или не его бальные туфли выделывают па фокстрота на мягком ковре вестибюля?

All impressions and, in fact, all ideas were extremely kaleidoscopic to Isabelle.	Впечатления и мысли у Изабеллы всегда сменялись с калейдоскопической быстротой.
She had that curious mixture of the social and the artistic temperaments found often in two classes, society women and actresses.	У нее был тот светски-артистический темперамент, который часто встречается и среди светских женщин, и среди актрис.
Her education or, rather, her sophistication, had been absorbed from the boys who had dangled on her favor; her tact was instinctive, and her capacity for love-affairs was limited only by the number of the susceptible within telephone distance.	Свое образование или, вернее, опыт она почерпнула у молодых людей, домогавшихся ее благосклонности, такт был врожденный, а круг поклонников ограничен только числом телефонов у подходящих молодых людей, обитавших по соседству.
Flirt smiled from her large black-brown eyes and shone through her intense physical magnetism.	Кокетство лучилось из ее больших темно-карих глаз, смягчало улыбкой ее откровенную чувственную прелесть.
So she waited at the head of the stairs that evening while slippers were fetched.	И вот она стояла на верхней площадке клуба и ждала, пока прибудут забытые дома туфли.
Just as she was growing impatient, Sally came out of the dressing-room, beaming with her accustomed good nature and high spirits, and together they descended to the floor below, while the shifting search-light of Isabelle's mind flashed on two ideas: she was glad she had high color to-night, and she wondered if he danced well.	Она уже начала терять терпение, но тут из гардеробной появилась Салли, как всегда веселая, сияющая, и пока они вместе спускались по лестнице, словно лучи прожектора освещали в уме Изабеллы поочередно две мысли: "Слава богу, я сегодня не бледная" и "Интересно, а танцует он хорошо?".
Down-stairs, in the club's great room, she was surrounded for a moment by the girls she had met in the afternoon, then she heard Sally's voice repeating a cycle of names, and found herself bowing to a sextet of black and white, terribly stiff, vaguely familiar figures.	Внизу, в большом зале клуба, ее сперва окружили те девицы, с которыми она повидалась днем, потом она услышала голос Салли, перечислявшей фамилии, и машинально поздоровалась с шестью черно-белыми, негнущимися, смутно знакомыми манекенами.
The name Blaine figured somewhere, but at first she could not place him.	Мелькнула там и фамилия Блейн, но она не сразу разобралась, к кому ее приклеить.
A very confused, very juvenile moment of awkward backings and bumpings followed, and every one found himself talking to the person he least desired to.	Все стали неумело пятиться и сталкиваться и в результате этой путаницы оказались обременены самыми нежелательными партнерами.
Isabelle manoeuvred herself and Froggy Parker, freshman at Harvard, with whom she had once played hop-scotch, to a seat on the stairs.	С Фрогги Паркером, с которым Изабелла когда-то играла в "классы" - теперь он только что поступил в Г арвард, - она ловко ускользнула на диванчик у лестницы.
A humorous reference to the past was all she needed.	Ей хватило одного шутливого упоминания о прошлом.
The things Isabelle could do socially with one idea were remarkable.	Просто диву даешься, как она умела обыграть такое невинное замечание.
First, she repeated it rapturously in an enthusiastic contralto with a soup?on of Southern accent; then she held it off at a distance and smiled at it-her wonderful smile; then she delivered it in variations and played a sort of mental catch with it, all this in the nominal form of dialogue.	Сперва она повторила его прочувствованным контральто с чуть заметной южной интонацией, потом с чарующей улыбкой, словно оценила со стороны, потом снова произнесла с небольшими вариациями, наделив нарочитой значительностью, - причем все это было облечено в форму диалога.

Froggy was fascinated and quite unconscious that this was being done, not for him, but for the green eyes that glistened under the shining carefully watered hair, a little to her left, for Isabelle had discovered Amory.	Фрогги, замирая от счастья, не подозревал, что комедия эта разыгрывается вовсе не для него, а для тех зеленых глаз, что поблескивали из-под тщательно приглаженных волос чуть левее от них: Изабелла наконец-то обнаружила Эмори.
As an actress even in the fullest flush of her own conscious magnetism gets a deep impression of most of the people in the front row, so Isabelle sized up her antagonist.	Подобно актрисе, когда она чувствует, что уже покорила зрительный зал, и теперь уделяет главное внимание зрителям первого ряда, Изабелла исподтишка изучала Эмори.
First, he had auburn hair, and from her feeling of disappointment she knew that she had expected him to be dark and of garter-advertisement slenderness....	Оказалось, что волосы у него каштановые, и по тому, что это ее разочаровало, она поняла, что ожидала увидеть жгучего брюнета, притом стройного, как на рекламе новых подтяжек.
For the rest, a faint flush and a straight, romantic profile; the effect set off by a close-fitting dress suit and a silk ruffled shirt of the kind that women still delight to see men wear, but men were just beginning to get tired of.	А еще она отметила легкий румянец и греческий профиль, особенно эффектный в сочетании с узким фраком и пышной шелковой манишкой из тех, что все еще пленяют женщин, хотя мужчинам уже изрядно надоели.
During this inspection Amory was quietly watching.	Эмори выдержал ее осмотр не дрогнув.
"Don't you think so?" she said suddenly, turning to him, innocent-eyed.	- Вы со мной не согласны? - вдруг как бы невзначай обратилась к нему Изабелла.
There was a stir, and Sally led the way over to their table.	Обходя кучки гостей, к ним приближалась Салли и с ней еще кто-то.
Amory struggled to Isabelle's side, and whispered:	Эмори подошел к Изабелле вплотную и шепнул:
"You're my dinner partner, you know.	- За ужином сядем вместе.
We're all coached for each other."	Мы же созданы друг для друга.
Isabelle gasped-this was rather right in line.	У Изабеллы захватило дух. Это уже было похоже на "подход".
But really she felt as if a good speech had been taken from the star and given to a minor character.... She mustn't lose the leadership a bit.	Но одновременно она чувствовала, что одну из лучших реплик отняли у звезды и передали чуть ли не статисту... Нет, этого она не допустит.
The dinner-table glittered with laughter at the confusion of getting places, and then curious eyes were turned on her, sitting near the head.	Под взрывы смеха молодежь рассаживалась за длинным столом и много любопытных глаз следило за Изабеллой.
She was enjoying this immensely, and Froggy Parker was so engrossed with the added sparkle of her rising color that he forgot to pull out Sally's chair, and fell into a dim confusion.	Польщенная этим, она оживилась и разрумянилась, так что Фрогги Паркер, заглядевшись на нее, забыл пододвинуть Салли стул и отчаянно от этого смутился.
Amory was on the other side, full of confidence and vanity, gazing at her in open admiration.	По другую руку от нее сидел Эмори - уверенный, самодовольный - и, не скрываясь, любовался ею.
He began directly, and so did Froggy:	Он заговорил сразу, так же как и Фрогги:
"I've heard a lot about you since you wore braids--"	- Я много о вас слышал с тех пор, как вы перестали носить косички...
"Wasn't it funny this afternoon--"	- Смешно сегодня получилось...
Both stopped.	Оба одновременно умолкли.

Isabelle turned to Amory shyly.	Изабелла робко повернулась к Эмори.
Her face was always enough answer for any one, but she decided to speak.	Обычно ее понимали без слов, но сейчас она не стала молчать:
"How-from whom?"	- От кого слышали? Что?
"From everybody-for all the years since you've been away."	- От всех - с тех самых пор, как вы отсюда уехали.
She blushed appropriately.	Она вспыхнула и потупилась.
On her right Froggy was hors de combat already, although he hadn't quite realized it.	Справа от нее Фрогги Паркер уже "сошел с дорожки", хотя еще не успел это понять.
"I'll tell you what I remembered about you all these years," Amory continued.	- Я вам расскажу, какой помнил вас все эти годы,- продолжал Эмори.
She leaned slightly toward him and looked modestly at the celery before her.	Она чуть наклонилась в его сторону, скромно разглядывая веточку сельдерея у себя на тарелке.
Froggy sighed-he knew Amory, and the situations that Amory seemed born to handle.	Фрогги вздохнул - он хорошо знал Эмори и как тот блестяще использует такие ситуации.
He turned to Sally and asked her if she was going away to school next year.	Он решительно повернулся к Салли и осведомился, думает ли она с осени уехать в колледж.
Amory opened with grape-shot.	Эмори же сразу повел огонь картечью.
"I've got an adjective that just fits you." This was one of his favorite starts-he seldom had a word in mind, but it was a curiosity provoker, and he could always produce something complimentary if he got in a tight corner.	- У меня для вас есть один очень подходящий эпитет. - Это был его излюбленный гамбит. Никакого определенного слова он при этом в виду не имел, но в собеседнице пробуждалось любопытство, а на худой конец всегда можно было придумать что-нибудь лестное.
"Oh-what?" Isabelle's face was a study in enraptured curiosity.	- Правда? Какой же?
Amory shook his head.	Эмори покачал головой.
"I don't know you very well yet."	- Я вас еще недостаточно знаю.
"Will you tell me-afterward?" she half whispered.	- А потом скажете? - спросила она еле слышно.
He nodded.	Он кивнул.
"We'll sit out."	- Мы пропустим танец и поболтаем.
Isabelle nodded.	Изабелла кивнула.
"Did any one ever tell you, you have keen eyes?" she said.	- Вам кто-нибудь говорил, что у вас пронзительные глаза?
Amory attempted to make them look even keener.	Эмори постарался сделать их еще пронзительнее.
He fancied, but he was not sure, that her foot had just touched his under the table.	Ему показалось - или только почудилось? - что она под столом коснулась ногой его ноги.
But it might possibly have been only the table leg.	Впрочем, это могла быть просто ножка стола.
It was so hard to tell.	Трудно сказать.
Still it thrilled him.	А если все-таки?..

He wondered quickly if there would be any difficulty in securing the little den up-stairs.	Он стал быстро соображать, как бы им уединиться в маленькой гостиной на втором этаже.
Babes in the Woods	Младенцы в лесу
Isabelle and Amory were distinctly not innocent, nor were they particularly brazen.	Невинными младенцами ни Эмори, ни Изабелла, безусловно, не были, но не были они и порочны.
Moreover, amateur standing had very little value in the game they were playing, a game that would presumably be her principal study for years to come.	К тому же эти ярлыки не играли большой роли в той игре, которую они затеяли и которая в ее жизни должна была занять главное место на ближайшие несколько лет.
She had begun as he had, with good looks and an excitable temperament, and the rest was the result of accessible popular novels and dressing-room conversation culled from a slightly older set.	Как и у Эмори, все началось у нее с красивой внешности и беспокойного нрава, а дальнейшее пришло от прочитанных романов и разговоров, подслушанных среди девушек постарше ее годами.
Isabelle had walked with an artificial gait at nine and a half, and when her eyes, wide and starry, proclaimed the ingenue most, Amory was proportionately less deceived.	Изабелла уже в десять лет усвоила кукольную походку и наивный взгляд широко раскрытых блестящих глаз. Эмори смотрел на вещи чуть более трезво.
He waited for the mask to drop off, but at the same time he did not question her right to wear it.	Он ждал, когда она сбросит маску, но ее права носить маску не оспаривал.
She, on her part, was not impressed by his studied air of blase sophistication.	Она, со своей стороны, не обольщалась его личиной многоопытного скептика.
She had lived in a larger city and had slightly an advantage in range.	Проведя юность в более крупном городе, она повидала больше разных людей.
But she accepted his pose-it was one of the dozen little conventions of this kind of affair.	Но позу его приняла - это входило в число мелких условностей, необходимых в такого рода отношениях.
He was aware that he was getting this particular favor now because she had been coached; he knew that he stood for merely the best game in sight, and that he would have to improve his opportunity before he lost his advantage.	Он понимал, что ее исключительными милостями обязан тщательной подготовке со стороны, знал, что сейчас в ее поле зрения нет никого более интересного и что пользоваться этим нужно, пока его не заслонил кто-нибудь другой.
So they proceeded with an infinite guile that would have horrified her parents.	И оба проявляли изворотливость и хитрость, от которых ее родители пришли бы в ужас.
After the dinner the dance began ... smoothly.	После ужина, как положено, начались танцы.
Smoothly?-boys cut in on Isabelle every few feet and then squabbled in the corners with:	Как положено? Изабеллу перехватывали на каждом шагу, а потом молодые люди пререкались по углам:
"You might let me get more than an inch!" and	"Мог бы потерпеть еще минут десять!" или
"She didn't like it either-she told me so next time I cut in."	"Ей это тоже не понравилось, она сама мне сказала, когда я в следующий раз ее отбил".
It was true-she told every one so, and gave every hand a parting pressure that said:	И это не было ложью - она повторяла то же всем подряд и каждому на прощание пожимала руку, словно говоря:
"You know that your dances are making my evening."	"Вы же понимаете, я сегодня вообще танцую только ради вас".

But time passed, two hours of it, and the less subtle beaux had better learned to focus their pseudo-passionate glances elsewhere, for eleven o'clock found Isabelle and Amory sitting on the couch in the little den off the reading-room up-stairs.	Но время шло, и часов в одиннадцать, когда менее догадливые кавалеры обратили свои псевдострастные взоры на других претенденток, Изабелла и Эмори уже сидели на диване в верхней маленькой гостиной позади библиотеки.
She was conscious that they were a handsome pair, and seemed to belong distinctively in this seclusion, while lesser lights fluttered and chattered down-stairs.	Она твердо помнила, что они самая красивая пара и что им сам бог велел искать интимной обстановки, пока не столь яркие пташки порхают и щебечут внизу.
Boys who passed the door looked in enviously-girls who passed only laughed and frowned and grew wise within themselves.	Молодые люди, проходя мимо маленькой гостиной, заглядывали в нее с завистью, девицы на ходу улыбались, хмурились и кое-что запоминали на будущее.
They had now reached a very definite stage.	А они сейчас достигли вполне определенной стадии.
They had traded accounts of their progress since they had met last, and she had listened to much she had heard before.	Они успели обменяться сведениями о том, как жили после того, как виделись в детстве, причем многое из этого она уже слышала раньше.
He was a sophomore, was on the Princetonian board, hoped to be chairman in senior year.	Он сейчас на втором курсе, член редакционного совета "Принстонской газеты", на будущий год надеется стать ее главным редактором.
He learned that some of the boys she went with in Baltimore were "terrible speeds" and came to dances in states of artificial stimulation; most of them were twenty or so, and drove alluring red Stutzes. o A good half seemed to have already flunked out of various schools and colleges, but some of them bore athletic names that made him look at her admiringly.	Эмори, со своей стороны, узнал, что некоторые ее знакомые мальчики в Балтиморе "ужасно распущенные", на танцы приходят нетрезвые, многим из них уже по двадцать лет и почти все разъезжают на красных "штуцах". Чуть не половину их успели исключить из разных школ и колледжей, но некоторые видные спортсмены: одни имена их вызывали в ней уважение.
As a matter of fact, Isabelle's closer acquaintance with the universities was just commencing.	Правду сказать, знакомство Изабеллы с университетской молодежью еще едва началось.
She had bowing acquaintance with a lot of young men who thought she was a "pretty kid-worth keeping an eye on."	Несколько студентов, видевших ее мельком, утверждали, что "малышка недурна - стоит посмотреть, что из нее получится".
But Isabelle strung the names into a fabrication of gayety that would have dazzled a Viennese nobleman.	Но по ее рассказам выходило, что она участвовала в оргиях, способных поразить даже какого-нибудь австрийского барона.
Such is the power of young contralto voices on sink-down sofas.	Такова сила юного контральто, воркующего на низком широком диване.
He asked her if she thought he was conceited.	Эмори спросил, не считает ли она, что он о себе слишком высокого мнения.
She said there was a difference between conceit and self-confidence.	Она ответила, что между высоким мнением о себе и уверенностью в себе - большая разница.
She adored self-confidence in men.	А уверенным в себе мужчина должен быть обязательно.
"Is Froggy a good friend of yours?" she asked.	- Вы с Фрогги большие друзья? - спросила она.
"Rather-why?"	- В общем, да, а что?

"He's a bum dancer."	- Танцует он жутко.
Amory laughed.	Эмори рассмеялся.
"He dances as if the girl were on his back instead of in his arms."	- Он танцует так, точно не ведет девушку, а таскает ее на спине.
She appreciated this.	Шутка Изабелле понравилась.
"You're awfully good at sizing people up."	- Вы удивительно верно описываете людей.
Amory denied this painfully. However, he sized up several people for her.	Он стал энергично отнекиваться, однако тут же описал ей еще нескольких общих знакомых.
Then they talked about hands.	Потом разговор перешел на руки.
"You've got awfully nice hands," she said. "They look as if you played the piano.	- У вас удивительно красивые руки, - сказала она.- Как у пианиста.
Do you?"	Вы играете?
I have said they had reached a very definite stage-nay, more, a very critical stage.	Повторяю, они достигли вполне определенной стадии, более того - стадии критической.
Amory had stayed over a day to see her, and his train left at twelve-eighteen that night. His trunk and suitcase awaited him at the station; his watch was beginning to hang heavy in his pocket.	Из-за этой девушки Эмори и так опоздал в университет, теперь поезд его отходил ночью, в четверть первого, чемодан и саквояж ждали в камере хранения на вокзале, и часы в кармане тикали все громче.
"Isabelle," he said suddenly, "I want to tell you something."	- Изабелла, - начал он вдруг, - мне надо вам что-то сказать.
They had been talking lightly about "that funny look in her eyes," and Isabelle knew from the change in his manner what was coming-indeed, she had been wondering how soon it would come.	Перед тем они болтали какую-то чепуху насчет "странного выражения ее глаз", и по его изменившемуся голосу Изабелла сразу поняла, что сейчас последует, и даже более - она уже давно этого ждала.
Amory reached above their heads and turned out the electric light, so that they were in the dark, except for the red glow that fell through the door from the reading-room lamps.	Эмори протянул руку назад и вверх и выключил лампу, так что теперь комнату освещала только полоса света из открытой двери библиотеки.
Then he began:	И он заговорил:
"I don't know whether or not you know what you-what I'm going to say.	- Не знаю, может быть, вы уже поняли, что вы... что я хочу сказать.
Lordy, Isabelle-this sounds like a line, but it isn't."	О господи, Изабелла, вы опять скажете, что это подход, но, право же...
"I know," said Isabelle softly.	- Я знаю, - сказала она тихо.
"Maybe we'll never meet again like this-I have darned hard luck sometimes." He was leaning away from her on the other arm of the lounge, but she could see his eyes plainly in the dark.	- Возможно, мы никогда больше так не встретимся, мне обычно зверски не везет. - Он сидел далеко от нее, в другом углу дивана, но его глаза были ей хорошо видны в полумраке.
"You'll meet me again-silly." There was just the slightest emphasis on the last word-so that it became almost a term of endearment.	- Да увидимся мы еще, глупенький. - Последнее слово, чуть подчеркнутое, прозвучало почти как ласка.
He continued a bit huskily:	Он продолжал сразу охрипшим голосом:

"I've fallen for a lot of people-girls-and I guess you have, too-boys, I mean, but, honestly, you-" he broke off suddenly and leaned forward, chin on his hands:	- Я в жизни увлекался уже много раз, и вы, вероятно, тоже, но, честное слово, вы... - Он не договорил и, нагнувшись вперед, уткнул подбородок в ладони. - Э, да что толку.
"Oh, what's the use-you'll go your way and I suppose I'll go mine."	Вы пойдете своей дорогой, а я, надо полагать, своей.
Silence for a moment.	Молчание.
Isabelle was quite stirred; she wound her handkerchief into a tight ball, and by the faint light that streamed over her, dropped it deliberately on the floor.	Изабелла, взволнованная до глубины души, скомкала платок в тугой комочек и в бледном сумраке не то уронила, не то бросила его на пол.
Their hands touched for an instant, but neither spoke.	Руки их на мгновение встретились, но ни слова не было сказано.
Silences were becoming more frequent and more delicious.	Молчание ширилось, становилось еще слаще.
Outside another stray couple had come up and were experimenting on the piano in the next room.	В соседней комнате другая парочка, тоже сбежавшая наверх, наигрывала что-то на рояле.
After the usual preliminary of "chopsticks," one of them started	После обычных вступительных аккордов послышалось начало
"Babes in the Woods" and a light tenor carried the words into the den: "Give me your hand- I'll understand We're off to slumberland."	"Младенцев в лесу", и в маленькую гостиную долетел мягкий тенор: Дай руку мне - С тобой наедине Окажемся мы в сказочной стране.
Isabelle hummed it softly and trembled as she felt Amory's hand close over hers.	Изабелла стала чуть слышно подпевать и задрожала, когда ладонь Эмори легла на ее руку.
"Isabelle," he whispered. "You know I'm mad about you.	- Изабелла, - шепнул он, - вы же знаете, что свели меня с ума.
You do give a darn about me."	И я вам не совсем безразличен.
"Yes."	- Да.
"How much do you care-do you like any one better?"	- Вы меня любите? Или есть кто-нибудь другой?
"No."	- Нет.
He could scarcely hear her, although he bent so near that he felt her breath against his cheek.	Он едва слышал ее, хотя наклонился так близко, что чувствовал на щеке ее дыхание.
"Isabelle, I'm going back to college for six long months, and why shouldn't we-if I could only just have one thing to remember you by--"	- Изабелла, я уезжаю в Принстон на целых полгода, так неужели нам нельзя... если б я хоть это мог увезти на память о вас...
"Close the door...." Her voice had just stirred so that he half wondered whether she had spoken at all.	- Закройте дверь. - Ее голос еле прошелестел, он даже не был уверен, что расслышал.
As he swung the door softly shut, the music seemed quivering just outside."Moonlight is bright, Kiss me good night."	Дверь под его рукой затворилась бесшумно, музыка зазвучала ближе. Лунный свет мерцает, маня... Поцелуй на прощанье меня.
What a wonderful song, she thought-everything was wonderful to-night, most of all this romantic scene in the den, with their hands clinging and the inevitable looming charmingly close.	Какая чудесная песня, думала она, сегодня все чудесно, а главное - эта романтическая сцена в маленькой гостиной, как они держатся за руки, и вот-вот случится то, что должно случиться.

The future vista of her life seemed an unending succession of scenes like this: under moonlight and pale starlight, and in the backs of warm limousines and in low, cosy roadsters stopped under sheltering trees-only the boy might change, and this one was so nice.	Вся жизнь уже рисовалась ей как бесконечная вереница таких сцен - при луне и в бледном свете звезд, в теплых лимузинах и в уютных двухместных "фордиках", поставленных под тенью деревьев. Только партнер мог меняться, но этот был такой милый.
He took her hand softly.	Он нежно держал ее руку в своей.
With a sudden movement he turned it and, holding it to his lips, kissed the palm.	Потом быстро повернул ладонью кверху, поднес к губам и поцеловал.
"Isabelle!" His whisper blended in the music, and they seemed to float nearer together.	- Изабелла! - шепот его смешался с музыкой, их словно плавно качнуло друг к другу.
Her breath came faster. "Can't I kiss you, Isabelle-Isabelle?" Lips half parted, she turned her head to him in the dark.	Она задышала чаще. - Позволь тебя поцеловать, Изабелла! - Полуоткрыв губы, она повернулась к нему в темноте.
Suddenly the ring of voices, the sound of running footsteps surged toward them.	И вдруг их оглушили голоса, топот бегущих ног.
Quick as a flash Amory reached up and turned on the light, and when the door opened and three boys, the wrathy and dance-craving Froggy among them, rushed in, he was turning over the magazines on the table, while she sat without moving, serene and unembarrassed, and even greeted them with a welcoming smile.	Мгновенно Эмори включил бра над диваном, и, когда в комнату ворвались трое, в том числе рассерженный, соскучившийся по танцам Фрогги, он уже небрежно листал журналы на столе, а она сидела, спокойная, безмятежная, и даже встретила их приветливой улыбкой.
But her heart was beating wildly, and she felt somehow as if she had been deprived.	Но сердце у нее отчаянно билось, и она чувствовала себя обделенной.
It was evidently over.	Все было кончено.
There was a clamor for a dance, there was a glance that passed between them-on his side despair, on hers regret, and then the evening went on, with the reassured beaux and the eternal cutting in.	Их шумно тащили в зал, они переглянулись, его взгляд выражал отчаяние, ее - сожаление. А потом вечер пошел своим чередом, и кавалеры, вновь обретя уверенность, стали бойчее прежнего перехватывать девушек.
At quarter to twelve Amory shook hands with her gravely, in the midst of a small crowd assembled to wish him good-speed.	Без четверти двенадцать Эмори чинно простился с Изабеллой, стоя среди кучки гостей, подошедших пожелать ему счастливого пути.
For an instant he lost his poise, and she felt a bit rattled when a satirical voice from a concealed wit cried:	На секунду хладнокровие изменило ему, да и ее передернуло, когда какой-то остряк, прячась за чужими спинами, крикнул:
"Take her outside, Amory!"	- Вы бы проводили его на вокзал, Изабелла!
As he took her hand he pressed it a little, and she returned the pressure as she had done to twenty hands that evening-that was all.	Он чуть крепче, чем нужно, сжал ее руку, она ответила ему на пожатие, как ответила в этот вечер уже многим, и это было все.
At two o'clock back at the Weatherbys' Sally asked her if she and Amory had had a "time" in the den.	В два часа ночи, вернувшись домой, Салли Уэдерби спросила, успели ли они с Эмори "развлечься" в маленькой гостиной.
Isabelle turned to her quietly.	Изабелла обратила к ней невозмутимо спокойное лицо.

In her eyes was the light of the idealist, the inviolate dreamer of Joan-like dreams.	В глазах ее светилась безгрешная мечтательность современной Жанны Д'Арк.
"No," she answered. "I don't do that sort of thing any more; he asked me to, but I said no."	- Нет, - отвечала она. - Я больше такими вещами не занимаюсь. Он просил меня, но я не захотела.
As she crept in bed she wondered what he'd say in his special delivery to-morrow.	Ложась в постель, она старалась угадать, что он ей напишет завтра в письме с пометкой "срочное".
He had such a good-looking mouth-would she ever--?	У него такие красивые губы - неужели она никогда...
"Fourteen angels were watching o'er them," sang Sally sleepily from the next room.	- "Тринадцать ангелов их сон оберегали..." - сонно пропела Салли в соседней комнате.
"Damn!" muttered Isabelle, punching the pillow into a luxurious lump and exploring the cold sheets cautiously. "Damn!"	- К черту, - пробормотала Изабелла, кулаком взбивая подушку и стараясь не смять прохладные простыни. - К черту.
Carnival	Карнавал
Amory, by way of the Princetonian,p had arrived.	Эмори, попав в "Принстонскую газету", наконец-то нашел себя.
The minor snobs, finely balanced thermometers of success, warmed to him as the club elections grew nigh, and he and Tom were visited by groups of upper classmen who arrived awkwardly, balanced on the edge of the furniture and talked of all subjects except the one of absorbing interest.	По мере того как приближались выборы, мелкие снобы, эти безошибочные барометры успеха, относились к нему все почтительнее, и старшекурсники заглядывали к нему и к Тому, неловко усаживались на столы и на ручки кресел и болтали о чем угодно, кроме того, что их действительно интересовало.
Amory was amused at the intent eyes upon him, and, in case the visitors represented some club in which he was not interested, took great pleasure in shocking them with unorthodox remarks.	Эмори забавляли устремленные на него внимательные взгляды, и если гости представляли какой-нибудь малоинтересный клуб, с превеликим удовольствием шокировал их еретическими высказываниями.
"Oh, let me see-" he said one night to a flabbergasted delegation, "what club do you represent?"	- Минуточку, - ошарашил он как-то вопросом одну делегацию, - как вы сказали, вы какой клуб представляете?
With visitors from Ivy and Cottage and Tiger Inn he played the "nice, unspoilt, ingenuous boy" very much at ease and quite unaware of the object of the call.	С гостями из "Плюша", "Коттеджа" и "Тифа" он разыгрывал "наивного, неиспорченного юношу", в простоте душевной и не догадывающегося, зачем к нему явились.
When the fatal morning arrived, early in March, and the campus became a document in hysteria, he slid smoothly into Cottage with Alec Connage and watched his suddenly neurotic class with much wonder.	В знаменательное утро в начале марта, когда весь университет был охвачен массовой истерией, он, забрав с собой Алека, пробрался в "Коттедж" и стал с интересом наблюдать своих посходивших с ума однокашников.
There were fickle groups that jumped from club to club; there were friends of two or three days who announced tearfully and wildly that they must join the same club, nothing should separate them; there were snarling disclosures of long-hidden grudges as the Suddenly Prominent remembered snubs of freshman year.	Были среди них мотыльки, метавшиеся из клуба в клуб, были друзья трехдневной давности, чуть не со слезами заявлявшие, что им непременно нужно быть в одном клубе, что они жить друг без друга не могут; вспыхивали внезапные ссоры, когда студент, только что выдвинувшийся из толпы, припоминал кому-то прошлогоднюю обиду.

Unknown men were elevated into importance when they received certain coveted bids; others who were considered "all set" found that they had made unexpected enemies, felt themselves stranded and deserted, talked wildly of leaving college.	Еще вчера неизвестные личности, набрав вожделенное число голосов, сразу становились важными птицами, а другие, про которых говорили, что успех им обеспечен, обнаруживали, что успели нажить врагов, и, сразу почувствовав себя одинокими и всеми покинутыми, во всеуслышание заявляли, что уходят из университета.
In his own crowd Amory saw men kept out for wearing green hats, for being "a damn tailor's dummy," for having "too much pull in heaven," for getting drunk one night "not like a gentleman, by God," or for unfathomable secret reasons known to no one but the wielders of the black balls.	Вокруг себя Эмори видел людей, забаллотированных - один за то, что носил зеленую шляпу, другой за то, что "одевается, как манекен от портного", за то, что "однажды напился, как не подобает джентльмену", и еще по каким-то причинам, известным только тем, кто сам опускал черные шары.
This orgy of sociability culminated in a gigantic party at the Nassau Inn,q where punch was dispensed from immense bowls, and the whole down-stairs became a delirious, circulating, shouting pattern of faces and voices.	Эта оргия всеобщей общительности завершилась грандиозным пиршеством в ресторане Нассау, где пунш разливали из гигантских мисок и весь нижний этаж кружился в бредовой карусели голосов и лиц.
"Hi, Dibby-'gratulations!"	- Эй, Дибби, поздравляю!
"Goo' boy, Tom, you got a good bunch in Cap."	- Молодец, Том, в "Шапке"-то тебя как поддержали!
"Say, Kerry--"	- Керри, скажи-ка...
"Oh, Kerry-I hear you went Tiger with all the weight-lifters!"	- Эй, Керри, ты, я слышал, прошел в "Тиф" с прочими гиревиками?
"Well, I didn't go Cottage-the parlor-snakes' delight."	- Уж конечно, не в "Коттедж", там пусть наши дамские угодники отсиживаются.
"They say Overton fainted when he got his Ivy bid-Did he sign up the first day?-oh, no.	- Овертон, говорят, в обморок упал, когда его приняли в "Плюш". Даже записываться не пошел в первый день.
Tore over to Murray-Dodge on a bicycle-afraid it was a mistake."	Вскочил на велосипед и погнал узнавать, не произошло ли ошибки.
"How'd you get into Cap-you old rou??"	- А ты-то, старый повеса, как попал в "Шапку"?
" 'Gratulations!"	- Поздравляю!
" 'Gratulations yourself.	- И тебя также.
Hear you got a good crowd."	Голосов ты, я слышал, набрал ого!
When the bar closed, the party broke up into groups and streamed, singing, over the snow-clad campus, in a weird delusion that snobbishness and strain were over at last, and that they could do what they pleased for the next two years.	Когда закрылся бар, они, сбившись кучками, с песнями разбрелись по засыпанным снегом улицам и садам, теша себя заблуждением, что эпоха напряжения и снобизма наконец-то осталась позади и в ближайшие два года они могут делать все, что пожелают.
Long afterward Amory thought of sophomore spring as the happiest time of his life.	Много лет спустя Эмори вспоминал эту вторую университетскую весну как самое счастливое время своей жизни.

His ideas were in tune with life as he found it; he wanted no more than to drift and dream and enjoy a dozen new-found friendships through the April afternoons.	Душа его была в полной гармонии с окружающим; в эти апрельские дни у него не было иных желаний, кроме как дышать и мечтать, и наслаждаться общением со старыми и новыми друзьями.
Alec Connage came into his room one morning and woke him up into the sunshine and peculiar glory of Campbell Hall shining in the window.	Однажды утром к нему ворвался Алек Коннедж, и он, открыв глаза, сразу увидел в окно сверкающее на солнце здание Кембл-холла.
"Wake up, Original Sin, and scrape yourself together.	- Ты, Первородный Грех, проснись и пошевеливайся.
Be in front of Renwick's in half an hour.	Через полчаса чтоб был у кафе Ренвика.
Somebody's got a car." He took the bureau cover and carefully deposited it, with its load of small articles, upon the bed.	Имеется автомобиль. - Он снял со стола крышку и со всем, что на ней стояло, осторожно пристроил на кровати.
"Where'd you get the car?" demanded Amory cynically.	- А откуда автомобиль? - недоверчиво спросил Эмори.
"Sacred trust, but don't be a critical goopher or you can't go!"	- Во временном владении. А вздумаешь придираться, так не видать тебе его как своих ушей.
"I think I'll sleep," Amory said calmly, resettling himself and reaching beside the bed for a cigarette.	- Я, пожалуй, еще посплю, - сказал Эмори и, снова откинувшись на подушку, потянулся за сигаретой.
"Sleep!"	- Что?!
"Why not?	- А чем плохо?
I've got a class at eleven-thirty"	У меня в одиннадцать тридцать лекция.
"You damned gloom!	- Филин ты несчастный!
Of course, if you don't want to go to the coast--"	Конечно, если тебе не хочется съездить к морю...
With a bound Amory was out of bed, scattering the bureau cover's burden on the floor.	Одним прыжком Эмори выскочил из постели, и вся мелочь с крышки стола разлетелась по полу.
The coast ... he hadn't seen it for years, since he and his mother were on their pilgrimage.	Море... Сколько лет он его не видел, с тех самых пор, как они с матерью кочевали по всей стране...
"Who's going?" he demanded as he wriggled into his B. V. D.'s.	- А кто едет? - спросил он, натягивая брюки.
"Oh, Dick Humbird and Kerry Holiday and Jesse Ferrenby and-oh about five or six.	- Дик Хамберд, и Керри Холидэй, и Джесси Ферренби, и... в общем, человек шесть, кажется.
Speed it up, kid!"	Давай поживее!
In ten minutes Amory was devouring cornflakes in Renwick's, and at nine-thirty they bowled happily out of town, headed for the sands of Deal Beach.r	Через десять минут Эмори уже уписывал у Ренвика корнфлекс с молоком, а в половине десятого веселая компания покатила прочь из города, держа путь к песчаным пляжам Дил-Бич.
"You see," said Kerry, "the car belongs down there.	- Понимаешь, - объяснил Керри, - автомобиль прибыл из тех краев.
In fact, it was stolen from Asbury Park by persons unknown, who deserted it in Princeton and left for the West.	Точнее говоря, неизвестные лица угнали его из Эсбери-Парк и бросили в Принстоне, а сами отбыли на Запад.

Heartless Humbird here got permission from the city council to deliver it."	И наш Хитрый Хамберд получил в городском управлении разрешение доставить его обратно владельцам.
"Anybody got any money?" suggested Ferrenby, turning around from the front seat.	Ферренби, сидевший впереди, вдруг обернулся. - Деньги у кого-нибудь есть?
There was an emphatic negative chorus.	Единодушное и громкое "Нет!" было ему ответом.
"That makes it interesting."	- Это уже интересно.
"Money-what's money?	- Деньги? Что такое деньги?
We can sell the car."	На худой конец продадим машину.
"Charge him salvage or something."	- Или получим с хозяина вознаграждение за спасенное имущество.
"How're we going to get food?" asked Amory.	- А что мы будем есть? - спросил Эмори.
"Honestly," answered Kerry, eying him reprovingly, "do you doubt Kerry's ability for three short days?	- Ну, знаешь ли, - с укором возразил Керри, - ты что же, думаешь, у Керри не хватит смекалки на каких-то три дня?
Some people have lived on nothing for years at a time.	Бывало, люди годами ничего не ели.
Read the Boy Scout Monthly."	Ты почитай журнал "Бойскаут".
"Three days," Amory mused, "and I've got classes."	- Три дня, - задумчиво произнес Эмори. - Ау меня лекции...
"One of the days is the Sabbath."	- Один из трех дней - воскресенье.
"Just the same, I can only cut six more classes, with over a month and a half to go."	- Все равно, мне можно пропустить еще только шесть лекций, а впереди целых полтора месяца.
"Throw him out!"	- Выкинуть его за борт!
"It's a long walk back."	- Пешком идти домой? Нет, лень.
"Amory, you're running it out, if I may coin a new phrase."	- Эмори, а тебе не кажется, что ты "высовываешься"?
"Hadn't you better get some dope on yourself, Amory?"	- Научись относиться к себе критически, Эмори.
Amory subsided resignedly and drooped into a contemplation of the scenery.	Эмори смирился, умолк и стал созерцать окрестности.
Swinburne seemed to fit in somehow. "Oh, winter's rains and ruins are over, And all the seasons of snows and sins; The days dividing lover and lover, The light that loses, the night that wins; And time remembered is grief forgotten, And frosts are slain and flowers begotten, And in green underwood and cover, Blossom by blossom the spring begins.	Почему-то вспомнился Суинберн: Окончен срок пустоты и печали, Окончено время снега и сна, Дни, что влюбленных зло разлучали, Свет, что слабеет, и тьма, что сильна; С мыслью о времени - скорби забыты, Почки набухли, морозы убиты, И, году листвой возвестив о начале, Цветок за цветком, возникает весна.
"The full streams feed on flower of--"	Густым тростником замедлен поток...
"What's the matter, Amory?	- Что с тобой, Эмори?

Amory's thinking about poetry, about the pretty birds and flowers.	Эмори размышляет о поэзии, о цветочках и птичках.
I can see it in his eye."	По глазам видно.
"No, I'm not," he lied. "I'm thinking about the Princetonian.	- Нет, - соврал Эмори. - Я думаю о "Принстонской газете".
I ought to make up to-night; but I can telephone back, I suppose."	Мне сегодня вечером нужно было зайти в редакцию, но, наверно, откуда-нибудь можно будет позвонить.
"Oh," said Kerry respectfully, "these important men--"	- О-о, - почтительно протянул Керри, - уж эти мне важные шишки...
Amory flushed and it seemed to him that Ferrenby, a defeated competitor, winced a little.	Эмори залился краской, и ему показалось, что Ферренби, не прошедший по тому же конкурсу, слегка поморщился.
Of course, Kerry was only kidding, but he really mustn't mention the Princetonian.	Керри, конечно, просто валяет дурака, но он прав - не стоило упоминать про "Принстонскую газету".
It was a halcyon day, and as they neared the shore and the salt breezes scurried by, he began to picture the ocean and long, level stretches of sand and red roofs over blue sea.	День был безоблачный, они ехали быстро, и, когда в лицо потянуло соленым ветерком, Эмори сразу представил себе океан, и длинные, ровные песчаные отмели, и красные крыши над синей водой.
Then they hurried through the little town and it all flashed upon his consciousness to a mighty paean of emotion....	И вот уже они промчались через городок, и все это вспыхнуло у него перед глазами, всколыхнув целую бурю давно дремавших чувств.
"Oh, good Lord! Look at it!" he cried.	- Ой, смотрите! - воскликнул он.
"What?"	- Что?
"Let me out, quick-I haven't seen it for eight years!	- Стойте, я хочу выйти, я же этого восемь лет не видел.
Oh, gentlefolk, stop the car!"	Милые, хорошие, остановитесь!
"What an odd child!" remarked Alec.	- Удивительный ребенок, - заметил Алек.
"I do believe he's a bit eccentric."	- Да, он у нас со странностями.
The car was obligingly drawn up at a curb, and Amory ran for the boardwalk.	Однако автомобиль послушно остановили у обочины, и Эмори бегом бросился к прибрежной дорожке.
First, he realized that the sea was blue and that there was an enormous quantity of it, and that it roared and roared-really all the banalities about the ocean that one could realize, but if any one had told him then that these things were banalities, he would have gaped in wonder.	Его поразило, что море синее, что оно огромное, что оно ревет не умолкая, - словом, все самое банальное, чем может поразить океан, но если б ему в ту минуту сказали, что все это банально, он только ахнул бы от изумления.
"Now we'll get lunch," ordered Kerry, wandering up with the crowd. "Come on, Amory, tear yourself away and get practical." "We'll try the best hotel first," he went on, "and thence and so forth."	- Пора закусить, - распорядился Керри, подходя к нему вместе с остальными. - Пошли, Эмори, брось считать ворон и спустись на землю... Начнем с самого лучшего отеля, - продолжал он, - а потом дальше - по нисходящей...

They strolled along the boardwalk to the most imposing hostelry in sight, and, entering the dining-room, scattered about a table.	Они прошествовали по набережной до внушительного вида гостиницы, вошли в ресторан и расположились за столиком.
"Eight Bronxes," commanded Alec, "and a club sandwich and Juliennes.	- Восемь коктейлей "Бронкс", - заказал Алек. -Сэндвич покрупнее и картофель жюльен.
The food for one.	Закуску на одного.
Hand the rest around."	Остальное на всех.
Amory ate little; having seized a chair where he could watch the sea and feel the rock of it.	Эмори почти не ел, он выбрал стул, с которого мог смотреть на море и словно чувствовать его колыхание.
When luncheon was over they sat and smoked quietly.	Поев, они еще посидели, покурили.
"What's the bill?"	- Сколько там с нас?
Some one scanned it.	Кто-то заглянул в счет.
"Eight twenty-five."	- Восемь тридцать пять.
"Rotten overcharge.	- Грабеж среди бела дня.
We'll give them two dollars and one for the waiter.	Мы им дадим два доллара и доллар на чай.
Kerry, collect the small change."	Ну-ка, Керри, займись сбором мелочи.
The waiter approached, and Kerry gravely handed him a dollar, tossed two dollars on the check, and turned away.	Подошел официант, Керри вручил ему доллар, два доллара небрежно бросил на счет и отвернулся.
They sauntered leisurely toward the door, pursued in a moment by the suspicious Ganymede.	Они не спеша двинулись к выходу, но через минуту встревоженный виночерпий догнал их.
"Some mistake, sir."	- Вы ошиблись, сэр.
Kerry took the bill and examined it critically.	Керри взял у него счет и внимательно прочитал.
"No mistake!" he said, shaking his head gravely, and, tearing it into four pieces, he handed the scraps to the waiter, who was so dumfounded that he stood motionless and expressionless while they walked out.	- Все правильно, - сказал он, важно покачав головой, и, аккуратно разорвав счет на четыре куска, протянул их официанту, а тот, ничего не поняв, только бессмысленно смотрел им вслед, пока они выходили на улицу.
"Won't he send after us?"	- А он не поднимет тревогу?
"No," said Kerry; "for a minute he'll think we're the proprietor's sons or something; then he'll look at the check again and call the manager, and in the meantime--"	- Нет, - сказал Керри. - Сперва он решит, что мы сыновья хозяина, потом еще раз изучит счет и пойдет к метрдотелю, а мы тем временем...
They left the car at Asbury and street-car'd to Allenhurst, where they investigated the crowded pavilions for beauty.	Автомобиль они оставили в Эсбери и на трамвае доехали до Алленхерста, потолкались среди тентов на пляже.
At four there were refreshments in a lunchroom, and this time they paid an even smaller per cent on the total cost; something about the appearance and savoir-faire of the crowd made the thing go, and they were not pursued.	В четыре часа подкрепились в закусочной, заплатив совсем уж ничтожную долю суммы, указанной в счете, - было что-то неотразимое в их внешности, в спокойной, уверенной манере, и никто не пытался их задержать.

"You see, Amory, we're Marxian Socialists," explained Kerry. "We don't believe in property and we're putting it to the great test."	- Понимаешь, Эмори, мы - социалисты марксистского толка, - объяснил Керри. - Мы -против частной собственности и претворяем свои теории в жизнь.
"Night will descend," Amory suggested.	- Близится вечер, - напомнил Эмори.
"Watch, and put your trust in Holiday."	- Выше голову, доверься Холидэю.
They became jovial about five-thirty and, linking arms, strolled up and down the boardwalk in a row, chanting a monotonous ditty about the sad sea waves.	В шестом часу они совсем развеселились и, сцепившись под руки, двинулись по набережной, распевая заунывную песню про печальные волны морские.
Then Kerry saw a face in the crowd that attracted him and, rushing off, reappeared in a moment with one of the homeliest girls Amory had ever set eyes on.	Неожиданно Керри заметил в толпе лицо, чем-то его привлекшее, и, отделившись от остальных, через минуту появился снова, ведя за руку одну из самых некрасивых девушек, каких Эмори приходилось видеть.
Her pale mouth extended from ear to ear, her teeth projected in a solid wedge, and she had little, squinty eyes that peeped ingratiatingly over the side sweep of her nose.	Ее бледный рот растянулся в улыбке, зубы клином выдавались вперед, маленькие косящие глаза заискивающе выглядывали из-за немного скривленного носа.
Kerry presented them formally.	Керри торжественно познакомил ее со всей компанией:
"Name of Kaluka, Hawaiian queen!	- Мисс Калука, гавайская королева.
Let me present Messrs. Connage, Sloane, Humbird, Ferrenby, and Blaine."	Разрешите представить вам моих друзей: мистеры Коннедж, Слоун, Хамберд, Ферренби и Блейн.
The girl bobbed courtesies all around.	Девушка всем по очереди сделала книксен.
Poor creature; Amory supposed she had never before been noticed in her life-possibly she was half-witted.	"Бедняга, - подумал Эмори, - наверно, ее еще ни разу никто не замечал, может быть, она не вполне нормальная".
While she accompanied them (Kerry had invited her to supper) she said nothing which could discountenance such a belief.	За всю дорогу (Керри пригласил ее поужинать) она не сказала ничего, что могло бы его в этом разубедить.
"She prefers her native dishes," said Alec gravely to the waiter, "but any coarse food will do."	- Она предпочитает свои национальные блюда, -серьезно сообщил Алек официанту, - а впрочем, сойдет и любая другая пища, лишь бы погрубее.
All through supper he addressed her in the most respectful language, while Kerry made idiotic love to her on the other side, and she giggled and grinned.	За ужином он был с ней изысканно почтителен и вежлив. Керри, сидевший с другой стороны от нее, беспардонно с ней любезничал, а она хихикала и жеманилась.
Amory was content to sit and watch the by-play, thinking what a light touch Kerry had, and how he could transform the barest incident into a thing of curve and contour.	Эмори молча наблюдал эту комедию, думая о том, какой легкий человек Керри, как он самому пустяковому случаю умеет придать законченность и форму.
They all seemed to have the spirit of it more or less, and it was a relaxation to be with them.	В большей или меньшей мере то же относилось ко всем этим юношам, и Эмори отдыхал душой в их обществе.

Amory usually liked men individually, yet feared them in crowds unless the crowd was around him.	Как правило, люди нравились ему поодиночке, в любой компании он побаивался, если только сам не был ее центром.
He wondered how much each one contributed to the party, for there was somewhat of a spiritual tax levied.	Он пробовал разобраться в том, кто какой вклад вносит в общее настроение.
Alec and Kerry were the life of it, but not quite the centre.	Душой общества были Алек и Керри - душой, но не центром.
Somehow the quiet Humbird, and Sloane, with his impatient superciliousness, were the centre.	А главенствовали, пожалуй, молчаливый Хамберд и Слоун, чуть раздражительный, чуть высокомерный.
Dick Humbird had, ever since freshman year, seemed to Amory a perfect type of aristocrat.	Дик Хамберд еще с первого курса стал для Эмори идеалом аристократа.
He was slender but well-built-black curly hair, straight features, and rather a dark skin.	Он был сухощав, но крепко сбит, черные курчавые волосы, правильные черты лица, смуглая кожа.
Everything he said sounded intangibly appropriate.	Что бы он ни сказал - все звучало к месту.
He possessed infinite courage, an averagely good mind, and a sense of honor with a clear charm and noblesse oblige that varied it from righteousness.	Отчаянно храбр, очень неглуп, острое чувство чести и притом обаяние, не позволявшее заподозрить его в лицемерной праведности.
He could dissipate without going to pieces, and even his most bohemian adventures never seemed "running it out."	Даже изрядно выпив, он оставался в форме, даже его рискованные выходки не подходили под понятие "высовываться".
People dressed like him, tried to talk as he did.... Amory decided that he probably held the world back, but he wouldn't have changed him....	Ему подражали в одежде, пытались подражать в манере говорить... Эмори решил, что он, вероятно, не принадлежит к авангарду человечества, но видеть его другим не хотел бы...
He differed from the healthy type that was essentially middle-class-he never seemed to perspire.	Хамберд отличался от типичных здоровых молодых буржуа - он, например, никогда не потел.
Some people couldn't be familiar with a chauffeur without having it returned; Humbird could have lunched at Sherry'ss with a colored man, yet people would have somehow known that it was all right.	Другим стоит фамильярно поговорить с шофером, и им ответят не менее фамильярно, а Хамберд мог бы позавтракать у "Шерри" с негром - и всем почему-то было бы ясно, что это в порядке вещей.
He was not a snob, though he knew only half his class.	Он не был снобом, хотя общался только с половиной своего курса.
His friends ranged from the highest to the lowest, but it was impossible to "cultivate" him.	В приятелях у него числились и тузы, и мелкая сошка, но втереться к нему в дружбу было невозможно.
Ser-vantsworshipped him, and treated him like a god.	Слуги его обожали, для них он был царь и бог.
He seemed the eternal example of what the upper class tries to be.	Он казался эталоном для всякого, притязающего на принадлежность к верхушке общества.
"He's like those pictures in the Illustrated London News of the English officers who have been killed," Amory had said to Alec.	- Он похож на портреты из "Иллюстрейтед Лондон ньюс", - сказал как-то Эмори Алеку, -знаешь - английские офицеры, погибшие на войне.

"Well," Alec had answered, "if you want to know the shocking truth, his father was a grocery clerk who made a fortune in Tacoma real estate and came to New York ten years ago."	- Если тебя не страшит неприглядная правда, -ответил тогда Алек, - могу тебе сообщить, что его отец был продавцом в бакалейной лавке, потом в Такоме разбогател на продаже недвижимости, а в Нью-Йорк перебрался десять лет назад.
Amory had felt a curious sinking sensation.	У Эмори тревожно засосало под ложечкой.
This present type of party was made possible by the surging together of the class after club elections-as if to make a last desperate attempt to know itself, to keep together, to fight off the tightening spirit of the clubs.	Эта их вылазка оказалась возможной потому, что после клубных выборов весь курс словно перетряхнуло, словно то была последняя попытка получше узнать друг друга, сблизиться, устоять против замкнутого духа тех же клубов.
It was a let-down from the conventional heights they had all walked so rigidly.	Это была разрядка после университетских условностей, с которыми они до сих пор так старательно считались.
After supper they saw Kaluka to the boardwalk, and then strolled back along the beach to Asbury.	После ужина они проводили Калуку на набережную, потом побрели по пляжу обратно в Эсбери.
The evening sea was a new sensation, for all its color and mellow age was gone, and it seemed the bleak waste that made the Norse sagas sad; Amory thought of Kipling's "Beaches of Lukanon before the sealers came."	Вечернее море вызывало совсем иные чувства -исчезли его краски, его извечность, теперь это была холодная пустыня безрадостных северных саг. Эмори вспомнилась строка из Киплинга: "Берега Луканона, когда там не ступала нога моржелова..."
It was still a music, though, infinitely sorrowful.	И все-таки это тоже была музыка, бесконечно печальная.
Ten o'clock found them penniless.	К десяти часам они остались без единого цента.
They had suppered greatly on their last eleven cents and, singing, strolled up through the casinos and lighted arches on the boardwalk, stopping to listen approvingly to all band concerts.	Последние одиннадцать центов поглотил роскошный ужин, и они шли по набережной, пели, заходили в пассажи и под освещенные арки, останавливались послушать каждый уличный оркестр.
In one place Kerry took up a collection for the French War Orphans which netted a dollar and twenty cents, and with this they bought some brandy in case they caught cold in the night.	Один раз Керри организовал сбор пожертвований на французских детей, которых война оставила сиротами; они собрали доллар и двадцать центов и на эти деньги купили бренди, чтобы не простудиться от ночного холода.
They finished the day in a moving-picture show and went into solemn systematic roars of laughter at an ancient comedy, to the startled annoyance of the rest of the audience.	Закончили они день в кино, где смотрели какую-то старую комедию, время от времени разражаясь громовым хохотом, к удивлению и недовольству остальной публики.
Their entrance was distinctly strategic, for each man as he entered pointed reproachfully at the one just behind him.	В кино они проникли как опытные стратеги: каждый, проходя мимо контролера, кивал через плечо на следующего.
Sloane, bringing up the rear, disclaimed all knowledge and responsibility as soon as the others were scattered inside; then as the irate ticket-taker rushed in he followed nonchalantly.	Слоун, замыкавший шествие, убедившись, что остальные уже рассыпались по рядам, снял с себя всякую ответственность - он, мол, их и в глаза не видал, а когда разъяренный контролер кинулся в зал, не спеша вошел туда за ним следом.

They reassembled later by the Casino and made arrangements for the night.	Позже они собрались у казино и подготовились к ночевке.
Kerry wormed permission from the watchman to sleep on the platform and, having collected a huge pile of rugs from the booths to serve as mattresses and blankets, they talked until midnight, and then fell into a dreamless sleep, though Amory tried hard to stay awake and watch that marvellous moon settle on the sea.	Керри уломал сторожа, чтобы тот позволил им спать на веранде, вместо матрасов и одеял они натаскали туда целую кучу ковров из кабинок, проболтали до полуночи, а потом уснули как убитые, хотя Эмори очень старался не спать, чтобы полюбоваться океаном, освещенным совершенно необыкновенной луной.
So they progressed for two happy days, up and down the shore by street-car or machine, or by shoe-leather on the crowded boardwalk; sometimes eating with the wealthy, more frequently dining frugally at the expense of an unsuspecting restaurateur.	Так они прожили два счастливых дня, передвигаясь вдоль побережья то на трамвае, то пешком по людной береговой дорожке, изредка пируя за столом какого-нибудь богача, а чаще -питаясь более чем скромно за счет простодушных хозяев закусочных.
They had their photos taken, eight poses, in a quick-development store.	В моментальной фотографии они снялись в восьми разных видах.
Kerry insisted on grouping them as a "varsity" football team, and then as a tough gang from the East Side, with their coats inside out, and himself sitting in the middle on a cardboard moon.	Керри придумывал мизансцены: то это была студенческая футбольная команда, то шайка ист-сайдских гангстеров в пиджаках наизнанку, а сам он восседал в центре на картонном полумесяце.
The photographer probably has them yet-at least, they never called for them.	Вероятно, снимки эти и по сей день хранятся у фотографа, во всяком случае, заказчики за ними не явились.
The weather was perfect, and again they slept outside, and again Amory fell unwillingly asleep.	Погода держалась прекрасная, и они опять ночевали на воздухе, и Эмори опять уснул, как ни старался лежать с открытыми глазами.
Sunday broke stolid and respectable, and even the sea seemed to mumble and complain, so they returned to Princeton via the Fords of transient farmers, and broke up with colds in their heads, but otherwise none the worse for wandering.	Настало воскресенье,торжественно-респектабельное, и они возвратились в Принстон на "фордах" попутных фермеров и разошлись по домам, чихая и сморкаясь, но вполне довольные своей поездкой.
Even more than in the year before, Amory neglected his work, not deliberately but lazily and through a multitude of other interests.	Еще больше, чем в прошлом году, Эмори запускал академические занятия - не умышленно, а из-за лени и переизбытка привходящих интересов.
Co-ordinate geometry and the melancholy hexameters of Corneille and Racine held forth small allurements, and even psychology, which he had eagerly awaited, proved to be a dull subject full of muscular reactions and biological phrases rather than the study of personality and influence.	Его не влекла ни аналитическая геометрия, ни монотонные двустишия Корнеля и Расина, и даже психология, от которой он так много ждал, оказалась скучнейшим предметом - не исследование свойств и влияний человеческого сознания, а сплошь мускульные реакции и биологические термины.

That was a noon class, and it always sent him dozing. Having found that "subjective and objective, sir," answered most of the questions, he used the phrase on all occasions, and it became the class joke when, on a query being levelled at him, he was nudged awake by Ferrenby or Sloane to gasp it out.	Занятия эти начинались в полдень, когда его особенно клонило ко сну, и, установив, что почти во всех случаях подходит формула "субъективно и объективно, сэр", он с успехом ею пользовался. Вся группа ликовала, когда Ферренби или Слоун, услышав вопрос, обращенный к нему, толкали его в бок и он в полусне произносил спасительные слова.
Mostly there were parties-to Orange or the Shore, more rarely to New York and Philadelphia, though one night they marshalled fourteen waitresses out of Childs' and took them to ride down Fifth Avenue on top of an auto bus.	То и дело они куда-нибудь уезжали - в Орендж или на море, реже - в Нью-Йорк или Филадельфию, а однажды, собрав четырнадцать официанток от Чайлдса, целый вечер катали их по Пятой авеню на империале автобуса.
They all cut more classes than were allowed, which meant an additional course the following year, but spring was too rare to let anything interfere with their colorful ramblings.	Все они уже напропускали больше лекций, чем дозволялось правилами, а это означало дополнительные занятия в будущем учебном году, но весна брала свое - очень уж заманчивы были эти эскапады.
In May Amory was elected to the Sophomore Prom Committee, and when after a long evening's discussion with Alec they made out a tentative list of class probabilities for the senior council, they placed themselves among the surest.	В мае Эмори выбрали в комиссию по устройству летнего бала, и теперь, подробно обсуждая с Алеком возможный состав студенческого совета старших курсов, они среди первых кандидатов неизменно называли себя.
The senior council was composed presumably of the eighteen most representative seniors, and in view of Alec's football managership and Amory's chance of nosing out Burne Holiday as Princetonian chairman, they seemed fairly justified in this presumption.	В совет, как правило, входило восемнадцать студентов, особенно чем-нибудь отличившихся, и футбольные достижения Алека, а также твердое намерение Эмори сменить Бэрна Холидэя на посту главного редактора "Принстонской газеты" давали все основания для таких предположений.
Oddly enough, they both placed D'Invilliers as among the possibilities, a guess that a year before the class would have gaped at.	Как ни странно, оба они включали в число кандидатов и Тома Д'Инвильерса, что год назад было бы воспринято как шутка.
All through the spring Amory had kept up an intermittent correspondence with Isabelle Borg?, punctuated by violent squabbles and chiefly enlivened by his attempts to find new words for love.	Всю весну, то реже, то чаще, Эмори переписывался с Изабеллой Борже, ссорился с ней и мирился, а главным образом подыскивал синонимы к слову "любовь".
He discovered Isabelle to be discreetly and aggravatingly unsentimental in letters, but he hoped against hope that she would prove not too exotic a bloom to fit the large spaces of spring as she had fitted the den in the Minnehaha Club.	В письмах Изабелла оказалась огорчительно сдержанной и даже бесчувственной, но Эмори не терял надежды, что в широких весенних просторах этот экзотический цветок распустится так же, как в маленькой гостиной клуба Миннегага.
During May he wrote thirty-page documents almost nightly, and sent them to her in bulky envelopes exteriorly labelled	В мае он стал чуть ли не каждый вечер сочинять ей письма на тридцать две страницы и отсылал их по два сразу, надписав на толстых конвертах
"Part I" and	"Часть 1" и
"Part II."	"Часть 2".
"Oh, Alec, I believe I'm tired of college," he said sadly, as they walked the dusk together.	- Ох, Алек, по-моему, колледж мне слегка надоел,- грустно признался он во время одной из их вечерних прогулок.

"I think I am, too, in a way."	- Ты знаешь, и мне, пожалуй, тоже.
"All I'd like would be a little home in the country, some warm country, and a wife, and just enough to do to keep from rotting."	- Хочу жить в маленьком домике в деревне, в каких-нибудь теплых краях, с женой, а заниматься чем-нибудь ровно столько, чтобы не сдохнуть со скуки.
"Me, too."	- Вот-вот, и я так же.
"I'd like to quit."	- Хорошо бы бросить университет.
"What does your girl say?"	- А девушка твоя как считает?
"Oh!" Amory gasped in horror. "She wouldn't think of marrying ... that is, not now.	- Ну что ты! - в ужасе воскликнул Эмори. - Она и не думает о замужестве... по крайней мере, сейчас.
I mean the future, you know."	Я ведь говорю вообще, о будущем.
"My girl would.	- А моя очень даже думает.
I'm engaged."	Мы помолвлены.
"Are you really?"	- Да ну?
"Yes.	- Правда.
Don't say a word to anybody, please, but I am. I may not come back next year."	Ты, пожалуйста, никому не говори, но, может быть, на будущий год я сюда не вернусь.
"But you're only twenty!	- Но тебе же только двадцать лет.
Give up college?"	Бросить колледж...
"Why, Amory, you were saying a minute ago--"	- А сам только что говорил...
"Yes," Amory interrupted, "but I was just wishing.	- Верно, - перебил его Эмори. - Но это так, мечты.
I wouldn't think of leaving college. It's just that I feel so sad these wonderful nights.	Просто как-то грустно бывает в такие вот чудесные вечера.
I sort of feel they're never coming again, and I'm not really getting all I could out of them.	И кажется, что других таких уже не будет, а я не все от них беру, что можно.
I wish my girl lived here.	Если б еще моя девушка жила здесь.
But marry-not a chance.	Но жениться - нет, куда там.
Especially as father says the money isn't forthcoming as it used to be."	Да еще отец пишет, что доходы у него уменьшились.
"What a waste these nights are!" agreed Alec.	- Да, вечеров жалко, - согласился Алек.
But Amory sighed and made use of the nights.	Но Эмори только вздохнул - у него вечера не пропадали даром.
He had a snap-shot of Isabelle, enshrined in an old watch, and at eight almost every night he would turn off all the lights except the desk lamp and, sitting by the open windows with the picture before him, write her rapturous letters....	Под крышкой старых часов он хранил маленький снимок Изабеллы, и почти каждый вечер он ставил его перед собой, садился у окна, погасив в комнате все лампы, кроме одной, на столе, и писал ей сумасбродные письма.
Oh, it's so hard to write you what I really feel when I think about you so much; you've gotten to mean to me a dream that I can't put on paper any more.	...так трудно выразить словами, что я чувствую, когда так много думаю о Вас; Вы стали для меня грезой, описать которую невозможно.

Your last letter came and it was wonderful! I read it over about six times, especially the last part, but I do wish, sometimes, you'd be more frank and tell me what you really do think of me, yet your last letter was too good to be true, and I can hardly wait until June!	Ваше последнее письмо просто удивительное, я перечитал его раз шесть, особенно последний кусок, но иногда мне так хочется, чтобы Вы были откровеннее и написали, что Вы на самом деле обо мне думаете, но последнее Ваше письмо -прелесть, я просто не знаю, как дождусь июня!
Be sure and be able to come to the prom.	Непременно устройте так, чтобы приехать на наш бал.
It'll be fine, I think, and I want to bring you just at the end of a wonderful year.	Я уверен, что все будет замечательно, и мне хочется, чтобы Вы побывали здесь в конце такого замечательного года.
I often think over what you said on that night and wonder how much you meant.	Я часто вспоминаю, что Вы сказали в тот вечер, и все думаю, насколько это было серьезно.
If it were any one but you-but you see I thought you were fickle the first time I saw you and you are so popular and everything that I can't imagine your really liking me best.Oh, Isabelle, dear-it's a wonderful night.	Если б это были не Вы... но понимаете, когда я Вас в первый раз увидел, мне показалось, что Вы -ветреная, и Вы пользуетесь таким успехом, ну, в общем, мне просто не верится, что я Вам нравлюсь больше всех. Изабелла, милая, сегодня такой удивительный вечер.
Somebody is playing "Love Moon" on a mandolin far across the campus, and the music seems to bring you into the window.	Где-то вдалеке кто-то играет на мандолине "Луну любви", и эта музыка словно ведет Вас сюда, в мою комнату.
Now he's playing	А сейчас он заиграл
"Good-by, Boys, I'm Through," and how well it suits me.	"Прощайте, мальчики, с меня довольно", и это как раз по мне.
For I am through with everything.	Потому что с меня тоже всего довольно.
I have decided never to take a cocktail again, and I know I'll never again fall in love I couldn't-you' ve been too much a part of my days and nights to ever let me think of another girl.	Я решил не выпить больше ни одного коктейля, и я знаю, что никогда больше не полюблю - просто не смогу, - Вы настолько стали частью моих дней и ночей, что я никогда и думать не смогу о другой девушке.
I meet them all the time and they don't interest me.	Я их встречаю сколько угодно, но они меня не интересуют.
I'm not pretending to be blas?, because it's not that.	Я не хочу сказать, что я пресыщен, дело не в этом.
It's just that I'm in love.	Просто я влюблен.
Oh, dearest Isabelle (somehow I can't call you just Isabelle, and I'm afraid I'll come out with the "dearest" before your family this June), you've got to come to the prom, and then I'll come up to your house for a day and everything'll be perfect....	О, Изабелла, дорогая (не могу я называть Вас просто Изабеллой и очень опасаюсь, как бы мне в июне не выпалить "дорогая" при Ваших родителях), приезжайте на наш бал обязательно, а потом я на денек приеду к вам, и все будет чудесно...
And so on in an eternal monotone that seemed to both of them infinitely charming, infinitely new.	И так далее, нескончаемое повторение все того же, казавшееся им обоим безмерно прекрасным, безмерно новым.

June came and the days grew so hot and lazy that they could not worry even about exams, but spent dreamy evenings on the court of Cottage, talking of long subjects until the sweep of country toward Stony Brook became a blue haze and the lilacs were white around tennis-courts, and words gave way to silent cigarettes.... Then down deserted Prospect and along McCosh with song everywhere around them, up to the hot joviality of Nassau Street.	Настал июнь, жара и лень так их разморили, что даже мысль об экзаменах не могла их встряхнуть, и они проводили вечера во дворе клуба "Коттедж", лениво переговариваясь о том о сем, пока весь склон, спускающийся к Стони-Брук, не расплывался в голубоватой мгле, и кусты сирени белели вокруг теннисных кортов, и слова сменялись безмолвным дымком сигарет... а потом по безлюдным Проспект-авеню и Мак-Кош, где отовсюду неслись обрывки песен, - домой, к жаркой и неумолчно оживленной Нассау-стрит.
Tom D'Invilliers and Amory walked late in those days. A gambling fever swept through the sophomore class and they bent over the bones till three o'clock many a sultry night.	Том Д'Инвильерс и Эмори почти перестали спать: весь курс охватила лихорадка азартных игр, и не раз в эти душные ночи они играли в кости до трех часов.
After one session they came out of Sloane's room to find the dew fallen and the stars old in the sky.	А однажды, наигравшись до одури, вышли из комнаты Слоуна, когда уже пала роса и звезды на небе побледнели.
"Let's borrow bicycles and take a ride," Amory suggested.	- Хорошо бы добыть велосипеды и покататься, а, Том? - предложил Эмори.
"All right.	- Давай.
I'm not a bit tired and this is almost the last night of the year, really, because the prom stuff starts Monday."	Я совсем не устал, а теперь когда еще выберешься, ведь с понедельника надо готовиться к празднику.
They found two unlocked bicycles in Holder Court and rode out about half-past three along the Lawrenceville Road.	В одном из дворов они нашли два незапертых велосипеда и в четверть четвертого уже катили по дороге на Лоренсвилл.
"What are you going to do this summer, Amory?"	- Ты как думаешь проводить лето, Эмори?
"Don't ask me-same old things, I suppose.	- Не спрашивай. Наверно, как всегда.
A month or two in Lake Geneva-I'm counting on you to be there in July, you know-then there'll be Minneapolis, and that means hundreds of summer hops, parlor-snaking, getting bored-But oh, Tom," he added suddenly, "hasn't this year been slick!"	Месяца полтора в Лейк-Джинева - между прочим, не забудь, что в июле ты у меня там погостишь, -потом Миннеаполис, а значит, чуть не каждый день танцульки, и нежности, и скука смертная... Но признайся, Том, - добавил он неожиданно, -этот год был просто изумительный, верно?
"No," declared Tom emphatically, a new Tom, clothed by Brooks, shod by Franks, "I've won this game, but I feel as if I never want to play another.	- Нет, - решительно заявил Том - новый, совсем не прошлогодний Том в костюме от Брукса и модных ботинках. - Эту партию я выиграл, но больше играть мне неохота.
You're all right-you're a rubber ball, and somehow it suits you, but I'm sick of adapting myself to the local snobbishness of this corner of the world.	Тебе-то что, ты - как резиновый мячик, и тебе это даже идет, а мне осточертело приноравливаться к здешним снобам.
I want to go where people aren't barred because of the color of their neckties and the roll of their coats."	Я хочу жить там, где о людях судят не по цвету галстуков и фасону воротничков.

"You can't, Tom," argued Amory, as they rolled along through the scattering night; "wherever you go now you'll always unconsciously apply these standards of 'having it' or 'lacking it.'	- Ничего у тебя не выйдет, Том, - возразил Эмори, глядя на светлеющую впереди дорогу. - Теперь, где бы ты ни был, ты всех будешь бессознательно мерить одной меркой - либо у человека "это есть", либо нет.
For better or worse we've stamped you; you're a Princeton type!"	Хочешь не хочешь, а клеймо мы на тебе поставили. Ты - принстонец.
"Well, then," complained Tom, his cracked voice rising plaintively, "why do I have to come back at all?	- А раз так, - высокий, надтреснутый голос Тома жалобно зазвенел, - зачем мне вообще сюда возвращаться?
I've learned all that Princeton has to offer.	Все, что Принстон может предложить, я усвоил.
Two years more of mere pedantry and lying around a club aren't going to help.	Еще два года корпеть над учебниками и подвизаться в каком-нибудь клубе - что это мне даст?
They're just going to disorganize me, conventionalize me completely.	Только то, что я окончательно стану рабом условностей и совсем потеряю себя?
Even now I'm so spineless that I wonder how I get away with it."	Я и сейчас уже до того обезличился, что вообще не понимаю, как я еще живу.
"Oh, but you're missing the real point, Tom," Amory interrupted. "You've just had your eyes opened to the snobbishness of the world in a rather abrupt manner.	- Но ты упускаешь из виду главное, - сказал Эмори. - Вся беда в том, что вездесущий снобизм открылся тебе слишком неожиданно и резко.
Princeton invariably gives the thoughtful man a social sense."	А вообще-то думающий человек неизбежно обретает в Принстоне общественное сознание.
"You consider you taught me that, don't you?" he asked quizzically, eying Amory in the half dark.	- Уж не ты ли меня этому выучил? - спросил Том, с усмешкой поглядывая на него в сером полумраке.
Amory laughed quietly.	Эмори тихонько рассмеялся.
"Didn't I?"	- А разве нет?
"Sometimes," he said slowly, "I think you're my bad angel.	- Иногда мне думается, - медленно произнес Том,- что ты мой злой гений.
I might have been a pretty fair poet."	Из меня мог бы получиться неплохой поэт.
"Come on, that's rather hard.	- Ну, знаешь ли, это уже нечестно.
You chose to come to an Eastern college.	Ты пожелал учиться в одном из восточных колледжей.
Either your eyes were opened to the mean scrambling quality of people, or you'd have gone through blind, and you'd hate to have done that-been like Marty Kaye."	И у тебя открылись глаза на то, как люди подличают, норовя пробиться повыше. А мог бы все эти годы прожить незрячим - как наш Марти Кэй, - и это тебе тоже не понравилось бы.
"Yes," he agreed, "you're right.	- Да, - согласился Том, - тут ты прав.
I wouldn't have liked it.	Это мне не понравилось бы.
Still, it's hard to be made a cynic at twenty."	А все-таки обидно, когда из тебя к двадцати годам успевают сделать циника.

"I was born one," Amory murmured. "I'm a cynical idealist." He paused and wondered if that meant anything.	- Я-то такой от рождения, - негромко сказал Эмори. - Я - циник-идеалист. - Он умолк и спросил себя, есть ли в этих словах какой-нибудь смысл.
They reached the sleeping school of Lawrenceville, and turned to ride back.	Они доехали до спящей Лоренсвиллской школы и повернули обратно.
"It's good, this ride, isn't it?" Tom said presently.	- Хорошо вот так ехать, правда? - сказал Том после долгого молчания.
"Yes; it's a good finish, it's knock-out; everything's good tonight.	- Да, хорошо, чудесно. Сегодня все хорошо.
Oh, for a hot, languorous summer and Isabelle!"	А впереди еще долгое лето и Изабелла!
"Oh, you and your Isabelle!	- Ох уж эта мне твоя Изабелла.
I'll bet she's a simple one ... let's say some poetry."	Пари держу, что она глупа, как... Давай лучше почитаем стихи.
So Amory declaimed "The Ode to a Nightingale" to the bushes they passed.	И Эмори усладил слух придорожных кустов "Одой к соловью".
"I'll never be a poet," said Amory as he finished. "I'm not enough of a sensualist really; there are only a few obvious things that I notice as primarily beautifuname = "note" women, spring evenings, music at night, the sea; I don't catch the subtle things like 'silver-snarling trumpets.'	- Я никогда не стану поэтом, - сказал он, дочитав до конца. - Чувственное восприятие мира у меня недостаточно тонкое. Красота для меня существует только в самых своих явных проявлениях - женщины, весенние вечера, музыка в ночи, море. А таких тонкостей, как "серебром рокочущие трубы", я не улавливаю.
I may turn out an intellectual, but I'll never write anything but mediocre poetry."	Умственно я кое-чего, возможно, достигну, но стихи если и буду писать, так в лучшем случае посредственные.
They rode into Princeton as the sun was making colored maps of the sky behind the graduate school, and hurried to the refreshment of a shower that would have to serve in place of sleep.	Они въехали в Принстон, когда солнце уже расцветило небо, как географическую карту, и помчались принять душ, которым пришлось обойтись вместо сна.
By noon the bright-costumed alumni crowded the streets with their bands and choruses, and in the tents there was great reunion under the orange-and-black banners that curled and strained in the wind.	К полудню на улицах появились группы бывших принстонцев - в ярких костюмах, с оркестрами и хорами - и устремились на свидание с однокашниками к легким павильонам, над которыми реяли на ветру оранжево-черные флаги.
Amory looked long at one house which bore the legend	Эмори долго смотрел на павильончик с надписью
"Sixty-nine."	"Выпуск 69-го года".
There a few gray-haired men sat and talked quietly while the classes swept by in panorama of life.	Там сидели несколько седых стариков и тихо беседовали, глядя на шагающие мимо них новые поколения.
Under the Arc-Light	Под дуговым фонарем
Then tragedy's emerald eyes glared suddenly at Amory over the edge of June.	И тут из-за гребня июня на Эмори глянули изумрудные глаза трагедии.

On the night after his ride to Lawrenceville a crowd sallied to New York in quest of adventure, and started back to Princeton about twelve o'clock in two machines.	На следующий день после велосипедной прогулки веселая компания отправилась в Нью-Йорк на поиски приключений, и в обратный путь они пустились часов в двенадцать ночи, на двух автомобилях.
It had been a gay party and different stages of sobriety were represented.	В Нью-Йорке они покутили на славу и не все были одинаково трезвы.
Amory was in the car behind; they had taken the wrong road and lost the way, and so were hurrying to catch up.	Эмори ехал во второй машине, где-то они ошиблись поворотом и сбились с дороги и теперь спешили, чтобы наверстать упущенное время.
It was a clear night and the exhilaration of the road went to Amory's head.	Ночь была ясная, ощущение скорости пьянило не хуже вина.
He had the ghost of two stanzas of a poem forming in his mind....So the gray car crept nightward in the dark and there was no life stirred as it went by....	В сознании Эмори бродили смутные призраки двух стихотворных строф... В ночи, серея, проползал мотор.
As the still ocean paths before the shark in starred and glittering waterways, beauty-high, the moon swathed trees divided, pair on pair, while flapping nightbirds cried across the air.... A moment by an inn of lamps and shades, a yellow inn under a yellow moon-then silence, where crescendo laughter fades ... the car swung out again to the winds of June, mellowed the shadows where the distance grew, then crushed the yellow shadows into blue....	Ничто не нарушало тишину... Как расступается морской простор перед акулой, режущей волну, пред ним деревья расступались вмиг, и реял птиц ночных тревожный крик... Желтеющий под желтою луной, трактир в тенях и свете промелькнул - но смех слизнуло тишиной ночной... Мотор в июльский ветер вновь нырнул, и снова тьма пространством сгущена, и синевой сменилась желтизна.
They jolted to a stop, and Amory peered up, startled.	Внезапный толчок, машина стала, Эмори в испуге высунулся наружу.
A woman was standing beside the road, talking to Alec at the wheel.	Какая-то женщина что-то говорила Алеку, сидевшему за рулем.
Afterward he remembered the harpy effect that her old kimono gave her, and the cracked hollowness of her voice as she spoke:	Много позже он вспомнил, как неопрятно выглядел ее старый халат, как глухо и хрипло звучал голос.
"You Princeton boys?"	- Вы студенты, из Принстона?
"Yes."	- Да.
"Well, there's one of you killed here, and two others about dead."	- Там один из ваших разбился насмерть, а двое других чуть живы.
"My God!"	- Боже мой?
"Look!"	- Вон, глядите.
She pointed and they gazed in horror.	Они в ужасе обернулись.
Under the full light of a roadside arc-light lay a form, face downward in a widening circle of blood.	В круге света от высокого дугового фонаря ничком лежал человек, а под ним расплывалась лужа крови.
They sprang from the car. Amory thought of the back of that head-that hair-that hair... and then they turned the form over.	Они выскочили из машины, Эмори успел подумать: затылок, этот затылок... эти волосы... А потом они перевернули тело на спину.
"It's Dick-Dick Humbird!"	- Это Дик... Дик Хамберд!

"Oh, Christ!"	- Ох господи!
"Feel his heart!"	- Пощупай сердце!
Then the insistent voice of the old crone in a sort of croaking triumph:	И снова каркающий голос старухи, словно бы даже злорадный:
"He's quite dead, all right.	- Да мертвый он, мертвый.
The car turned over.	Автомобиль перевернулся.
Two of the men that weren't hurt just carried the others in, but this one's no use."	Двое, которые легко отделались, внесли других в комнату, а этому уж ничем не поможешь.
Amory rushed into the house and the rest followed with a limp mass that they laid on the sofa in the shoddy little front parlor.	Эмори бросился в дом, остальные, войдя за ним следом, положили обмякшее тело на диван в убогой комнатке с окном на улицу.
Sloane, with his shoulder punctured, was on another lounge.	На другой кушетке лежал Слоун, тяжело раненный в плечо.
He was half delirious, and kept calling something about a chemistry lecture at 8:10.	Он был в бреду, все повторял, что лекция по химии будет в 8.10.
"I don't know what happened," said Ferrenby in a strained voice. "Dick was driving and he wouldn't give up the wheel; we told him he'd been drinking too much-then there was this damn curve-oh, my God! ..." He threw himself face downward on the floor and broke into dry sobs.	- Понять не могу, как это случилось, - сказал Ферренби сдавленным голосом. - Дик вел машину, никому не хотел отдать руль, мы ему говорили, что он выпил лишнего, а тут этот чертов поворот... ой, какой ужас... - Он рухнул на пол и затрясся от рыданий.
The doctor had arrived, and Amory went over to the couch, where some one handed him a sheet to put over the body.	Приехал врач, потом Эмори подошел к дивану, кто-то дал ему простыню накрыть мертвого.
With a sudden hardness, he raised one of the hands and let it fall back inertly.	С непонятным хладнокровием он приподнял безжизненную руку и дал ей снова упасть.
The brow was cold but the face not expressionless.	Лоб был холодный, но лицо еще что-то выражало.
He looked at the shoe-laces-Dick had tied them that morning.	Он посмотрел на шнурки от ботинок - сегодня утром Дик их завязывал.
He had tied them-and now he was this heavy white mass.	Сам завязывал, а теперь он - этот тяжелый белый предмет.
All that remained of the charm and personality of the Dick Humbird he had known-oh, it was all so horrible and unaristocratic and close to the earth.	Все, что осталось от обаяния и самобытности Дика Хамберда, каким он его знал, - как это все страшно, и обыденно, и прозаично.
All tragedy has that strain of the grotesque and squalid-so useless, futile ... the way animals die.... Amory was reminded of a cat that had lain horribly mangled in some alley of his childhood.	Всегда в трагедии есть эта нелепость, эта грязь... все так никчемно, бессмысленно... так умирают животные... Эмори вспомнилась попавшая под колеса изуродованная кошка в каком-то из переулков его детства...
"Some one go to Princeton with Ferrenby."	- Надо отвезти Ферренби в Принстон.
Amory stepped outside the door and shivered slightly at the late night wind-a wind that stirred a broken fender on the mass of bent metal to a plaintive, tinny sound.	Эмори вышел на дорогу и поежился от свежего ночного ветра, и от порыва этого ветра кусок крыла на груде искореженного металла задребезжал тихо и жалобно.
Crescendo!	Крещендо!

Next day, by a merciful chance, passed in a whirl.	На следующий день его закружило в спасительном праздничном вихре.
When Amory was by himself his thoughts zigzagged inevitably to the picture of that red mouth yawning incongruously in the white face, but with a determined effort he piled present excitement upon the memory of it and shut it coldly away from his mind.	Стоило ему остаться одному, как в памяти снова и снова возникал приоткрытый рот Дика Хамберда, неуместно красный на белом лице, но усилием воли он заслонял эту картину спешкой мелких насущных забот, выключал ее из сознания.
Isabelle and her mother drove into town at four, and they rode up smiling Prospect Avenue, through the gay crowd, to have tea at Cottage.	Изабелла с матерью приехали в четыре часа и по веселой Проспект-авеню проследовали в "Коттедж" пить чай.
The clubs had their annual dinners that night, so at seven he loaned her to a freshman and arranged to meet her in the gymnasium at eleven, when the upper classmen were admitted to the freshman dance.	Клубы в тот вечер по традиции обедали каждый у себя и без гостей, поэтому в семь часов Эмори препоручил Изабеллу знакомому первокурснику, сговорившись встретиться с ней в гимнастическом зале в одиннадцать, когда старшекурсников допускали на бал младших.
She was all he had expected, and he was happy and eager to make that night the centre of every dream.	Наяву она оказалась не хуже, чем жила в его мечтах, и от этого вечера он ждал исполнения многих желаний.
At nine the upper classes stood in front of the clubs as the freshman torchlight parade rioted past, and Amory wondered if the dress-suited groups against the dark, stately backgrounds and under the flare of the torches made the night as brilliant to the staring, cheering freshmen as it had been to him the year before.	В девять часов старшие, выстроившись перед своими клубами, смотрели факельное шествие первокурсников, и Эмори думал, что, наверно, в глазах этих орущих, глазеющих юнцов он и его товарищи - во фраках, на фоне старинных темных стен, в отблесках факелов - зрелище столь же великолепное, каким было для него самого год назад.
The next day was another whirl.	Вихрь не утих и наутро.
They lunched in a gay party of six in a private dining-room at the club, while Isabelle and Amory looked at each other tenderly over the fried chicken and knew that their love was to be eternal.	Завтракали вшестером в отдельной маленькой столовой в клубе, и Эмори с Изабеллой, обмениваясь нежными взглядами над тарелками с жареными цыплятами, пребывали в уверенности, что их любовь - навеки.
They danced away the prom until five, and the stags cut in on Isabelle with joyous abandon, which grew more and more enthusiastic as the hour grew late, and their wines, stored in overcoat pockets in the coat room, made old weariness wait until another day.	На балу танцевали до пяти утра, причем кавалеры беспрестанно перехватывали друг у друга Изабеллу, и чем дальше, тем чаще и веселее, а в промежутках бегали в гардеробную глотнуть из бутылок, оставленных в карманах плащей, чтобы еще на сутки отодвинуть накопившуюся усталость.
The stag line is a most homogeneous mass of men. It fairly sways with a single soul.	Группа кавалеров без постоянных дам - это нечто единое, наделенное одною общей душой.
A dark-haired beauty dances by and there is a half-gasping sound as the ripple surges forward and some one sleeker than the rest darts out and cuts in.	Вот проносится в танце красавица брюнетка, и вся группа, тихо ахнув, подается вперед, а самый проворный разбивает парочку.

Then when the six-foot girl (brought by Kaye in your class, and to whom he has been trying to introduce you all evening) gallops by, the line surges back and the groups face about and become intent on far corners of the hall, for Kaye, anxious and perspiring, appears elbowing through the crowd in search of familiar faces.	А когда приближается галопом шестифутовая дылда (гостья Кэя, которой он весь вечер пытался вас представить), вся группа, так же дружно отпрянув назад, начинает с интересом вглядываться в дальние углы зала, потому что вот он, Кэй, взмокший от пота и от волнения, уже пробирается сюда сквозь толпу, высматривая знакомые лица.
"I say, old man, I've got an awfully nice--"	- Послушай, старик, тут есть одна прелестная...
"Sorry, Kaye, but I'm set for this one.	- Прости, Кэй, сейчас не могу.
I've got to cut in on a fella."	Я обещал вызволить одного приятеля.
"Well, the next one?"	- Ну а следующий танец?
"What-ah-er-I swear I've got to go cut in-look me up when she's got a dance free."	- Да нет, я... гм... честное слово, я обещал. Ты мне дай знак, когда она будет свободна.
It delighted Amory when Isabelle suggested that they leave for a while and drive around in her car.	Эмори с восторгом принял идею Изабеллы уйти на время из зала и покататься на ее машине.
For a delicious hour that passed too soon they glided the silent roads about Princeton and talked from the surface of their hearts in shy excitement.	Целый упоительный час - он пролетел слишком быстро! - они кружили по тихим дорогам близ Принстона и разговаривали, скользя по поверхности, взволнованно и робко.
Amory felt strangely ingenuous and made no attempt to kiss her.	Эмори, охваченный странной, какой-то детской застенчивостью, даже не пытался поцеловать ее.
Next day they rode up through the Jersey country, had luncheon in New York, and in the afternoon went to see a problem play at which Isabelle wept all through the second act, rather to Amory's embarrassment-though it filled him with tenderness to watch her.	На следующий день они покатили в Нью-Йорк, позавтракали там, а после завтрака смотрели в театре серьезную современную пьесу, причем Изабелла весь второй акт проплакала, и Эмори был этим несколько смущен, хотя и преисполнился нежности, украдкой наблюдая за нею.
He was tempted to lean over and kiss away her tears, and she slipped her hand into his under cover of darkness to be pressed softly.	Ему так хотелось осушить ее слезы поцелуями, а она в темноте потянулась к его руке, и он ласково накрыл ее ладонью.
Then at six they arrived at the Borg?s' summer place on Long Island, and Amory rushed up-stairs to change into a dinner coat.	А к шести они уже прибыли в загородный дом семьи Борже на Лонг-Айленде, и Эмори помчался наверх в отведенную ему комнату переодеваться к обеду.
As he put in his studs he realized that he was enjoying life as he would probably never enjoy it again.	Вдевая в манжеты запонки, он вдруг понял, что так наслаждаться жизнью, как сейчас, ему, вероятно, уже никогда больше не суждено.
Everything was hallowed by the haze of his own youth.	Все вокруг тонуло в священном сиянии его собственной молодости.
He had arrived, abreast of the best in his generation at Princeton.	В Принстоне он сумел выдвинуться в первые ряды.
He was in love and his love was returned.	Он влюблен, и ему отвечают взаимностью.

Turning on all the lights, he looked at himself in the mirror, trying to find in his own face the qualities that made him see clearer than the great crowd of people, that made him decide firmly, and able to influence and follow his own will.	Он зажег в комнате все лампы и посмотрел на себя в зеркало, отыскивая в своем лице те качества, что позволяли ему и видеть отчетливее, чем большинство других людей, и принимать твердые решения, и проявлять силу воли.
There was little in his life now that he would have changed.... Oxford might have been a bigger field.	Сейчас он, кажется, ничего не захотел бы изменить в своей жизни... Вот только Оксфорд, возможно, сулил бы более широкое поприще...
Silently he admired himself.	В молчании он любовался собой.
How conveniently well he looked, and how well a dinner coat became him.	Как хорошо, что он красив, как идет ему смокинг.
He stepped into the hall and then waited at the top of the stairs, for he heard footsteps coming.	Он вышел в коридор, но, дойдя до лестницы, остановился, услышав приближающиеся шаги.
It was Isabelle, and from the top of her shining hair to her little golden slippers she had never seemed so beautiful.	То была Изабелла, и никогда еще она вся - от высоко зачесанных блестящих волос до крошечных золотых туфелек - не была так прекрасна.
"Isabelle!" he cried, half involuntarily, and held out his arms.	- Изабелла! - воскликнул он невольно и раскрыл объятия.
As in the story-books, she ran into them, and on that half-minute, as their lips first touched, rested the high point of vanity, the crest of his young egotism.	Как в сказке, она подбежала и упала ему на грудь, и то мгновение, когда губы их впервые встретились, стало вершиной его тщеславия, высшей точкой его юного эгоизма.
CHAPTER THREE The Egotist Considers	Глава III Эгоист на распутье
"Ouch! Let me go!"	- Ой, пусти!
He dropped his arms to his sides.	Эмори разжал руки.
"What's the matter?"	- Что случилось?
"Your shirt stud-it hurt me-look!"	- Твоя запонка, ой, как больно... вот, гляди.
She was looking down at her neck, where a little blue spot about the size of a pea marred its pallor.	Она скосила глаза на вырез своего платья, где на белой коже проступило крошечное голубое пятнышко.
"Oh, Isabelle," he reproached himself; "I'm a goopher.	- О, Изабелла, прости, - взмолился он. - Какой же я медведь!
Really, I'm sorry-I shouldn't have held you so close."	Я нечаянно, слишком крепко я тебя обнял.
She looked up impatiently.	Она нетерпеливо вздернула голову.
"Oh, Amory, of course you couldn't help it, and it didn't hurt much; but what are we going to do about it?"	- Ну конечно же, не нарочно, Эмори, и не так уж больно, но что нам теперь делать?
"Do about it?" he asked. "Oh-that spot; it'll disappear in a second."	- Делать? - удивился он. - Ах, ты про это пятнышко, да это сейчас пройдет.
"It isn't," she said, after a moment of concentrated gazing, "it's still there-and it looks like Old Nick-oh, Amory, what'll we do! It's just the height of your shoulder."	- Не проходит, - сказала она после того, как с минуту внимательно себя рассматривала. - Все равно видно, так некрасиво, ой, Эмори, как же нам быть, ведь оно как раз на высоте твоего плеча.

"Massage it," he suggested, repressing the faintest inclination to laugh.	- Попробуй потереть, - предложил Эмори, которому стало чуточку смешно.
She rubbed it delicately with the tips of her fingers, and then a tear gathered in the corner of her eye, and slid down her cheek.	Она осторожно потерла шею кончиками пальцев, а потом в уголке ее глаза появилась и скатилась по щеке большая слеза.
"Oh, Amory," she said despairingly, lifting up a most pathetic face, "I'll just make my whole neck flame if I rub it.	- Ох, Эмори, - сказала она, подняв на него скорбный взгляд, - если тереть, у меня вся шея станет ярко-красная.
What'll I do?"	Как же мне быть?
A quotation sailed into his head and he couldn't resist repeating it aloud. "All the perfumes of Arabia will not whiten this little hand."	В мозгу его всплыла цитата, и он, не удержавшись, произнес ее вслух: - "Все ароматы Аравии не отмоют эту маленькую руку..."
She looked up and the sparkle of the tear in her eye was like ice.	Она посмотрела на него, и новая слеза блеснула, как льдинка.
"You're not very sympathetic."	- Не очень-то ты мне сочувствуешь.
Amory mistook her meaning.	Он не понял.
"Isabelle, darling, I think it'll--"	- Изабелла, родная, уверяю тебя, что это...
"Don't touch me!" she cried. "Haven't I enough on my mind and you stand there and laugh!"	- Не трогай меня! - крикнула она. - Я так расстроена, а ты стоишь и смеешься.
Then he slipped again.	И он опять сказал не то:
"Well, it is funny, Isabelle, and we were talking the other day about a sense of humor being--"	- Но, Изабелла, милая, ведь это и правда смешно, а помнишь, мы как раз говорили, что без чувства юмора...
She was looking at him with something that was not a smile, rather the faint, mirthless echo of a smile, in the corners of her mouth.	Она не то чтобы улыбнулась, но в уголках ее рта появился слабый невеселый отблеск улыбки.
"Oh, shut up!" she cried suddenly, and fled down the hallway toward her room.	- Ох, замолчи! - крикнула она вдруг и побежала по коридору назад, к своей комнате.
Amory stood there, covered with remorseful confusion. "Damn!"	Эмори остался стоять на месте, смущенный и виноватый.
When Isabelle reappeared she had thrown a light wrap about her shoulders, and they descended the stairs in a silence that endured through dinner.	Изабелла появилась снова, в накинутом на плечи легком шарфе, и они спустились по лестнице в молчании, которое не прерывалось в течение всего обеда.
"Isabelle," he began rather testily, as they arranged themselves in the car, bound for a dance at the Greenwich Country Club, "you're angry, and I'll be, too, in a minute.	- Изабелла, - сказал он не слишком ласково, едва они сели в машину, чтобы ехать на танцы в Гриничский загородный клуб. - Ты сердишься, и я, кажется, тоже скоро рассержусь.
Let's kiss and make up."	Поцелуй меня, и давай помиримся.
Isabelle considered glumly.	Изабелла недовольно помедлила.
"I hate to be laughed at," she said finally.	- Не люблю, когда надо мной смеются, - сказала она наконец.
"I won't laugh any more.	- Я больше не буду.

I'm not laughing now, am I?"	Я и сейчас не смеюсь, верно?
"You did."	- А смеялся.
"Oh, don't be so darned feminine."	- Да не будь ты так по-женски мелочна.
Her lips curled slightly.	Она чуть скривила губы.
"I'll be anything I want."	- Какой хочу, такой и буду.
Amory kept his temper with difficulty.	Эмори с трудом удержался от резкого ответа.
He became aware that he had not an ounce of real affection for Isabelle, but her coldness piqued him.	Он уже понял, что никакой настоящей любви к Изабелле у него нет, но ее холодность задела его самолюбие.
He wanted to kiss her, kiss her a lot, because then he knew he could leave in the morning and not care.	Ему хотелось целовать ее, долго и сладко - тогда он мог бы утром уехать и забыть ее.
On the contrary, if he didn't kiss her, it would worry him.... It would interfere vaguely with his idea of himself as a conqueror.	А вот если не выйдет, ему не так-то легко будет успокоиться... Это помешает ему чувствовать себя победителем.
It wasn't dignified to come off second best, pleading, with a doughty warrior like Isabelle.	Но с другой стороны, не желает он унижаться, просить милости у столь доблестной воительницы, как Изабелла.
Perhaps she suspected this.	Возможно, она обо всем этом догадалась.
At any rate, Amory watched the night that should have been the consummation of romance glide by with great moths overhead and the heavy fragrance of roadside gardens, but without those broken words, those little sighs....	Во всяком случае, вечер, обещавший стать квинтэссенцией романтики, прошел среди порхания ночных бабочек и аромата садов вдоль дороги, но без нежного лепета и легких вздохов...
Afterward they suppered on ginger ale and devil's food in the pantry, and Amory announced a decision.	Поздно вечером, когда они ужинали в буфетной шоколадным тортом с имбирным пивом, Эмори объявил о своем решении:
"I'm leaving early in the morning."	- Завтра рано утром я уезжаю.
"Why?"	- Почему?
"Why not?" he countered.	- А почему бы и нет?
"There's no need."	- Это вовсе не обязательно.
"However, I'm going."	- Ну а я все равно уезжаю.
"Well, if you insist on being ridiculous--"	- Что ж, если ты намерен так глупо себя вести...
"Oh, don't put it that way," he objected.	- Ну зачем так говорить, - возразил он.
"-just because I won't let you kiss me. Do you think--"	- ...просто потому, что я не хочу с тобой целоваться... Ты что же, думаешь...
"Now, Isabelle," he interrupted, "you know it's not that-even suppose it is.	- Погоди, Изабелла, - перебил он, - ты же знаешь, что дело не в этом, отлично знаешь.
We've reached the stage where we either ought to kiss-or-or-nothing.	Мы дошли до той точки, когда мы либо должны целоваться, либо... либо - ничего.
It isn't as if you were refusing on moral grounds."	Ты ведь не из нравственных соображений отказываешься.
She hesitated.	Она заколебалась.

"I really don't know what to think about you," she began, in a feeble, perverse attempt at conciliation. "You're so funny."	- Просто не знаю, что и думать о тебе, - начала она, словно ища обходный путь к примирению. -Ты такой странный.
"How?"	- Чем?
"Well, I thought you had a lot of self-confidence and all that; remember you told me the other day that you could do anything you wanted, or get anything you wanted?"	- Ну, понимаешь, я думала, ты очень уверен в себе. Помнишь, ты недавно говорил мне, что можешь сделать все, что захочешь, и добиться всего, чего хочешь.
Amory flushed.	Эмори покраснел.
He had told her a lot of things.	Он и вправду много чего наговорил ей.
"Yes."	- Ну, помню.
"Well, you didn't seem to feel so self-confident to-night.	- А сегодня ты не очень-то был уверен в себе.
Maybe you're just plain conceited."	Может быть, у тебя это просто самомнение.
"No, I'm not," he hesitated. "At Princeton--"	- Это неверно... - Он замялся. - В Принстоне...
"Oh, you and Princeton!	- Ох уж твой Принстон.
You'd think that was the world, the way you talk!	Послушать тебя, так на нем свет клином сошелся.
Perhaps you can write better than anybody else on your old Princetonian; maybe the freshmen do think you're important--"	Может, ты правда пишешь лучше всех в своей газете, может, первокурсники правда воображают, что ты герой...
"You don't understand--"	- Ты не понимаешь...
"Yes, I do," she interrupted.	- Прекрасно понимаю.
"I do, because you're always talking about yourself and I used to like it; now I don't."	Понимаю, потому что ты все время говоришь о себе, и раньше мне это нравилось, а теперь нет.
"Have I to-night?"	- И сегодня я тоже говорил о себе?
"That's just the point," insisted Isabelle.	- В том-то и дело.
"You got all upset tonight.	Сегодня ты совсем раскис.
You just sat and watched my eyes.	Только сидел и следил, на кого я смотрю.
Besides, I have to think all the time I'm talking to you-you're so critical."	И потом, когда с тобой говоришь, все время приходится думать. Ты к каждому слову готов придраться.
"I make you think, do I?" Amory repeated with a touch of vanity.	- Значит, я заставляю тебя думать? - спросил Эмори, невольно польщенный.
"You're a nervous strain"-this emphatically-"and when you analyze every little emotion and instinct I just don't have 'em."	- С тобой никаких нервов не хватает, - сказала она сердито. - Когда ты начинаешь разбирать каждое малюсенькое переживание или ощущение, я просто не могу.
"I know." Amory admitted her point and shook his head helplessly.	- Понятно, - сказал он и беспомощно покачал головой.
"Let's go." She stood up.	- Пошли. - Она встала.
He rose abstractedly and they walked to the foot of the stairs.	Он машинально встал тоже, и они дошли до подножия лестницы.

"What train can I get?"	- Когда отсюда есть поезд?
"There's one about 9:11 if you really must go."	- Есть в девять одиннадцать, если тебе действительно нужно уезжать.
"Yes, I've got to go, really.	- Да, в самом деле нужно.
Good night."	Спокойной ночи.
"Good night."	- Спокойной ночи.
They were at the head of the stairs, and as Amory turned into his room he thought he caught just the faintest cloud of discontent in her face.	Они уже поднялись по лестнице, и Эмори, поворачивая к своей комнате, как будто уловил на ее лице легкое облачко недовольства.
He lay awake in the darkness and wondered how much he cared-how much of his sudden unhappiness was hurt vanity-whether he was, after all, temperamentally unfitted for romance.	Он лежал в темноте, и не спал, и все думал, очень ему больно или нет, и в какой мере это внезапное горе - только оскорбленное самолюбие, и, может быть, он по самой своей природе не способен на романтическую любовь?
When he awoke, it was with a glad flood of consciousness.	Проснулся он весело, словно ничего и не случилось.
The early wind stirred the chintz curtains at the windows and he was idly puzzled not to be in his room at Princeton with his school football picture over the bureau and the Triangle Club on the wall opposite.	Утренний ветерок шевелил кретоновые занавески на окнах, и он слегка удивился, почему он не в своей комнате в Принстоне, где над комодом должен висеть снимок их школьной футбольной команды, а на другой стене - труппа "Треугольника".
Then the grandfather's clock in the hall outside struck eight, and the memory of the night before came to him.	Потом большие часы в коридоре пробили восемь, и он сразу вспомнил вчерашний вечер.
He was out of bed, dressing, like the wind; he must get out of the house before he saw Isabelle.	Он вскочил и стал быстро одеваться - нужно успеть уйти из дому, не повидав Изабеллы.
What had seemed a melancholy happening, now seemed a tiresome anticlimax.	То, что вчера казалось несчастьем, сейчас казалось досадной осечкой.
He was dressed at half past, so he sat down by the window ; felt that the sinews of his heart were twisted somewhat more than he had thought.	В половине девятого он был готов и присел у окна, чувствуя, что сердце у него как-никак сжимается от грусти.
What an ironic mockery the morning seemed!-bright and sunny, and full of the smell of the garden; hearing Mrs. Borg?'s voice in the sun-parlor below, he wondered where was Isabelle.	Какой насмешкой представилось ему это утро -ясное, солнечное, напоенное благоуханием сада. Внизу, на веранде, послышался голос миссис Борже, и он подумал: где-то сейчас Изабелла?
There was a knock at the door.	В дверь постучали.
"The car will be around at ten minutes of nine, sir."	- Автомобиль будет у подъезда без десяти девять, сэр.
He returned to his contemplation of the outdoors, and began repeating over and over, mechanically, a verse from Browning, which he had once quoted to Isabelle in a letter: "Each life unfulfilled, you see, It hangs still, patchy and scrappy; We have not sighed deep, laughed free, Starved, feasted, despaired-been happy."	Он опять загляделся на цветущий сад и стал снова и снова повторять про себя строфу из Браунинга, которую когда-то процитировал в письме к Изабелле: Не знали мы жизни даров, Не знали судьбы участья: Слез, смеха, постов, пиров, Волнений - ну, словом, счастья.

But his life would not be unfulfilled.	Но у него-то все это впереди.
He took a sombre satisfaction in thinking that perhaps all along she had been nothing except what he had read into her; that this was her high point, that no one else would ever make her think.	Он ощутил мрачное удовлетворение при мысли, что Изабелла, может быть, всегда была только порождением его фантазии, что выше этого ей не подняться, что никто никогда больше не заставит ее думать.
Yet that was what she had objected to in him; and Amory was suddenly tired of thinking, thinking!	А между тем именно за это она его отвергла, и он вдруг почувствовал, что нет больше сил все думать и думать.
"Damn her!" he said bitterly, "she's spoiled my year!"	- Ну ее к черту! - сказал он злобно. - Испортила мне весь год!
The Superman Grows Careless	Сверхчеловек допускает оплошность
On a dusty day in September Amory arrived in Princeton and joined the sweltering crowd of conditioned men who thronged the streets.	В пыльный день в сентябре Эмори прибыл в Принстон и влился в заполнившие улицы толпы студентов, которых ждали переэкзаменовки.
It seemed a stupid way to commence his upper-class years, to spend four hours a morning in the stuffy room of a tutoring school, imbibing the infinite boredom of conic sections.	Бездарно это было, конечно, так начинать третий учебный год - по четыре часа каждое утро просиживать в душной комнате, усваивая невообразимую скуку сечения конусов.
Mr. Rooney, pander to the dull, conducted the class and smoked innumerable Pall Malls as he drew diagrams and worked equations from six in the morning until midnight.	Мистер Руни с шести утра до полуночи натаскивал тупиц - выводил с ними формулы и решал уравнения, выкуривая при этом несметное количество сигарет.
"Now, Langueduc, if I used that formula, where would my A point be?"	- Ну, Лангедюк, если применить эту формулу, то где будет у нас точка! А?
Langueduc lazily shifts his six-foot-three of football material and tries to concentrate.	Лангедюк лениво распрямляет все шесть с лишком футов своей футбольной фигуры и пробует сосредоточиться.
"Oh-ah-I'm damned if I know, Mr. Rooney."	- Мм... честное слово, не знаю, мистер Руни.
"Oh, why of course, of course you can't use that formula.	- Правильно, эту формулу здесь нельзя применить.
That's what I wanted you to say."	Этого ответа я от вас и ждал.
"Why, sure, of course."	- Ну да, ну да, конечно.
"Do you see why?"	- А почему, вам понятно?
"You bet-I suppose so."	- Ну да, в общем, да.
"If you don't see, tell me.	- Если непонятно, скажите.
I'm here to show you."	Для этого я с вами и занимаюсь.
"Well, Mr. Rooney, if you don't mind, I wish you'd go over that again."	- Если можно, мистер Руни, объясните еще раз.
"Gladly. Now here's 'A' ..."	- С удовольствием.

The room was a study in stupidity-two huge stands for paper, Mr. Rooney in his shirt-sleeves in front of them, and slouched around on chairs, a dozen men: Fred Sloane, the pitcher, who absolutely had to get eligible; "Slim" Langueduc, who would beat Yale this fall, if only he could master a poor fifty per cent; McDowell, gay young sophomore, who thought it was quite a sporting thing to be tutoring here with all these prominent athletes.	Комната была царством тупости - две огромные этажерки с бумагой, перед ними - мистер Руни без пиджака, а вокруг, развалившись на стульях, -десятка полтора студентов: Фред Слоун, лучший бейсболист, которому во что бы то ни стало нужно было сохранить свое место в команде; Лангедюк, которому предстояло этой осенью победить йельцев, если только он сдаст свои несчастные пятьдесят процентов; Макдауэлл, развеселый второкурсник, считавший для себя удачей готовиться к переэкзаменовке вместе со всеми этими чемпионами.
"Those poor birds who haven't a cent to tutor, and have to study during the term are the ones I pity," he announced to Amory one day, with a flaccid camaraderie in the droop of the cigarette from his pale lips. "I should think it would be such a bore, there's so much else to do in New York during the term. I suppose they don't know what they miss, anyhow."	- Кого мне жаль, так это тех бедняг, у кого нет денег на эти занятия, - сказал он как-то Эмори, вяло жуя бледными губами сигарету. - Ведь им придется подгонять самим, во время семестра. Скука-то какая, в Нью-Йорке во время семестра можно провести время и поинтереснее.
There was such an air of "you and I" about Mr. McDowell that Amory very nearly pushed him out of the open window when he said this.... Next February his mother would wonder why he didn't make a club and increase his allowance... simple little nut....	Скорее всего, они просто не подумали, чего себя лишают. - Тон мистера Макдауэлла был до того панибратский, что Эмори чуть не вышвырнул его в окно... Дурачок несчастный, в феврале его мамочка удивится, почему он не вступил ни в какой клуб, и увеличит ему содержание...
Through the smoke and the air of solemn, dense earnestness that filled the room would come the inevitable helpless cry:	В унылой, без искры веселья атмосфере сквозь дым временами звучали беспомощные возгласы:
"I don't get it!	"Не понимаю!
Repeat that, Mr. Rooney!"	Мистер Руни, повторите, пожалуйста!"
Most of them were so stupid or careless that they wouldn't admit when they didn't understand, and Amory was of the latter.	Но большинство студентов по глупости или по лени не задавали вопросов, даже когда ничего не понимали, и к последним принадлежал Эмори.
He found it impossible to study conic sections; something in their calm and tantalizing respectability breathing defiantly through Mr. Rooney's fetid parlors distorted their equations into insoluble anagrams.	Он не мог принудить себя вникнуть в сечение конусов; спокойная, дразнящая их закономерность, заполнявшая неаппетитные апартаменты мистера Руни, превращала любое уравнение в неразрешимый ребус.
He made a last night's effort with the proverbial wet towel, and then blissfully took the exam, wondering unhappily why all the color and ambition of the spring before had faded out.	В последний вечер он посидел над учебником, прикладывая ко лбу мокрое полотенце, а утром беспечно отправился на экзамен, не понимая, куда девалось его весеннее честолюбие и почему жизнь стала такой тусклой и серой.