Интернат

Паша колеблется — на каком языке ему отвечать. Наконец отвечает на русском.

— Я учитель, — говорит коротко.

— Ага! — смеётся Питер.

Лезет в карман, достаёт одну за другой две пачки сигарет: нераспечатанную, с дешёвыми крепкими, и початую, с более лёгкими, почти без никотина. Дешёвые прячет назад, вынимает две лёгкие сигареты, одну протягивает Паше. Паша отказывается, Питер возвращает лишнюю сигарету в початую пачку, а вот свою небрежно подхватывает губами, достаёт из незаметного кармашка новенькую зиппо, большим пальцем левой руки умело отбрасывает крышку, прикуривает, прячет зажигалку обратно, затягивается. Он так болезненно морщится, невольно думает Паша, словно самосад курит.

— И где ваши ученики? — спрашивает его Питер, выпуская дым, отчего его голос звучит хрипло и доверительно.

— На каникулах, — объясняет Паша.

Питер охотно кивает головой.

— Ага, — говорит, — на каникулах. Школу и придумали ради каникул, — говорит. — Я на каникулы всегда ездил рыбачить со своим отцом.

— На речку? — уточняет Паша.

— На океан, — говорит Питер.

— На какой океан?

— На Тихий.

Паша не находится, что ответить.

— Вы куда собирались ехать? — спрашивает Питер, не дождавшись ответа.

— В город. — Паша нервно ёрзает на стуле. Питер говорит так приветливо, что ему сразу начинаешь не доверять.

— Ага, — опять радуется Питер. — Дела?

— Дела, — подумав, соглашается Паша. — Племянник в интернате. Забрать хочу. На выходные.

— У вас тут, вижу, каждый день — выходной.

Паша решает, что на это лучше промолчать.

— Наверное, в другой раз заберу, — говорит, помолчав.

— Ага, — поддерживает его Питер, — месяца через два.

— Почему через два? — не понимает его Паша.

— Ну, пока новая линия фронта установится, пока пункт пропуска откроют, — объясняет Питер. — Что же вы его раньше не забрали, раз у вас каникулы? Вы что, новости не читаете?

— Нет, не читаю, — честно признаётся Паша.

— И я не читаю, — тоже признаётся Питер. — Я их пишу, — добавляет он, выдержав короткую паузу и, рассмеявшись, выпускает во все стороны табачный дым.

— И что делать? — растерянно спрашивает Паша. — У него со здоровьем проблемы, боюсь за него.

— Забирайте его сейчас, — советует ему Питер, улыбаясь, — они ещё несколько дней будут выходить оттуда, — показывает он на бойцов вокруг. — Им всем будет сейчас не до вас. В городе власть меняется. Кто знает, что будет с интернатом. Новой власти, — кивает он головой в сторону, где, по его мнению, должна быть теперь новая власть, — не до интернатов. Будут чистить город после ваших.

Паше режет слух это его «после ваших», но он сдерживается, не возражает.

— Там же стреляют? — предполагает Паша.

— Тем более, — соглашается Питер. — Тем более. Не хотел бы я провести каникулы под артобстрелом.

Паша лихорадочно думает. Не находит ничего лучшего, как позвонить отцу. Достаёт нокиа, набирает.

— И связь тоже месяца через два будет, — комментирует Питер. — И то — если ваша власть постарается, — Питер снова делает ударение на слове «ваша». — До сих пор не старалась, — добавляет.

Паша смотрит на экран: покрытия действительно нет. Хотя ещё вчера ночью всё было в норме.

— Они специально глушат, — объясняет Питер, — чтобы ваши, — показывает вокруг, — не знали, какая ситуация. Никто ничего не знает, никто никому не доверяет. Средние века, — добавляет он и старательно давит наполовину выкуренную сигарету в сделанной из пустой пивной банки пепельнице. — Вы не историю преподаёте? — придирчиво смотрит на Пашу.

— Нет, — отвечает Паша, — не историю.

— Правильно, — хвалит его почему-то Питер, — учить в вашей стране историю — как рыбу ловить: никогда не знаешь, что вытащишь. Хотя мне нравится эта ваша любовь к истории, — говорит Питер, достаёт новую сигарету, снова щёлкает зиппо, снова пускает дым в потолок. — Правильно-правильно, разбирайтесь, копайтесь, молодцы. Я бы вам вот что посоветовал… — продолжает Питер, откинувшись на спинку стула и зажав сигарету двумя пальцами, и Паша его слушает, пока вдруг не замечает, как в зал вваливаются четверо военных, и лица у них особенно тёмные, а движения тяжёлые и нервные, и глаза у них красные от злости и дыма, они окидывают взглядом помещение и чётко, безошибочно, сразу вычисляют среди бойцов двух гражданских — Пашу и Питера — и неумолимо направляются в их сторону, обходя другие столы. И за столами вдруг замечают это движение, и разговоры стихают, все смотрят вслед этим четверым, продвигающимся к столику Питера и Паши, все замерли и напряглись, и лишь Питер так увлёкся рассказом, что ничего не замечает, сидит ко всем спиной, разглядывает Пашу за клочьями дыма и говорит с такими значительными паузами, будто сам прислушивается к собственному голосу: — Я бы вам советовал осторожно обращаться с историей. История, знаете ли, такая штука… — он замолкает на мгновение, подбирая в голове что-то умное к случаю, как вдруг замечает общую тишину и смотрит на Пашу пристально-пристально, и Паша не может понять, чего он от него хочет, пока внезапно до него не доходит, что он — Питер — смотрит в стёкла его очков, смотрит и видит там отражение этих четверых, нависающих у него за спиной, и на какое-то мгновение паника пробегает по его лицу, нервно дёргается уголок рта, и вена на шее вздрагивает от судорожного желания обернуться, но Питер умело берёт себя в руки, затягивается сигаретой, — правда, немного нервно, но затягивается, аккуратно выпускает дым и заканчивает фразу так: — …которую никто не имел права у вас отбирать!

— Кто такие? — спрашивает его прямо в затылок первый из подошедших. Паша испуганно разглядывает его берцы — с разбитыми носками, с налипшей прошлогодней травой, наколенники, тоже разбитые, тяжёлые боковые карманы, набитые чем-то острым и железным, акаэм, который он держит на руках, как младенца, что никак не может заснуть, разгрузку с несколькими запасными рожками, ошмётки цветного скотча на рукавах, а главное — нож, торчащий из специального кармана в районе сердца, — с чёрной рукояткой и глубокими на ней зарубками. Паша невольно начинает пересчитывать эти зарубки, но боец повторяет:

— Кто такие?

Второй и третий встают по обеим сторонам, чтобы перекрыть возможные пути к бегству. Хотя какое тут бегство, думает Паша в отчаянии, какое бегство? Четвёртый выглядывает из-за плеча первого и смотрит с таким подозрением, что Паша даже снимает очки, будто чтобы их протереть, а на самом деле — чтобы всего этого не видеть. Тут Питер оборачивается на голос с беззаботной улыбкой.

— Пресса, — говорит он и лезет рукой в глубокий карман, по-видимому, за удостоверением, и все четверо мгновенно напрягаются, но Питер уже вынимает руку и протягивает им бумаги. — Всё в порядке, — старается говорить легко и просто. — Пресса. Вот удостоверение.

Первый берёт удостоверение и, не глянув, передаёт его за спину, четвёртому. Ганс, говорит, проверь. Ганс берёт и внимательно водит красными перемёрзлыми пальцами с чёрной землёй под ногтями вдоль строчек. Питер, улыбаясь, протягивает руку, мол, давай, давай назад, у нас тут интересный разговор, не мешайте. И Ганс, поколебавшись, уже тянет к нему руку с документами. Но на полпути задерживается и ещё раз смотрит в бумаги.

— Ты когда пересёк границу? — спрашивает неожиданно.

— Месяц назад, — говорит Питер, выдержав паузу.

— Угу, — не очень-то верит ему Ганс. — Я тебя тут с осени пасу.

— Да ладно, — с вызовом отвечает ему Питер.

— Да я тебе говорю, — с таким же вызовом произносит Ганс, передавая удостоверение Питера первому. Тот молча смотрит на Питера.

— Послушайте, — говорит Питер, поднимаясь, отчего все четверо снова напрягаются. — Осенью я здесь тоже был. Вот паспорт, там все штампы.

Он достаёт паспорт и протягивает первому. Первый молча передаёт паспорт за спину, сам не сводит с Питера глаз. Тот старается успокоиться, лезет в карман, отчего все в который раз напрягаются, и достаёт сигареты.

— Курить будете? — спрашивает, перебегая глазами от одного к другому.

Но все молчат. А Ганс, полистав паспорт, отдаёт его первому, наклоняется и что-то говорит тому на ухо. Первый кивает и возвращает документы Питеру.

— Так, а в чём проблема? — спрашивает Питер с наигранным беспокойством.

Первый военный долго молчит, глядя на Питера, а когда тот не выдерживает и отводит глаза, произносит:

— Проблема в том, — говорит, — что кто-то стучит. То есть передаёт данные. И похоже, что это кто-то из гражданских.

— Почему из гражданских? — улыбается Питер.

— Потому что всех остальных мы знаем, — отвечает ему военный. — Кто-то стучит. Ты не знаешь кто? — спрашивает он вдруг Питера.

И тут все они вчетвером берут Питера в круг. Тот белеет лицом.

— Нет, — говорит, — не знаю.

— Точно? — переспрашивают его.

— Точно, — без колебаний отвечает Питер.

— Ну ладно, — говорит на это военный. — Можешь идти, — кивает он Питеру и вдруг поворачивается к Паше. — Теперь ты.

Паша растерянно цепляет очки на нос и роется в карманах, находит паспорт, отдаёт его первому. Но тут же чувствует, что этого недостаточно, и нужно их заверить, что всё в порядке и никаких проблем нет.

— Я с ним, — говорит он лихорадочно, переводя взгляд в сторону Питера.

И вдруг обнаруживает, что Питера уже нет, что тот успел исчезнуть, раствориться в воздухе, забыв на столе непочатую пачку крепких сигарет.

+

Паша сидит в просторной холодной комнате с компьютером и чёрным сейфом — очевидно, это бухгалтерия. Вывеску он не разглядел: Ганс провёл его по ступенькам наверх, подтолкнул в сырой сумрак коридора, несильно, но настойчиво, чтобы он даже не думал сопротивляться. Хоть он и так не думал — прошёл по тёмному коридору, почти вслепую, среагировал на команду за спиной, остановился. Ганс подошёл к двери, попробовал открыть, дверная ручка в его ладони сломано скрипнула, дверь не поддалась. Тогда он надавил на неё плечом и ввалился в пустую комнату. Зашёл, скептически оглядел замкнутый сейф, трогать его не стал.

— Сиди тут! — крикнул Паше. — Жди.

— Долго? — переспросил Паша на всякий случай.

— Сколько нужно, — резко ответил ему Ганс. — Проверим — пойдёшь.

Паша прошёл по комнате, сел на один из трёх стульев у стены. Потом подумав, пересел на другой. Ганс смотрел на всё это, но молчал.

— Оставайся здесь, — сказал наконец. — Не думай сбежать.

— Хорошо, — сразу же согласился Паша.

Ганс вышел, тщательно закрыв за собой сломанную дверь.

Паша сидит и ждёт. В комнате прохладно, окно затянуто плёнкой, что не защищает от ветра и сырости, сидит и думает: как же я так попался? До сих пор как-то всё обходилось. С военными он время от времени пересекался, но чисто случайно, между делом — на улице, в магазине, на станции. Когда спрашивали, говорил, что учитель. Обычно это срабатывало, независимо от того, за кого эти военные воевали. Священников и учителей во время войны трогают в последнюю очередь. И напрасно. Паша вспоминает, как впервые с ним заговорили люди с оружием, ещё тогда, прошлой весной, когда всё начиналось, когда они только появились в городе, захватывая отделения милиции и срывая с государственных учреждений флаги, и большинство местных просто не знали, как к ним относиться и чего от них ждать. Паша вот тоже не знал и знать не хотел, шёл себе после занятий домой, решив срезать путь через парк, брёл, не спеша, по солнечной майской аллее: учебный год приближался к концу, впереди было лето, хотелось закрыться в комнате и не выходить оттуда до первого звонка уже осенью. И вот тогда ему преградили путь двое с автоматами. Ну, то есть как преградили, Паша со своей невнимательностью и близорукостью сам в них врезался, а им уже пришлось как-то реагировать — оружие в руках обязывает. И вот они его останавливают, хотя и останавливают, надо сказать, мягко, без быкования. Паша помнит, что некоторые из них, особенно не местные, а те, что приехали, именно так себя и вели: подчёркнуто доброжелательно, постоянно улыбаясь мирному населению. Конфеты детям, места в автобусе старшим, вежливое стояние в общей очереди: мы здесь ради вас, мы такие, как и вы, мы защитим, будете и дальше учить своих детей. Ну да, хочется всем понравиться, особенно когда у тебя в руках оружие и ты не знаешь, против кого его придётся применить. И те с ним тоже говорили подчёркнуто доброжелательно, как со старым знакомым, мол, куда спешишь, почему под ноги не смотришь? И один, с круглым, мягким лицом, сразу же засмеялся детским беззаботным смехом, а другой тоже, казалось, хотел засмеяться, только у него не получилось: так, скривил губы, отвёл взгляд. Паша сразу зацепился за этот его взгляд — взгляд рыбака, который умеет ждать и знает, чего именно он ждёт.

И ещё его нос — просто вбитый в физиономию, вплющенный между щёк, как у старого сифилитика, нос боксёра. А кругломордый уже хлопал Пашу по плечу, добродушно подшучивая над его очками. Паше это не нравилось, он точно помнит: те держались искусственно как-то и наиграно, будто для них это спектакль. Они и выглядели неестественно, как актёры, вышедшие из театра за сигаретами: от нового камуфляжа ещё отдавало запахом склада, пиратские банданы, как у крымских пляжников, солнцезащитные очки. Старые, очевидно, отобранные у местных ментов акаэмы, и наряду с этим — новенькие белые кроссовки, наверное, недавно купленные, наверное, специально для этой страны, для этой войны, кроссовки, в которые ещё не въелась уличная пыль и на которых ещё не появились разводы от травы, новенькие, праздничные, так не вяжущиеся с этим камуфляжем и этим оружием. Паша стоял и смотрел на их кроссовки, не зная, что ответить. А они продолжали смеяться, и как-то так, будто ненароком, безносый спросил:

— Ты, вообще, кто такой? — И криво улыбнулся, словно говоря: спрашиваю просто так, можешь не отвечать, хотя лучше, конечно, ответить.

— Учитель, — тяжело сглотнул слюну Паша. Только бы, подумал, не спросили, какой именно предмет.

— И чему ты учишь? — как будто услышал его опасения безносый.

— Да всему понемногу, — ответил Паша.

Стоял перед ними, не поднимая глаз, так что они подумали, что боится, и говорили уже не так доброжелательно, говорили скорее свысока, как со слабаком, который боится глянуть им в глаза. Хотя Паша на самом деле просто рассматривал их новые кроссовки.

— Хуёво шо-та вы тут все обучены, — сказал на это безносый, и они снова стали смеяться.

И Паша кивнул им, прощаясь, молча обошёл, и тихо-тихо, медленно-медленно начал отходить. Главное, чтобы ничего не крикнули в спину, думал он, главное, чтобы не крикнули ничего обидного. Шёл и даже дыхание задерживал, чтоб они не слышали, как у него бьётся сердце. Почему я им ничего не ответил, спрашивал сам себя потом, почему не ответил? Прошёл десять метров, двадцать, полсотни, сотню. Смех за спиной оборвался. Паша повернул по дорожке налево, всё закончилось.

+

Паша достаёт мобильник, проверяет время. Двенадцать. Сидит тут уже с час, а за ним никто так и не приходит, никто его не отпускает. Подожду ещё, убеждает себя Паша, ещё немного. Ждёт, опять ждёт и чем дольше ждёт, тем холоднее становится: окно, затянутое плёнкой, совсем не держит тепла, с улицы время от времени волнами бьёт свежий ветер. Паша старается не обращать внимания на холод, потом начинает сам себя жалеть, надо же было так не вовремя выйти из дома, потом злится на военных, которые его тут держат, в холодной комнате, не имея на это никакого права. И чем холоднее ему сидится, тем справедливее кажется собственное негодование. Какого чёрта, говорит мысленно Паша самому себе. Что им нужно? Сейчас пойду, всё скажу. И он решительно поднимается, подходит к двери и так же решительно тянет её на себя. Но дверь скрипит так угрожающе, что вся его решимость мгновенно испаряется. И он стоит, не выпуская дверную ручку, и настороженно прислушивается к коридорной тишине, прислушивается, но ничего не слышит. И теперь боится выйти в коридор, чтоб никого там не встретить. И дверь закрыть тоже боится: вдруг снова начнёт скрипеть, вдруг на него кто-нибудь выйдет из влажной темноты. Стоит и не знает, чего боится больше. Но стоять просто так ему тоже страшно, и Паша опасливо высовывает голову в коридор. А там пусто. Я потом вернусь, говорит он сам себе, найду кого-нибудь, напомню о себе и потом обязательно вернусь. Оставляет дверь открытой и вслепую движется по тёмному коридору, тихонько нажимает на одну дверь, на другую, потом ещё на одну, в четвёртый раз дверь оказывается незапертой, Паша толкает её и оказывается в номере мотеля. Рассеянный мерцающий свет из затянутого плёнкой окна всё равно слепит глаза после коридорного сумрака, Паша, словно под водой, рассматривает разобранную постель, столик, заставленный пустыми бутылками из-под местного шампанского. В углу телевизор показывает новости, и у Паши такое чувство, что он эти новости видел сегодня в реальной жизни, на открытом пространстве, за несколько километров отсюда. Он влипает в движущуюся телекартинку и только через некоторое мгновение замечает на постели разбросанную одежду. Чёрная юбка, тёмные колготки и лёгкое, невесомое бельё. И ещё блузка. И жакет. На жакете бейджик, на бейджике напечатано ОФИЦИАНТ, а от руки синим маркером дописано АННА. Сама Анна, похоже, пошла в душ, догадывается Паша, услышав шум воды, что бьётся о пластик душевой кабинки, разбивается о тёплое женское тело, стекает вниз по её длинным ногам, теряется в трубах. И если сейчас Анна вернётся в комнату и застанет здесь Пашу, будет скандал. Может, меня даже расстреляют, допускает Паша. Нужно отсюда уходить, думает он. Но снова смотрит на бельё, небрежно разбросанное по кровати, и понимает, что бельё, наверное, ещё хранит в себе тепло её тела, и хорошо бы было дождаться, когда она вернётся, подать ей одежду, подождать, пока она оденется, познакомиться. Впрочем, что знакомиться, думает Паша, Анна её зовут, Анна. Найти бы её после всего этого. Найти и обо всём поговорить. Захочет ли она со мной разговаривать, — сомневается Паша, слушая, как стекает вода. Он поворачивается и неожиданно видит своё лицо. В зеркале, на противоположной стене. Давно не стриженные светлые волосы, очки в тонкой недорогой оправе, мешки под глазами, двухдневная щетина, придающая ему не столько мужественности, сколько неопрятности. Родинка на правой скуле, шрам на шее, ещё с детства. Поправляет очки, смотрит на пальцы. Да, ещё рука, которую он ненавидел. Ловит себя на мысли, что сам себе не нравится. И ещё ловит себя на мысли, что нравиться себе на самом деле хочет. Выходит в коридор, тихо закрывает за собой дверь.

+

Людей внизу стало ещё больше. Или это они громче кричат. Паша проскальзывает между спин и, стараясь не привлекать ничьего внимания, пробирается к двери. В углу сидит большая компания, склонились над столом, о чём-то перешёптываются, время от времени откидываются на спинки стульев, нервно смеясь. Один из них полуоборачивается и окидывает зал ленивым, хотя на самом деле очень внимательным взглядом, цепляется за Пашу Ганс, узнаёт Паша и испуганно замирает, боясь пошевелиться. Острый глаз Ганса, споткнувшись о Пашу, сощуривается лишь на какое-то мгновение, при этом едва уловимо у него на щеке вздрагивает морщинка, а взгляд уже движется дальше, затем Ганс отворачивается и хлопает своего соседа по плечу. Сосед поворачивает голову, фокусирует свой взгляд на Паше и медленно поднимается. Паша стоит, не двигается, даже очки поправить боится. Боец лениво идёт в его сторону, небрежно минуя столы и компании, подходит, остро смотрит на Пашу, молчит. Потом достаёт из кармана Пашин паспорт, суёт его Паше в его увечную ладонь. Разворачивается, лениво идёт назад. Паша какое-то мгновение приходит в себя, потом быстро направляется в следующую комнату, хочет обойти барную стойку, и тут его тянет за рукав совсем юный автоматчик: шлем болтается на руке, словно это котелок, высокие ботинки перемотаны скотчем, похоже, снял с кого-то, а шнуровку просто срезал, вот и примотал их теперь чем мог. Скотч поскрипывает от каждого движения, автоматчик, не глядя на Пашу, тянет его за собой к бару, сейчас, говорит, не ссы. Паша стоит за ним, смотрит: автоматчик показывает женщине за прилавком два пальца как знак победы, но на самом деле просто заказывает ещё две, и пока женщина ему наливает, роется в карманах, чтобы рассчитаться, и достаёт целую пригоршню мелких купюр, недовольно их осматривает, снова лезет в карман, не выпуская Пашиной руки, и вдруг достаёт ручную гранату Женщина цепенеет, а автоматчик кладёт гранату на прилавок и продолжает рыться в карманах, в то время как граната начинает катиться по прилавку, катится, катится, медленно-медленно, женщина не может оторвать от неё взгляд, аж алкоголь переливается через край, и те, что стоят рядом, тоже замечают гранату, и не могут ничего вымолвить, смотрят только, как она медленно-медленно подкатывается к краю, как она застывает, как переваливается через край и летит на пол.

— Ложись! — кричит кто-то над ухом и ломится сквозь толпу.

Женщина тоже пронзительно вскрикивает. Паша вырывает свою руку из руки автоматчика и кидается к двери, на свет. Но света об эту пору почти нет, света мало, а тот, что есть, сырой и стылый.

+

— Куда едем? — спрашивает его таксист.

— Домой, — отвечает Паша.

— Военный? — продолжает таксист.

— Гражданский, — отвечает Паша.

— Ясно, — таксист недовольно выкручивает руль так, как выкручивают мокрую одежду.

Сначала молчит, но вскоре не выдерживает и начинает говорить. Страшно злится и нервничает. Если не обращать внимания на его нервы и злость, то говорит про то, что дорог нет, дороги просто разъебали, разъебали и всё тут, и нет теперь дорог, и раньше не было, и теперь нет. И непонятно, что его нервирует больше: то, что их не было, то, что их нет, или то, что их, похоже, здесь вообще никогда не будет. И вот он злится и нервничает, и говорит, вот, мол, дороги — и военные, и все, — разъебали, и брат сидит в городе в подвале вместе со своими, и не хочет оттуда вылезать, я ему говорю, говорит он Паше, вылезай, вывезу на эту сторону, тут хоть работа есть, а там неясно, кто теперь зайдёт, и непонятно, что будет, может, расстреляет тебя новая власть, а он сидит, боится бросать дом, а что дом, — спрашивает он Пашу, — кому он на хрен надо, этот дом, и дороги, говорит он, дороги разъебали.

— А что, — перебивает его Паша, — можно вывезти?

— Кого? — не понимает таксист.

— Брата твоего, — поясняет Паша. — Его что, можно вывезти? Всё же перекрыто.

И тут таксист взрывается. И начинает зло возражать и доказывать, и снова, если не слушать лишнее, то говорит он, что есть сто двадцать пять вариантов въехать туда и выехать обратно. Можно хоть вагоны оттуда вывозить. Чем многие и занимаются. И что он с утра уже две ходки сделал, объехав все блокпосты и объегорив всех генералов. И что по телевизору показывают совсем не то, и что он вообще его не смотрит, потому что там и смотреть нечего.

— А что, — снова перебивает его Паша, — туда правда можно проехать?

— Ну, — кивает головой таксист.