Помоги проекту - поделись книгой:
Следующий день по прибытии нашем в Ставангер был объявлен муниципалитетом «днем Красина». Город украсился флагами, тысячи ставангерцев сплошной вереницей потянулись на «Красина». Но это не помешало нам встать в док, откуда пенистыми каскадами отливалась вода. Огражденный целой сетью упоров, «Красин» возникал из воды ржавыми ободранными боками своего корпуса.
Ставангер мне понравился лучше всех остальных норвежских городов, которые мне довелось видеть.
Особенно интересны в Ставангере окрестности, в которых живет значительная часть населения. За хребтом, разделяющим Ставангерфиорд на две отдельных бухты, по лесистому зеленому склону рассыпались белые коттеджи, утопающие в садах. Многие сотни белоснежных, как чайки, яхт распластались по бухте.
Мелкая рыба в этом году обошла фиорды Норвегии из-за холодной погоды. Улов не удался. Суда приходили пустыми. Консервные фабрики сократили производство почти в пять раз. Над консервной промышленностью Ставангера навис кризис. Рабочие заняты лишь два часа в день.
Шершавый пузатый буро-красный корпус «Красина» заполнил док Розенберга[7]). Из сотен заклепок, как из дырявой кастрюли, текут струйки воды. Десятки пневматических молотков наполняют док звоном и гулом. Удары тяжелой кувалды по огромным ключам сворачивают гайки, крепящие жалкий огрызок бывшей лопасти «Красина». Под светло-голубым пламенем кислородной горелки красной струйкой льется металл разрезаемого ограничителя руля. Полным ходом идут работы по залечиванию красинских ран. Синяя прозодежда норвежских рабочих мелькает на высоких лестницах, обступивших «Красина», и седой инженер «обнюхивает» со всех сторон его корпус.
Однако мне не суждено пробыть до конца при процессе залечивания красинских ран.
Тихим ставангерским вечером, простившись с крАсинцами, перехожу я на маленький катер, который доставляет меня на борт норвежского парохода, идущего в Берген. С грустью гляжу я на желтеющие в сумерках высокие трубы «Красина». И хочется думать, что путеводные красные звезды, ярко горящие в лучах заходящего солнца на этих неуклюжих трубах, так же удачно поведут «Красина» снова на север в поисках за Амундсеном, как водили его в течение двух месяцев среди предательских льдов, доведя до успеха, создавшего ему мировую славу…
ШУТКА ЗЛОГО ДУХА ЛОН-ГАТА
Автором настоящего рассказа, присланного на литконкурс «Всемирного Следопыта» 1928 г. под девизом «Норд», оказался Борис Платонович Юркевич (из Златоуста). Рассказ получил II премию — 400 руб.
Ямру Мамаев, председатель Тазовского туземного совета, подъехал к одинокому чуму, стоявшему на берегу реки Выдр, верхнем притоке Пура. Привязав свою упряжку к лиственнице, он подошел к чуму, вокруг которого бродило и лежало несколько сот оленей. Около чума Ямру встретил горбуна, пастуха оленей, по имени Поду.
— Что случилось? — спросил Ямру. — Почему олени среди дня около чума бродят? Разве мало стало места в лесу? Или волки подкрались близко?
Тоскливо взглянул на Ямру горбун:
— Нет, не волки испугали меня и оленей. Что могут сделать волки в Лебяжий месяц, когда солнце и днем и ночью стережет оленье стадо? Недавно сдох от чумы намнуку Вок[8])…
На другой день была редкая на дальнем севере погода. Солнце пекло совсем по-южному. Тучи комаров со злобным писком носились в напоенном лесными запахами воздухе.
Разложив в оленьем загоне[9]) несколько костров, Ямру и Поду стали созывать оленей. Сначала на их крики прибежало лишь несколько бродивших поблизости оленей. Постепенно поток оленей все увеличивался, и вскоре сильно дымившиеся от сырого мха костры были окружены несколькими сотнями оленей.
Обойдя костры, горбун увидел, что олени пришли не все. И снова Ямру и Поду стали протяжными криками созывать оленей, но безуспешно. Остальные олени словно рогами за деревья в лесу зацепились… И, затаив в сердце страшную догадку, Ямру с горбуном пошли на поиски.
Догадка оказалась правильной. Невдалеке от костров они наткнулись на первые, разбухшие от жары, трупы павших от чумы оленей. И чем дальше они уходили в глубь отгороженного леса, тем больше встречали трупов оленей со сведенными судорогой ногами, над которыми мухи кружились в веселом хороводе.
При вести о падеже оленей горько заплакала старая Атра — мать горбуна Поду, нарушив древний закон предков, повелевающий смеяться при виде злых шуток Лон-Гата[10]). Не смогла сдержать слез и всегда веселая Кеми, жена Поду.
В тот же день Ямру и Поду покинули стойбище на реке Выдр, но и это не остановило падеж. Чуме, видно, понравились сытые крутобокие питомцы Поду. С каждым днем все чаще останавливались и бессильно ложились на землю олени, чтобы больше уже не вставать. Ямру и Поду прекрасно сознавали, что все их попытки спасти стадо тщетны, и лишь в силу присущей людям всех племен надежды на чудо продолжали гнать оленей вдоль Пура к становищу Гагары. Однако на восьмой день по уходе с реки Выдр пали последние олени; люди пересели в каяк и начали спускаться по течению Пура.
В становище Гагары Ямру и Поду приехали днем. Все мужчины были на ловле рыбы, и в юртах находились одни женщины и дети. Но и без мужчин жизнь в становище кипела, как рыбий жир в котле над костром. Часть подростков ловила арканом вместо оленей голодных собак, бродивших по берегу в поисках рыбных остатков. Другие с самодельным луком охотились за куликами, которые стайками бегали среди кочек прибрежного болотца. Третьи учились плавать в вертких обласах[11]) недалеко от берега. Маленькие пян-хазово играя готовились стать, по примеру отцов, оленеводами, охотниками и рыбаками.
За рядами лежавших на берегу старых каяков и обласов начинались бревенчатые, с берестяными крышами юрты становища. На земле около юрт сидели женщины и девушки и чистили на круглых цыновках из осоки пойманную мужчинами утром рыбу. Они ловко вспарывали жирным моксунам и нельмам животы, вырывали внутренности и, очистив от чешуи, развешивали рыб на шесты. Около женщин, готовивших на зиму вкусный янтарный юрок[12]), сидели маленькие дети с перемазанным рыбьей кровью лицом и с наслаждением сосали полученный от матери рыбий хвост.
Взяв в становище облас, Ямру и Поду поплыли по Пуру к отмели Нельмы, на которой промышляли рыбу мужчины. В тот день ловля рыбы была удачна, и, подъезжая к мысу, за которым была расположена отмель Нельмы, они услышали радостные крики вытаскивавших рыбу самоедов.
Приезд оленьего пастуха в необычное время взволновал самоедов, и облас прибывших был мгновенно окружен рыбаками.
— Эй, Поду!.. Сын Ядоби!.. Олений отец!.. — раздались со всех сторон крики. — Что случилось?.. Почему ты приехал летом?.. Где наши олени?..
Поду встал в обласе и оперся на весло, отчего его горб стал еще заметнее. Поду молчал, и рыбаки испытующе следили за его нервным, как у всех горбунов, лицом, стараясь по выражению его угадать, что случилось. Лицо Поду было сурово и не предвещало ничего хорошего.
И рыбаки снова стали наперебой задавать вопросы. Горбун резко выпрямился, и весло, на которое он опирался, упало в воду и поплыло по Пуру.
— Пян-хазово! — клокочущим от волнения голосом начал он. — Вы ждете вести о ваших оленях. Вы хотите узнать, почему я приехал вместо осени летом.
У вас, жители становища Гагары, нет больше оленей! Ваших оленей в Лебяжий месяц на реке Выдр пожрала чума…
И в звенящей, наступившей после слов горбуна, тишине стало слышно, как плещется о борта обласов равнодушный к горю лесных людей Пур…
Вечером, по возвращении с рыбной ловли, все мужчины становища собрались в чуме шамана Ного, стоявшем на островке посреди Пура. Обведя тяжелым немигающим взглядом светло-желтых глаз сидевших и лежавших на оленьих шкурах вдоль стен чума людей, Ного медленно начал:
— Пян-хазово, на реке Выдр чума пожрала ваших оленей. Надо принести жертву нуму[13]). Надо просить нума, чтобы подольше в Пуре остался вонзь[14]), а в наших лесах — начавшая уходить на солнцезакат белка.
Предложение Ного принести жертву было встречено всеобщим молчанием, и молчание это было нарушено Ямру, человеком с Гыда-ямы:
— Жители становища! — обратился он к самоедам, выйдя на середину чума. — Еще не высохли шкуры оленей, принесенных в жертву богам в прошлый раз, как Ного уговаривает вас совершить новую жертву. Скоро вонзь уйдет обратно в океан. Скоро уйдет на солнцезакат, покидающая каждые четыре года леса Пура, белка. Скоро в становище Гагары придет голод. Скоро замерзнет Пур, — земля покроется снегом. Что будете делать вы зимой без оленей и рыбы? Что будут есть ваши голодные дети?.. Что же делаете вы, чтобы спастись от голода? Вы хотите просить помощи у вытесанных вами самими из пней кедров и лиственниц сядаев[15]). Вы боитесь обессиливающих глаз шамана. Вы не мужчины, вы хуже детей, боящихся старой, беззубой собаки! Не жертвы приносить надо. А надо, пока еще не поздно, пока жидки воды Пура, ехать в большое становище — Обдорск, в советы, надо сказать русским, что голод будет зимой в лесах Пура. Надо просить у советов помощи!
Речь Ямру была прервана взбешенным его резкими нападками Ного.
— Га! — резко начал он. — Вы слышите, как хулит ваших богов русский ублюдок с Гыда-ямы! Как позорит он тадибея[16])! И вы все молчите, и никто из вас не делает и попытки выступить против пришельца! Кто знает, — повысил он голос, — быть может, и не Атра, старая мать горбуна Поду, нарушившая своим плачем при вести о падеже скота древний закон предков, навлекла на племя гнев злого духа Лон-Гата. И, может быть, Лон-Гат рассердился на нас не за то, что старая Атра не смеялась, когда ей хотелось плакать невидящими глазами. Быть может, Лон-Гат на нас сердится за то, что в стране пян-хазово живет человек с Гыда-ямы, хулящий богов… Жертвоприношение должно быть совершено! Разве жители становища забыли про Вульпу, который не пожелал устроить тризну на могиле отца и погиб бесславной смертью на заячьей тропе от стрелы своего самострела?..
При упоминании о судьбе Вульпы самоеды невольно вздрогнули. Ного сверлил их своими обессиливающими глазами, и они друг за другом стали высказываться за необходимость жертвоприношения.
Однажды в полночь, когда не заходящее ни днем, ни ночью в Лебяжий месяц солнце коснулось верхушек кедров за Пуром и вновь начало свой путь на восток, огонь охватил груду сухих лиственниц на берегу островка.
— Ы-ы-ы-ы-ы! — приветствовали радостным воем лесные люди появление животворящего огня. — Ы-ы-ы!..
Обрадованный приветливой встречей огонь, раздуваемый порывистым ветром, с яростью грыз стволы лиственниц. Тяжелые лиловые тучи закрыли полуночное солнце. С бившегося беспокойно о берег островка Пура поднималось густое молочное марево. В мареве лесным людям чудились злые духи, и они ближе жались к пламени костра. Обуянный жаждой уничтожения, огонь свирепо бросался на искавших у него защиты людей и привязанных к жертвенному столбу оленей.
И люди и олени испуганно шарахались от огня в ночную жуть. И во время одного из таких нападений огня Ного с жалобным криком смертельно раненой гагары кинулся с бубном в руках ему навстречу. Пламя лизало украшенную амулетами одежду шамана, космы его растрепавшихся от бешеного танца волос. Но ритм танца был настолько стремителен, что огонь не причинял беснующемуся шаману никакого вреда. Дико вскрикивая в экстазе, Ного кружился в стелющемся пр земле пламени костра, и бубен зычно стонал в его руках. Очарованные смелой пляской шамана, пян-хазово начали дружно вскрикивать в такт танцу.
— А! А! А!.. — гортанно вопили они. Один за другим самоеды начали кружиться вокруг костра, как и Ного, потеряв всякий страх.
Ветер между тем менялся, и пламя костра стало загибаться в другую сторону. Но плясавшим вокруг костра импровизированный танец жителям становища казалось, что это приказал огню сделать потрясавший бубном тадибей.
И когда пламя переметнулось на другую сторону костра, они торжественно завыли.
Продолжая свою дикую пляску, Ного с каждым кругом стал приближаться к дрожавшим в предчувствии неизбежной смерти оленям.
Когда седьмой круг был завершон, Ного поклонился животным в ноги и поцеловал каждого оленя в морду. И, следуя примеру тадибея, пян-хазово кружились вереницей вокруг жертвенных оленей, кланялись им в ноги и целовали в испуганные морды.
Когда все кончили целовать оленей, Ного с помощью Леру — старейшего в становище — стал затягивать на шее оленей ременный аркан.
Олени судорожно бились, поводя вылезавшими из орбит глазами; с их прокушенных розовых языков текла густая красная кровь… Однако Ного и Леру были неумолимы; их не трогал предсмертный крик задыхавшихся жертв. И задушенные олени друг за другом падали к подножью деревянных, с мрачными лицами сядаев.
Когда все олени были задушены, Ного вырезал у них сердца и положил около сядаев на шкуры песцов. Лесные люди стали жадно есть дымящееся мясо, пить горячую кровь и угощать мясом и кровью полуистлевших деревянных богов…
Несмотря на жертвоприношение, чума продолжала свирепствовать. Спустя некоторое время в становище пришли вести о падеже оленей у оленевода Сайты, кочевавшего недалеко от реки Выдр. Потом поползли зловещие слухи о падеже оленей на Беличьей реке, тундре Хоттовы и озерах Солнце-рыбы.
С каждым днем все больше приходило в становище волнующих слухов о быстро разраставшейся жадности чумы. Падеж оленей шел вдоль берегов Пура, и напрасно оленьи пастухи и оленеводы старались спасти стада, угоняя их дальше в безлесные тундры. Везде настигала оленей разъярившаяся чума…
И в середине Хорай-иры, Лебяжьего месяца, в становище Гагары собралось около двух десятков семейств оленеводов, у которых чума пожрала всех оленей. Исполняя священный закон гостеприимства, жители становища безуспешно старались прокормить пришельцев. Сетей и гимог[17]) в становище было в обрез. Пришлось плести из ивовых прутьев новые гимги и из ивовой коры, за неимением мережи, — сети. Вторично было совершено жертвоприношение, но все было напрасно.
Белка перекочевала из лесов к реке Тром-югнау. Уходил обратно в океан вонзь. Все меньше сырков и максунов попадало в гимги и сети. Все чаще приезжали с рыбной ловли мужчины с добычей, не закрывавшей даже дна обласа. Все ближе к становищу Гагары подкрадывался верный спутник чумы — голод…
Ямру решил не дожидаться встречи с голодом и в конце Лебяжьего месяца покинул становище Гагары, уехав в обдорский совет за помощью.
Близилась зима. Все дольше не расходились по утрам густые туманы. Начало заходить по вечерам долго не заходившее солнце. К этому времени Ямру снова поднялся в верховья Пура и после многих дней пути достиг истоков Надыма, впадающего в Обскую губу.
Накануне дня, когда он должен был пуститься в плавание по Обской губе на сделанном им из кедра обласе, Ямру остановился на низменном песчаном островке в устье Надыма. Вечером, жаря на углях костра застреленного лебедя, по цвету солнечного заката он узнал, что будет шторм.
Однако до «материка»[18]) было далеко, и Ямру решил рискнуть переночевать на островке. За свой опрометчивый поступок он был жестоко наказан. Ночью его разбудили рев свирепого норд-оста и грохот волн, бившихся совсем недалеко от опрокинутого вверх дном обласа, под которым он спал.
Ямру вылез из-под обласа. Сильным порывом ветра его сбило с ног. Кругом в густой, непроглядной тьме хищно выли волны, затоплявшие жалкий кусок земли, оставшийся от островка. И от торжествующего рева ветра, и волн, и от тьмы.
Ямру вдруг всем существом остро ощутил жуткую близость смерти. Но, пересилив зарождавшийся в сердце страх, он стал готовиться к борьбе за жизнь.
Когда нагоняемая ветром вода затопила островок, Ямру смело сел в облас. Весело заплясало суденышко по катившимся вперегонки на юго-запад валам. Норд-ост кидал в лицо Ямру горстями белую пену. Облас вскоре вынесло из устья Надыма в Обскую губу. Там волны были еще выше, и Ямру с ужасом почувствовал, как быстро исчезают его силы в неравной борьбе.
Несколько раз Ямру приходила в голову соблазнительная мысль бросить весло и отдаться на волю волн. Но каждый раз, когда он хотел привести эту мысль в исполнение, жажда жизни вспыхивала в нем, и он с новой силой принимался бороться с нападавшими на облас волнами.
Рассвет застал Ямру километрах в тридцати от берегов полуострова Ямала[19]). Однако вступить на родину «каменных» самоедов, носящую гордое имя Конца Земли, Ямру не пришлось.
Когда оранжевая полоска на востоке превратилась в алое, словно выкупавшееся в горячей оленьей крови, солнце, Ямру увидал на севере стройный силуэт шхуны, шедшей в Обдорск из Таза. В рубке шхуны одетый в клеенчатый плащ рулевой, старый украинец, устало вертел колесо. Рулевому до смерти хотелось спать, и, досадуя, что ему придется пробыть в рубке еще несколько часов до ближайшего становища, он бормотал себе под нос всевозможные ругательства.
Поток ругани стих лишь тогда, когда сквозь всплеск волн и ритмичный стук пароходной машины до ушей рулевого донесся человеческий крик. Опустив переднее окно рубки, рулевой стал вглядываться в бушевавшие волны.
— Ах, бисов сын, проклятая дытына! — снова полилась после минутного затишья ругань, когда он разглядел среди волн облас с сидевшим в нем человеком. — Ах, батьке его сто чертив в пузо!..
Поделиться книгой: