Нити смерти [Компиляция]

Джон сделал невидимое «гнездо» в левой руке и заточил об него отвертку. В руку падала сверкающая стальная стружка, лезвие отвертки превратилось в толстую острую иглу.

Когда он откинул голову назад, жидкие выделения прокатились по лицу, щекоча и покалывая обнаженные мышцы лица. Медленно, осторожно он загнал острие иглы под край маски. Пластмасса была сверхпрочной, но его плоть поддавалась. Игла, прокалывая проход, дошла до лужицы. Он выдернул иглу, двумя руками нажал на гибкую пластмассовую маску. Сквозь прокол прыснул зловонный фонтан.

Повторять операцию, пожалуй, не придется. Мертвые ткани лица поразит гангрена, они загниют. Тогда маска снимется, но вместе с ней отойдет и значительная часть лица.

Джон вымыл руки, смыл раковину. Он достал из кармана брюк записную книжку, скрепленную спиралью, открыл последнюю страницу, где у него был список. Драчуна можно зачеркнуть. Надя? Вопросительный знак. Кладовщика зачеркнуть, за его концом он наблюдал сквозь отверстие в стене. Фиш и Трантон – пока под вопросом, остальные тоже. Он заточил карандаш, задумался. Дункан Хелм и Джанис Колман. Джанис? Он вычеркнул ее, подумал, снова написал. Она пожалела его, тогда он на секунду задумался… Может быть, она не с НИМИ? Нет, он просто расслабился, она с НИМИ, вместе с Надей и другими девчонками из автобуса. Джанис вела себя сдержанно, она, пожалуй, по–своему симпатичная, она ему посочувствовала. Явные суки не смогли подобраться к нему, тогда ОНИ стали пробовать другие методы. Но они опоздали, теперь ИХ штучки не проймут его.

Он подчеркнул имя Джанис.

У него был списочек.

Работая над записной книжкой, он мурлыкал сквозь маленькую дырку в пластмассовой маске:

Мое в том высшее призванье.

Кто мне обиды наносил,

Тот не избегнет наказанья —

Я не забыл и не простил.

Глава 13

У Джона Томса был списочек.

Рональд Трантон включил радиоприемник в машине. Раздался шум, похожий на диалог двух отбойных молотков. Кисси опять трогала его радиоприемник! И не подумала даже перевести настройку на какую–нибудь приличную станцию. Современная молодежь!

Они не признают порядка. Он не понимал свою дочь, у нее же все было! Она изменилась тогда, когда началось созревание. В десять лет она любила Баха, ее воспитывали на музыке Рахманинова, Стравинского, Дворжака. А теперь? «Шоколадные зайчики из ада», «Слепые пауки», «Горящая пластмасса»…

Он вертел ручку настройки, нашел музыку. Играла гитара, Манитас или Сеговия? Нет, это не Сеговия, но все равно неплохо. Лично он предпочитал фортепьяно. Его «ягуар» напрягал все силы, чтобы обогнать этих идиотов и поскорее выскочить на скоростную магистраль. На машинах гоняют, в основном, подростки. Хотя нет, вот перед ним маячит мужик с седой головой. Нет, идиотом можно быть в любом возрасте.

И то же самое в офисе! Дети, все проблемы от них. Бедный Фиш! Обычно у него все работает как часы, хотя сейчас нельзя говорить «как часы», в наше время нет ничего надежного, даже часы, и те ненадежны. Сейчас электроника, но нельзя же сказать «как электроника»! Не звучит.

Ладно, пусть этим занимается Фиш. Но, в то же время, заниматься этим должен не только Фиш. Трантон формально был самым главным в офисе «Пластикорпа» в городе Ридж Ривер. Фиш освобождал его от текучки, но главным все равно оставался он, Трантон.

Он расправил свои обремененные ответственностью плечи. Да, но все равно, шалуна надо остановить. Иногда «старик» (он думал, что именно так за глаза называют его подчиненные) обязан решительно вмешиваться. Рональд выпятил подбородок. Да, завтра он должен что–то предпринять.

Молодежь! С одной стороны – Томс. Неопрятный, вонючий Томс. С другой стороны – Драчун Браунли, задиристый, глупый, бесполезный. Эта парочка похожа на садиста и его жертву, они дополняли друг друга. Хорошо бы…

Дети! Если бы он мог выгнать одного или другого! Но этого нельзя было сделать. Отец Драчуна теоретически занимал равное с Трантоном положение. Он входил в комитет, ведавший ассигнованиями, я держал в руках денежный мешок. Здесь надо проявить мудрость. Никто не станет возражать, если Трантон уволит Томса. Хотя нет, с этим есть проблема. Томс подошел вплотную к решению проблемы закалки. Рональд подозревал, что под неряшливостью Томса прячется блестящий ум. Допустим, он выгоняет Томса, а тот вскоре делает открытие с этой своей мономолекулярной штукой. Будет плохо! Да, трудная задача, а завтра надо принимать решение. Если бы они признавали дисциплину, как это делал он. Он понимал бунтарство молодости, сам в молодости немного бунтовал. Вспомнить хотя бы фортепьяно. И он посмотрел на свои длинные пальцы, державшие руль. Все из–за них, его угораздило родиться с длинными пальцами.

– Божий дар, – говорила мать. Его стали обучать игре на фортепьяно сразу же после третьего дня рождения. Чертовщина! Он покраснел, вспомнив, как брыкался и орал. И это он называет бунтарством!

В детстве ему досталось. Сегодняшнюю молодежь тоже надо закаливать трудностями, они помогают понимать дисциплину. Целыми часами он играл гаммы под присмотром занудливых тетушек и насмешливых дядюшек. Он знает, что такое трудности! Иногда он завидовал мальчикам, у которых были некрасивые короткие пальцы. А потом средняя школа… Когда в нем проснулся интерес к прекрасному полу, кудрявые головки, которые раньше следили за его игрой, враз отвернулись и переключили внимание на грубых потных парней.

Самодисциплина Рональда закалилась в огне.

Он находил утешение в учебе. Когда начинали болеть пальцы, ему позволяли заниматься чтением. Да, ему приходилось несладко.

Зато были и награды, надо признаться в этом. Подарки, велосипеды, потом машины, стереотехника, лучшая одежда. Это все предназначалось студенту–отличнику и потенциальному мастеру игры на фортепьяно, которого ждало концертное будущее. Он никогда не задумывался, откуда все берется, он выражал желание – и нужное появлялось. Правильно, есть люди, занимающиеся низменными проблемами, такими как уборка мусора, стирка, стряпня, бухгалтерия. Слава богу, он не из их числа. Мать брала на себя все хлопоты, пока он не вырос. Потом мать ввела в его жизнь Синтию, поженила их, убедилась в том, что Синтия все умеет делать, и вежливо умерла.

Теперь Синтия занималась домом, на работе текучкой занимался Фиш. Рональду оставалось руководить научно–исследовательской работой и музицировать. Таково вознаграждение за самодисциплину.

А теперь эти Томс и Драчун хотят нарушить сложившийся порядок.

Трантон резко свернул на съезд с магистрали. На приборной доске замигала лампочка. Бензин, масло или что–то другое, надо напомнить Синтии.

Его покой был нарушен, но он знал, как восстановить душевное равновесие. Наружная дверь была приоткрыта. Рональд нахмурился, потом успокоился. Он повесил пальто на вешалку, его ждал «стейнвей». Рояль манил своим блеском, чистый белый корпус был полон золотых звуков. Клавиши ждали его мастерского прикосновения и жаждали служить ему.

Рональд сел к роялю, размял пальцы. На крышке было пятнышко, пришлось смахнуть его и вытереть крышку носовым платком. Но почему крышка не заперта? Дверь приоткрыта, крышка рояля не заперта – ох уж эта девчонка! Из–за таких человек не может насладиться порядком. Для начала надо сыграть что–нибудь такое, чтобы дать выход раздражению. Может быть, Григ? И его гибкие чувствительные пальцы нависли над клавиатурой.

Над всей клавиатурой была протянута тонкая нить, тугая, невидимая… Когда–то он завидовал детям с короткими неуклюжими пальцами, мечтал быть одним из них. Скоро эта мечта станет явью.

Глава 14

У Джона Томса был списочек.

Пол Фиш достал из второго ящика письменного стола толстый блокнот, верхний лист которого был исписан. «Прохладные пальцы утешают раненое сердце, Но жестокие ногти готовы вонзиться в него…» Он разорвал лист, скомкал и кинул в корзину для бумаг. Нет, не годится, кто–нибудь может заметить стихи. Его поэзия не предназначена для посторонних глаз. Может же человек иметь маленькую слабость? Неважно, что он бывший военный, офицер в отставке. Если у человека есть маленькая слабость, это никого не должно касаться.

После разрыва с Катрин он постоянно старается «сохранять лицо». Никто не должен ничего знать! Он ведь офицер и джентльмен, не так ли? Поэзия помогала ему, она исцеляла душу. Когда ему начинало казаться, что силы на исходе, он доверялся бумаге, избавлялся от всякой «мягкой» дряни. Это все равно, что самому вскрыть нарыв. Вполне допустимое действие, но окружающие могут истолковать его неверно. Он не мог поделиться душевными сомнениями с другими, это было исключено! Если поделиться с женщиной, испытывающей к тебе симпатию, то в самый неподходящий момент она напомнит о твоей слабости, когтями разорвет тебе сердце!

Таковы женщины. Они как гарпии выискивают самое чувствительное место у своей жертвы.

Именно так поступила ОНА.

Тогда он раскрыл душу, рыдая на ее мягкой груди после близости. Тогда он совершенно размяк… Он рассказал ей о своем унижении, о невыполнении подчиненными его приказа, хотя все происходило во время первого и последнего боя с участием лейтенанта Фиша. Его отец, полковник Фиш, тогда посоветовал ему не настаивать на наказании непослушных, доказал ему, что грубый сержант был прав, а он, лейтенант, не прав. Он рассказал ей, как по совету отца отказался от военной карьеры и перешел в сферу бизнеса, неважно какого, лишь бы не нести ответственности за жизнь подчиненных.

Она прижала его голову к груди, утешая. А сама прикидывала, когда выбрать подходящий момент… Долго ей ждать не пришлось. Начались придирки, капризы, неуважение к нему, непомерные запросы. Он старался быть податливым, соглашался, соглашался… Наконец однажды не выдержал и проявил характер. Тогда она выплеснула ему в лицо все, что он доверил ей. Его спокойствие, исключительное хладнокровие только подстегивали ее ярость. В конце концов, она накинулась на него, пыталась ударить, оцарапать ногтями.

Он не знал, что делать. Настоящая леди не должна ТАК вести себя! Отчаявшись, он толкнул ее на диван. Она упала, подняв кверху мягкую попу, юбка высоко задралась, потому что она отчаянно брыкалась. Ярость и желание закипели у него в груди, как смесь воды с концентрированной кислотой. Он навалился на нее и был готов задушить, но только отшлепал.

Борьба прекратилась, начались рыдания. Его ярость утихла, устыдившись и не зная, что сказать, он отпустил ее. Ее заплаканное лицо повернулось к нему; – Продолжай, Пол! Наконец–то ты хоть раз поступил как настоящий мужчина! Тогда они расстались. А сейчас он отчаянно сжимал в руке металлическую линейку. Надо думать, а не поддаваться эмоциям.

Пол Фиш взял ручку марки «ватерман» и аккуратно провел на девственно чистом листе вертикальную линию. Одну колонку он озаглавил «Джон Томс», другую – «Браунли–младший», подчеркнул оба заголовка.

Ему не хватало хорошего старшины, умеющего наводить порядок. Старшины, который бы орал на Томса и Браунли–младшего, заставляя их маршировать по плацу с полной выкладкой до тех пор, пока они не поймут самую суть.

Но здесь, к сожалению, не армия.

Он провел еще две вертикальных линии, колонок стало четыре. Под каждой фамилией он написал «за» и «против». Одного из них надо выгнать, и решать надо ему. К завтрашнему утру он должен подготовить решение для мистера Трантона. Рональд Трантон доверил это ему.

Минут десять он писал что–то, потом положил линейку по диагонали листа, разорвал его на два треугольных куска и выбросил их в корзину. Надо начать сначала, труднее всего определить «за» для каждого из двоих.

Он расчертил следующий лист, в колонке «за» для Томса поставил букву «икс». Икс означал неизвестное. Почему–то Трантон ценил Томса. Почему? Какую ценность мог представлять паршивый тип вроде Томса? Почему Трантон что–то видел в Томсе, а он, Фиш, этого не видел? Недисциплинированный, грязный, мелкий воришка. Какую он представлял ценность?

От икса становилось не по себе. Примерно такое чувство бывает в бою, когда кончается обойма. Ты знаешь, что есть другая обойма, надо только изловчиться и вставить ее. Ты сделаешь это быстро, но все равно на какой–то миг становишься безоружным. От этого в животе делается неуютно.

Пол задумчиво почесал в голове. Пожалуй, этим он привел волосы в беспорядок. Он достал из нижнего ящика стола коробку с серебряными щетками для волос, которые были с ним еще на военной службе.

– «Чешите в голове, – говаривал полковник, – чешите, чтобы красные кровяные тельца бегали, как надо!»

Фиш встал, поднес щетку к голове. В щетине что–то блеснуло, легкая вспышка фиолетового цвета. Фиш направился к зеркалу, на ходу расчесывая волосы. Щетина почему–то болезненно царапала кожу. Неужели спутались волосы? Он стал причесываться еще энергичнее. Ужасная боль!

Пол посмотрел на щетку. Почему на ней пучки волос, большие спутанные пучки? Кожа головы сильно болела. Он посмотрел в зеркало – комок волос и кожи, испачканных кровью, скатился по уху, из головы торчали свежесрезанные обломки розовых черепных костей. Фиш стал похож на икону Христа в терновом венце. Голова местами горела от боли, местами ничего не чувствовала. Он отшвырнул предательские щетки, брызги крови испачкали стену.

– Санитара сюда! – прохрипел Пол Фиш.

Глава 15

Дункан вспоминал, как он коснулся пальцами лица Джанис, как из ее рта пахло вином… Зазвонил телефон.

– Дункан? Говорит Пол. Пол Фиш. Ты можешь приехать сейчас? В офис Можешь приехать прямо сейчас?

– Кто говорит? – не сразу понял Дункан. – Какой Пол? Сколько сейчас времени? Что случилось?

– Нет времени на разговоры Чрезвычайное происшествие. Ты нужен немедленно. Нельзя разглашать. Секрет.

– В чем дело? Ты в порядке? Судя по голосу, ты ранен.

– Страшная боль. Ты мне нужен, Дункан. Оторви зад от кровати, бегом сюда! Понял?

– Уже еду! – ответил Дункан.

Он нажал кнопку срочного вызова машины по телефону, такси подойдет через пятнадцать – двадцать минут. Быстро одевшись, он сполоснул лицо, вернулся к телефону. Он помнил ее номер, нащупал наборный диск на аппарате, набрал нужные цифры.

– Джанис?

– Это ты, Дункан? – сонным, тягучим голосом спросила она.

– Джанис, приезжай в офис. Похоже, у нас происшествие. Бери такси, компания оплатит.

– А что… Конечно, еду. Что случилось?

– Пока не знаю. Но. Пол Фиш страшно напуган. Судя по голосу, он ранен. Не будем гадать, это должно остаться в секрете. Похоже, что–то серьезное. Раньше с Фишем такого не было. За мной пришло такси, я буду там раньше тебя. Оставлю входную дверь открытой. Ты иди в кабинет Фиша, там встретимся.

Дункан вышел из такси, поднялся по знакомым широким ступенькам главного входа, трость ему почти не была нужна. Он безошибочно вставил ключ в замок. Только внимательный наблюдатель мог заметить, что перед этим он слегка коснулся пальцем дверной ручки, чтобы определить место замочной скважины. В темноте он действовал более уверенно, чем зрячий.

Оставив дверь приоткрытой, он вошел в вестибюль. Где–то гудел электромотор. Дункан наклонил голову, прислушался. Лифт? Пол Фиш просил, чтобы приезд Дункана остался секретом. Будет лучше, если уборщики не встретят его. Должна же быть какая–то лестница?

Он вернулся к входной двери, пошел вдоль стены вестибюля, пальцем касаясь стены.

Ага, вот и ручка. Он нажал на дверь, вошел. Когда пружина закрывала за ним дверь, из лифта вышел человек в странной маске.

Под ногами чувствовался грубый, шершавый пол. Бетон? Камень? Кабинет Фиша на третьем этаже. Надо найти лестницу. Дункан поднял голову, легонько кашлянул. Судя по звуку, помещение было большим. Так, шаг, два… шесть шагов до противоположной стены. Он легонько постукал тростью, нашел лестницу, шаркая ногами по полу, подошел к первой ступеньке. Ступенька широкая, футов шесть. Почему широкая? Он предполагал, что найдет маленькую площадку и узкую лестницу. Непонятно, почему все такое широкое.

Носком ботинка он определил высоту ступеньки. Надо идти осторожно, чтобы не споткнуться. Не стоит падать. Перила железные, надо считать ступеньки. Одна, две… восемнадцать, опять площадка. Похоже, что этажи у них высокие, целых восемнадцать ступенек. В кабинетах этого не чувствовалось, может быть, там подвесные потолки? Иногда он почти забывал о своей слепоте. Сейчас он вспомнил детство. Тогда ему казалось, что он живет в мире, полном ловушек, ям, страшных зверей, которые молча караулят его в вечной темноте.

Он покачивал трость над полом, а левой рукой водил перед собой на уровне лица. Размер площадки – десять, нет, двенадцать футов. Неважно, ему не придется возвращаться этой дорогой. Так, следующий лестничный марш, он идет параллельно первому, только с другой стороны. Запомни последовательность, дурья голова. На лестнице было прохладно, но его лоб вспотел, ладони стали влажными. Считаем ступеньки. Пятнадцать, шестнадцать… На семнадцатой ступеньке было засохшее коричневое пятно. Даже зрячий не заметил бы его в тусклом красном свете аварийного освещения.

Площадка, лестничный марш, снова площадка. Трость покачивалась. Неожиданно ее вес уменьшился, руке стало непривычно. Раздался звук, как будто кусок дерева упал на каменный пол, покатился. Тишина.

Дункан замер. Что произошло с тростью? Волосы на затылке взмокли, между лопатками потекла струйка пота. Дрожащими пальцами он ощупал трость. Она стала короче! В руке остался кусок длиной в восемнадцать дюймов!

Надо вернуться, Дункан! Вернуться, пока еще не поздно!

Он повернулся. На одной штанине появился разрез. Разрез раскрылся, как рот у идиота. Каблуком он наступил на отрезанный кусок трости, поскользнулся, носок ботинка зацепился за разрезанную штанину. Дункан закачался, но удержался на ногах.

В какую сторону вверх? А где низ? Что разрезало трость, превратив ее в бесполезную короткую палку? Откуда взялось это острое лезвие?

Он стоял, нюхая воздух, пробуя его на язык, напрягая слух, пока не заболело в ушах. Здесь была какая–то ловушка, но он не знал, где она, потерял направление, не мог даже вернуться. Ему казалось, что внутри его собирается страх, как пузырится газ в сухом шампанском.

– Помогите, – крикнул Дункан.

Колени его подогнулись, он покачнулся, согнул колени, сел на пол. Прижав к телу руки, он остатком трости очертил вокруг себя окружность. Ничего! Он обхватил колени, начал покачиваться. При каждом его движении на рукаве пиджака, у самого плеча, появлялся новый разрез.

Джанис постучала в дверь, быстро вошла в кабинет Фиша. Ведь надо было спешить, не так ли?

– Дункан? Мистер Хелм?

– …не видно уже два дня, его машина стоит здесь. Не знаю, возможно. Ладно, о другом случае… случаях… Происшествие со мной. Да, Томс. Да, сэр. Слушаюсь, сэр. Рейс? Вы правы, сэр. Да, мистер Браунли. До свидания.

Это был голос Пола Фиша, но какой–то странный. Его голова, склонившаяся над телефоном, была в каком–то тюрбане с пятнами красного, розового и белого цвета. Он поднял голову.

– Это вы, мисс Колман?

На голове совсем не тюрбан, а полотенце, вернее, несколько штук. Красное – это кровь, свежие струйки крови текли по лицу из–под тюрбана, пятна на полотенцах расплывались. Лицо Фиша, испачканное засохшей кровью, приняло пепельный оттенок. Одна стена забрызгана кровью, на ковре лежат две щетки для волос, щетиной вверх. Щетки забиты пучками волос.

– Мисс Колман?

– Что случилось? Что с вами?

– Где Хелм? Я вызвал его.

– Вам нужен врач!

– Где Хелм?

– Он здесь. Где именно? Он сказал, что встретит меня здесь, какое–то происшествие. Где он?

– Это я вас спрашиваю – где Дункан Хелм?

– Я… Я… – Джанис кусала пальцы. – Вам нужен врач.

Фиш обмяк в кресле.

– Найдите Хелма. И быстрее.

– Да, но…