Код бестселлера

Другие романы этого вида: «Парижская жена»[100] Полы Маклейн, «Противостояние»[101] Стивена Кинга, «Время прощаться»[102] Джоди Пиколт и «Забытый сад»[103] Кейт Мортон.

Рис. 11. Сюжет пятого вида

Рис. 12. Сюжет шестого вида

Графики сюжетов пятого и шестого видов (рис. 11 и 12) также являются зеркальным отражением друг друга. В обоих есть перелом примерно в середине, поэтому для них характерен двойной провал (W-образный график) или двойной пик (М-образный график). К пятому виду относятся такие романы, как «Дневник памяти»[104] и «Последняя песня»[105] Николаса Спаркса, «Дорога»[106] Кормака Маккарти, «Надейся умереть» Джеймса Паттерсона и «Французская сюита»[107] Ирен Немировски. Этот вид близок к тому виду сюжета, который Букер называл «путешествие и возвращение». Для Букера это история персонажа, который вынужден погрузиться совершенно в иной, чуждый ему мир, понять его очарование, пережить резкие изменения к худшему, а затем – счастливую развязку и возвращение к своей нормальной жизни. Букер приводит в качестве примера множество историй, в которых герой физически оказывается в странном, неизвестном мире, – например «Алиса в Стране чудес»[108] и «Путешествия Гулливера»[109]. Впрочем, путешествие может быть также эмоциональным или умственным. Каждый из главных героев «Дневника памяти», влюбленных, оказывается лицом к лицу с миром воспоминаний другого, с чужим богатством или бедностью. И оба попадают в неизведанный мир, когда Элли теряет рассудок и забывает большую часть их общей истории. Сюжет этого вида часто выбирают для любовного романа; в таком случае первый пик – это любовная сцена в середине книги, а затем герои в силу каких-то обстоятельств расстаются и к концу воссоединяются.

Сюжет шестого вида (рис. 12) – это история Поиска. Это книга о том, как ищут и находят, осваивают неизведанные земли, сражаются с чудовищами – в буквальном или переносном смысле, – переживают неожиданные приключения, крушение надежд, и наконец поиск в том или ином смысле завершается. Вот некоторые романы, отнесенные нашей компьютерной программой к этой группе: «Поправки»[110] Джонатана Франзена, «Сатанинские стихи»[111] Салмана Рушди, «Улица светлячков»[112] Кристин Ханны, «Телефонный звонок с небес» Митча Элбома и «Любить того, кто рядом» Эмили Гиффин.

Рис. 13. Сюжет седьмого вида

Сюжет последнего вида, седьмого (рис. 13), не имеет инвертированной пары. Курт Воннегут называет его «историей человека в яме»[113], а Букер – «победой над чудовищем». В нем часто фигурируют главный герой и главный злодей, а также некая опасность для человека или народа, которую следует устранить. Угрозой может быть дракон или эпидемия, ситуация или система, но главный герой вынужден принять вызов, а затем переломить ситуацию в свою пользу. К романам с сюжетом этого вида относятся «Однажды на берегу океана»[114] Криса Клива, «Девушка из Бостона»[115] Аниты Диамант, «Вердикт» («Сбежавшее жюри»)[116] Джона Гришэма, «Серебристый луч надежды»[117] Мэттью Квика и «Хуже, чем мертвый»[118] Шарлин Харрис.

Учитывая, что все остальные виды сюжетов сгруппированы попарно, мы задумались о том, что получится, если инвертировать график сюжета седьмого вида – и получить потенциальный восьмой вид сюжета, в котором сначала все плохо, потом становится немного лучше, а заканчивается опять очень плохо. Наш компьютер не вывел такой модели – «человек на горе», которая была бы парной к «человеку в яме». Ни у одного бестселлера ни в каком жанре не было такого сюжета. Но мы решили, что это естественно: кто стал бы читать такой роман?

Мы уже сказали, что существуют бестселлеры с сюжетами всех семи видов. Это правда, но в то же время мы обнаружили, что во всем нашем корпусе текстов лишь у немногих сюжет по виду близок к «Пятидесяти оттенкам». Список книг, наиболее похожих на этот роман, приведен в конце главы, но вот вам имена нескольких авторов оттуда: Стивен Кинг, Джеки Коллинз, Дэн Браун, Сильвия Дэй, Даниэла Стил, Ли Чайлд, Джеймс Паттерсон. Их книги расходятся миллионными тиражами.

Одинокие звезды

За последние два десятка лет две книги для взрослых имели бешеный успех (когда мы говорим «книги для взрослых», мы на самом деле хотим сказать «не “Гарри Поттер”»): «Пятьдесят оттенков серого» Э. Л. Джеймс и «Код да Винчи» Дэна Брауна. «Код да Винчи» – единственный в нашей коллекции бестселлеров роман, практически совпадающий по ритму с «Пятьюдесятью оттенками» (хотя из двадцати пяти романов Дэна Брауна только «Инферно» обладает трехчастной композицией, близкой к композиции «Оттенков»). Если наложить графики двух романов друг на друга, результат впечатляет. Он наводит на мысль о том, что можно вывести какие-то закономерности и опровергнуть расхожее мнение о случайности успеха обоих романов.

Рис. 14. «Код да Винчи» и «Пятьдесят оттенков серого»

Посмотрите: сюжетные кривые двух совершенно разных книг почти в точности (если не считать самого конца) повторяют друг друга (рис. 14). С первого взгляда кажется, что у них нет ничего общего: разные авторы, разные жанры, разные темы и стили. Но оба автора нашли путь к сердцу читателя и сумели увлечь его так, как мало кому из писателей удавалось. В нашем корпусе текстов найдутся книги с подобным ритмичным биением, но у «Пятидесяти оттенков» и «Кода да Винчи» самый регулярный ритм из всех. Расстояния между соседними пиками примерно одинаковы, между соседними провалами – также; расстояния от каждого пика до ближайшего провала тоже приблизительно равны. Это значит, что писатели очень чутко уловили тот ритм, к которому наиболее чувствительны читатели (а в данном случае речь идет о читателях всего мира) – и который заставляет лихорадочно переворачивать страницы. Обеим книгам свойственна симметрия, что весьма необычно; различаются они только тем, что «Пятьдесят оттенков», будучи первой книгой трилогии, а не самостоятельным романом, кончаются в низкой точке, заставляя читателя с нетерпением ждать выхода второй части. В обоих романах действия героев в высших и низших точках сюжета почти всегда физические – они выражаются в движении, и читатель откликается на них всем нутром. Герои тяжело дышат – и читатели тоже. В книге Джеймс высшие точки всегда связаны с сексом; у Брауна – это моменты, когда герои переводят дух между очередной погоней за кем-то и очередной необходимостью спасаться (см. рис. 15).

Рис. 15

Что такое этот ритм – случайная удача или плод обдуманной стратегии? Ответ знают лишь сами авторы. Но, кажется, эти графики позволяют решить одну из важнейших загадок литературы: увидев подобную кривую, мы будем точно знать, что в рукопись стоит вложить деньги!

Так как же это делается? Как взять нечто нематериальное – эмоциональный отклик и физиологическую реакцию читателя – и воплотить на странице, черным по белому? Выразить эмоциональные взлеты и падения героев в виде графика нам помогло то, что специалисты по обработке естественного языка называют анализом тональности[119]. Его обычно применяют для обработки рецензий на фильмы и отзывов о товарах, но мы обнаружили, что те же инструменты и методы годятся и для анализа повествования. Основная идея такова: компьютер читает книгу от начала до конца, обращая особое внимание на слова, описывающие негативные и позитивные чувства героев. Возьмем простую сцену из «Кода да Винчи». Софи с нежностью вспоминает, как разгадывала свой первый шифр – на арке, которую показал ей дед, когда в детстве привозил ее в Рослинскую часовню:

Дед… подвел ее к высокой сводчатой арке, которую показывал чуть раньше.

Софи плюхнулась на каменный пол, улеглась на спину и начала разглядывать удивительные рисунки над головой.

– Да я запросто разгадаю этот код! Ты и вернуться не успеешь!

– Тогда поспеши. – Дед наклонился, поцеловал ее в лоб и направился к ближайшей боковой двери. – Я выйду только на минутку. Дверь оставлю открытой. Если что понадобится, позови. – С этими словами он вышел в мягкий вечерний свет[120].

Это лишь одна из многих похожих интерлюдий в лихорадочно скачущем повествовании. В таких интерлюдиях Браун приостанавливает действие и рассказывает предысторию героев. Наш компьютер распознает подобные моменты как передышки – позитивные паузы в стремительном беге событий. Воспоминания Софи – добрые; эта сцена показывает нам нечто личное, мягкое, позволяющее немного помедлить и задуматься посреди сюжета, наполненного активным действием. В этой сцене мы чувствуем человеческую теплоту.

Относительно благополучные детские воспоминания Софи контрастируют с памятью Сайласа о его собственном детстве:

И тем не менее душу его терзали воспоминания. «Отпусти свою ненависть, – приказал себе Сайлас. – Оставь должникам своим». Глядя на каменные башни Сен-Сюльпис, Сайлас пытался побороть знакомую тягу… силу, что всякий раз увлекала его мыслями в прошлое, снова заточая в тюрьму, стенами которой в молодости ограничивался весь его мир. Эта память всегда обрушивалась бурей на все чувства сразу… вонь гнилой капусты, смрад смерти, человеческой мочи и фекалий. Вопли безнадежного отчаяния, заглушаемые воем ветра над Пиренеями, и тихие рыдания всеми забытых людей[121].

Разница в чувствах двух героев, предающихся воспоминаниям, очевидна. Так же очевидна она и для компьютера.

В ходе повествования эти моменты позитивных и негативных эмоций то накапливаются, то рассеиваются. Это увлекательно и динамично – так что читатели каждого романа будто совершают уникальное путешествие по мере того, как автор своей волей проводит их через периоды конфликта и разрешения, необходимые для того, чтобы события развивались во времени. На макрошкале эти накопленные моменты становятся чем-то вроде знаков препинания на нарративной линии романа. А самые низкие и самые высокие точки эмоционального напряжения, обнаруженные компьютером, соответствуют самым важным сценам, в которых происходят повороты сюжета. На основе этих данных компьютер рисует график романа – в более мелком (микро) или более крупном (макро) масштабе.

Под конец главы заметим: исследования тысяч книг демонстрируют нам, что в бестселлерах могут встречаться любые из основных трехчастных видов сюжета. Не обязательно у истории о «человеке в яме» будет больше шансов на успех, чем у истории об «очередной Золушке». И хотя макроуровень большого значения не имеет, то, как автор организует ритм повествования от сцены к сцене, – чрезвычайно важно. Тот танец, в котором каждое движение – на вес золота, требует ровного, четкого и размеренного ритма.

Списки: сюжет

Десять романов, чья макроформа наиболее близка к «Пятидесяти оттенкам серого»

1. «Инферно», Дэн Браун (Inferno, Dan Brown)

2. «Смертельное слово», Ли Чайлд (Killing Floor, Lee Child)

3. «Лаки», Джеки Коллинз (Lucky, Jackie Collins)

4. «Пылающая комната», Майкл Коннелли (The Burning Room, Michael Connelly)

5. «Сплетенная с тобой», Сильвия Дэй (Entwined with You, Sylvia Day)

6. «Сфера», Дэйв Эггерс (The Circle, Dave Eggers)

7. «Зов кукушки», Роберт Гэлбрейт (The Cuckoo’s Calling, Robert Galbraith)

8. «Искусство поля», Чед Харбах (The Art of Fielding, Chad Harbach)

9. «Куджо», Стивен Кинг (Cujo, Stephen King)

10. «Время прощаться», Джоди Пиколт (Leaving Time, Jodi Picoult)

Десять романов с наиболее удачным ритмом (за исключением «Пятидесяти оттенков серого» и «Кода да Винчи»)

1. «Игры патриотов», Том Клэнси (Patriot Games, Tom Clancy)

2. «Зубы тигра», Том Клэнси (The Teeth of the Tiger, Tom Clancy)

3. «Проект “Рози”», Грэм Симсион (The Rosie Project, Graeme Simsion)

4. «Я покорю Манхэттен», Джудит Кранц (I’ll Take Manhattan, Judith Krantz)

5. «Игра престолов», Джордж Р.Р. Мартин (A Game of Thrones, George R. R. Martin)

6. «Алекс Кросс, беги», Джеймс Паттерсон (Alex Cross, Run, James Patterson)

7. «Воскресенья у Тиффани», Джеймс Паттерсон (Sundays at Tiffany’s, James Patterson)

8. «Полярная звезда», Мартин Круз Смит (Polar Star, Martin Cruz Smith)

9. «Дорогой Джон», Николас Спаркс (Dear John, Nicholas Sparks)

10. «Костры амбиций», Том Вулф (The Bonfire of the Vanities, Tom Wolfe)

4. Дебютанты, или Почему важна каждая запятая

В начале июля 2013 года одному американскому ученому неожиданно позвонили с другой стороны Атлантики. Незнакомец на том конце провода попросил помощи в разгадывании загадки. Ученый был выбран за особое умение – находить скрытые закономерности, поправляя ошибки историков. Через неделю он оказался в центре внимания мировой прессы, его имя склоняли в международных новостях.

Это звучит как завязка очередного романа Дэна Брауна, верная заявка на стомиллионный тираж. Однако в этом случае ученого звали не Роберт Лэнгдон, а Патрик Джуола; исследователь не символов, а стиля, и исследовать предстояло не историю католической церкви, а книги Дж. К. Роулинг. Репортер газеты Sunday Times попросил Джуолу, преподавателя компьютерных наук и специалиста по установлению авторства с помощью компьютера, проанализировать новый роман. Он назывался «Зов кукушки» и принадлежал перу некоего Роберта Гэлбрейта. Автор-дебютант, по-видимому, решил написать детектив по материалам своей многолетней службы в Королевской военной полиции. Но репортеру дали наводку – намекнули, что никакого Гэлбрейта на самом деле не существует, а книга написана создательницей «Гарри Поттера». Правда ли это? Джуола взялся за дело. Через полчаса компьютер выдал ему данные, позволяющие заключить, что анонимный информатор был прав. Мог ли Джуола доказать, что автор – Роулинг? Нет, но готов был держать пари, что это так. 13 июля Дж. К. Роулинг хотя и неохотно, но все же созналась, что автор – в самом деле она.

Роулинг заявила, что выпустила роман под именем Роберт Гэлбрейт, чтобы получить объективные отзывы без оглядки на прежние достижения автора. Человеку, написавшему «Гарри Поттера», книгу с 500-миллионным тиражом, нелегко укрыться от всевидящего ока публики, которое следит за каждым шагом знаменитости. Суждено ли Роулинг когда-либо получить беспристрастную оценку, не искаженную магнетическим полем ее славы?

Вероятно, нет. Разве что она скроется под псевдонимом. Но, как убедилась Роулинг, создать себе имя заново не так просто. Она поменяла все – жанр, читательскую аудиторию, тематику, структуру сюжета. Она утверждала, что намеревалась «писать от имени своего внутреннего мужчины», писать, вообще говоря, «как мужчина», как мужчина по имени Роберт. Поскольку новая книга была адресована взрослому читателю, а не детям, Роулинг поменяла также и свой авторский словарь, перейдя на более сложную лексику. Но, как ей довелось узнать, не так просто изменить или спрятать свои лингвистические «отпечатки пальцев».

Поясним на примере. У Джоди светлые волосы, голубые глаза и рост 160 сантиметров. Эти характеристики нельзя назвать элементами стиля, они – проявление генотипа Джоди. Она может попытаться их изменить: надеть контактные линзы другого цвета, перекраситься в брюнетку и ходить на каблуках или в мужской одежде. Но чтобы изменить свой генотип, Джоди придется прибегнуть к генной инженерии, иначе ее ДНК по мере обновления клеток будет воспроизводить одни и те же заложенные в них закономерности. Джоди может носить деловые костюмы или праздничные платья, чтобы изменить свой имидж. Она может менять фасоны одежды каждые три месяца, если захочет. Но то, что досталось ей от природы, она изменить не в силах. Структура ее тела, его исходные свойства не изменятся. И достаточно одной пряди волос, в какой цвет их ни покрась, чтобы специалист узнал о Джоди все, – лишь бы под рукой оказался подходящий микроскоп.

Странно и даже поразительно: текст, написанный человеком, содержит в себе нечто вроде его писательской ДНК. Конечно, уникальные особенности использования слов автором – не то же самое, что экспрессия генов. Но за годы исследований в области установления авторства и стилеметрии ученые поняли, что у каждого человека есть неповторимый, индивидуальный языковой стиль – что-то вроде отпечатка пальца. Даже когда Дж. К. Роулинг пыталась – совершенно сознательно – писать как «Роберт Гэлбрейт», а не как Дж. К. Роулинг, в тексте проявились закономерности и привычки, которые ей подавить не удалось. Компьютеру Джуолы хватило нескольких минут, чтобы выявить эти закономерности в аспектах, на которые мы обычно не обращаем внимания, – например в использовании предлогов, существительных и характерных грамматических конструкций.

Конечно, некоторые писатели похожи друг на друга, как и люди бывают похожи внешне. В ситуациях, когда действуют общепринятые правила, различные авторы могут делать один и тот же выбор. Например, при написании делового письма. Подобным же образом на стиль каждого автора влияют внешние факторы – например предназначение текста и аудитория, которой он адресован. Представьте, какое чудовищное замешательство испытывает человек, нажав на кнопку «Отправить» и секунду спустя поняв, что по ошибке отправил имейл не на тот адрес! Как правило, мы пишем своему начальнику не так, как своему лучшему другу, даже если в обоих письмах говорится о том, что нам давно следовало бы повысить зарплату. По всем этим причинам бывает нелегко отличить одного автора от другого или от того же автора, но в других обстоятельствах. Тем не менее на каком-то уровне у всех нас есть бессознательные стилевые привычки. Не важно, обдумываем ли мы каждый эпитет и каждую запятую или пишем второпях – у каждого есть своя «лингвистическая мимика». Эти приметы нашего личного стиля не видны невооруженному глазу, но их можно выявить с помощью алгоритма, поэтому их удобно называть «лингвистической ДНК». Конечно, ДНК с генетической информацией и «лингвистическая ДНК» – разные вещи, но между ними можно провести ряд интересных параллелей. Исследования Мэтта в соавторстве с Даниэлой Уиттен показали, что некоторые методы машинного обучения, разработанные специально для анализа генетической ДНК, равно эффективны для анализа лингвистических данных[122].

Если в двух словах, то гены определяют, как будет функционировать клетка. Ученые и статистики, работающие в области биоинформатики, иногда анализируют данные экспрессии генов для предсказания различных биологических результатов. Оказывается, степень проявления экспрессии определенных генов может служить индикатором онкологических заболеваний. Если представить, что слова аналогичны генам, то можно сказать, что слова-гены определяют, как функционирует книга. Во 2-й главе мы видели, что слова могут быть кирпичиками, из которых строятся темы. Особенно существительные – они могут много рассказать о темах, раскрываемых в книге. Но роман – нечто большее, чем список тем, и, чтобы определить, станет ли он бестселлером, нужно смотреть на самые разные параметры, а не только на тематический профиль.

Пособие Стивена Кинга начинающему литератору, «Как писать книги», содержит его глубокие размышления о стиле разных авторов и о том, из чего этот стиль состоит. Кинг советует, чтобы писать хорошо, завести «ящик с инструментами» – словарный запас, естественный для вас как автора. Кинг также настаивает на использовании правильной грамматики. Он рекомендует начинающему писателю понять, как разные факторы – например, длина абзаца – влияют на тон и темп рассказа. У романа со стремительным, напряженным сюжетом абзацы, скорее всего, будут короче и выразительнее. И так далее. Судя по тому, как глубоко Кинг размышляет о стиле, можно было бы ожидать от него эффективного писательского «переодевания». Но его попытку тоже разоблачили.

В конце 70-х Кинг решил скрыться под псевдонимом Ричард Бахман. Тогда его занимал вопрос, который он формулировал как «талант или удача?». Он, как позже Роулинг, заявил: «Я хотел посмотреть, что будет, если издать новую книгу не под именем уже известного писателя». В случае с Кингом не понадобился даже компьютер. Его разоблачил владелец книжного магазина. Под именем Бахман Кинг выпустил роман «Худеющий»[123], и один рецензент по иронии судьбы выразился так: «Этот роман мог бы принадлежать перу Стивена Кинга, если бы Стивен Кинг умел писать»[124]. Первые книги Бахмана имели не слишком большой успех, но «Худеющий» расходился вполне пристойно. Его прочитал владелец книжного магазина в округе Колумбия и решил: если это не Кинг, то это лучшая имитация стиля Кинга, какую ему доводилось видеть. Он написал издателю Кинга – и писатель решил во всем сознаться в интервью.

Конечно, как только стало известно, что Бахман – это Кинг, продажи «Худеющего» подскочили с 40 до 400 тысяч и роман вышел на первое место в списках. Книги Роберта Гэлбрейта тоже подскочили в списках, когда стало известно, что «он» на самом деле Дж. К. Роулинг. Но верно и другое: когда оба автора, скрываясь за псевдонимами, заново выступили в качестве дебютантов, степень их писательского мастерства оказалась явно выше, чем у среднего новичка. Как могли двое никому не известных дебютантов, Бахман и Гэлбрейт, все же найти столько читателей на рынке хоррора, триллеров и детективов, где конкурируют тысячи писателей? И – раз уж зашла об этом речь – каким образом писатели-новички завоевывают аудиторию? Во многом с помощью привлекательного для читателей стиля.

Интересно, что под «привлекательным стилем» мы сейчас понимаем совсем не то, что мог бы подразумевать рецензент из журнала New Yorker: иллюстрируя это понятие, он, возможно, привел бы в качестве примера красивую метафору, способность автора подобрать абсолютно точное слово, выразить сложные чувства, которые большинство из нас может лишь испытывать, но не в состоянии описать. Рецензенты занимают важное место в литературном мире, а стилеметрия, вместо того чтобы дублировать их работу, стремится ее дополнить другими интересными и важными находками. Что мы ищем с помощью алгоритмов, анализирующих стиль? Вовсе не изысканную иронию, которая так восхищает отточенной формулировкой в идеально построенной фразе, или острое наслаждение, которое возникает, когда что-то хорошо знакомое описано совершенно по-новому. Вместо этого мы анализируем самые обыденные и на первый взгляд скучные характеристики авторской прозы – дело в том, что именно они могут гораздо точнее предсказать, какому писателю суждено достичь успеха, а какому – нет. А вот наличие утонченных метафор таким критерием не является.

Оказывается, частота, с которой Кинг использует артикль the (например, в книге «Мистер Мерседес» она составляет 4,8 %), а Роулинг – предлог of (2,1 % в «Зове кукушки») – точные индикаторы успеха на рынке. Конечно, эти писатели уже прославились, а значит, вы можете возразить: «Ну да, у Кинга все в порядке с артиклями, но у него еще и денег на рекламу выделено немало». Но дело в том, что правильно подобранные служебные слова и прочие грамматические мелочи также определяют, станет ли бестселлером самый первый роман писателя-новичка.

Короче говоря, стиль очень важен. Это механизм, который доносит до читателя и сюжет, и тему, и характеры персонажей. Стиль одновременно механичен и органичен; это результат сочетания природных способностей и воспитания, врожденного таланта и приобретенного мастерства. И конечно, стиль играет важнейшую роль в успехе писателей, с первым же творением попадающих в список бестселлеров NYT. Сказать, что дебютанту трудно туда попасть, – значит ничего не сказать. Рынок переполнен сотнями тысяч книг – триллеров, любовных романов, детективов, семейных саг и произведений серьезной литературы. Если смотреть на темы и сюжеты, многие из этих романов оказываются чуть ли не близнецами. Как заметил финалист Букеровской премии Чигози Обиома в недавнем интервью Би-би-си, не существует новых сюжетов, новых рассказов – только новые способы рассказать о том же самом. Обиома говорит как раз о стиле. Стиль важен. Именно стиль помогает писателю-дебютанту продемонстрировать свою новизну и занимательность, а не показаться затертым и предсказуемым. А когда мы запрограммировали компьютер для анализа стиля тысяч недавно вышедших книг, выяснилось, что, по мнению алгоритмов, определяющих возможность успеха, именно стиль позволяет по-новому рассказать старую сказку.

Покупка цветов

Компьютерный анализ авторского стиля – отрасль прикладной лингвистики, иногда также называемая стилеметрией. В литературной критике ее методы используются для уточнения вопросов авторства канонических средневековых текстов, таких как «Сэр Гавейн и зеленый рыцарь», или выяснения, действительно ли Шекспир писал пьесы, опубликованные под его именем. Но область применения этих методов выходит за пределы литературоведения. В одном судебном деле анализ текстов помог добиться предоставления политического убежища, в другом – доказать факт плагиата. Юридические (как гражданские, так и уголовные) последствия установления авторства могут быть столь серьезны, что появилась целая отрасль стилеметрии, называемая криминологической лингвистикой. Специалисты этой отрасли анализировали самые разные тексты, от манифеста Унабомбера до письма с требованием выкупа за Джонбенет Рэмси. Ответ на вопрос, кто что написал, может навсегда изменить чью-то жизнь[125].

В книжном деле – особенно для писателя-дебютанта – главный судьбоносный вопрос не в том, кто это писал, а в том, как это написано. В отличие от литературных тем стиль прозаика трудно уловить без конкретных примеров. Мы считаем, что первая строка романа многое сообщает о стиле писателя. Вот три известных первых предложения популярных романов.

Вирджиния Вулф открывает «Миссис Дэллоуэй»[126] элегантно: «Миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы»[127].

Лев Толстой начинает «Анну Каренину» проницательным замечанием: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Джейн Остин начинает «Гордость и предубеждение»[128] колкостью: «Все на свете признают за истину, что состоятельному холостяку следует обзаводиться женой».

Эти предложения цитируются так часто – их хвалят, превозносят и практически возводят в ранг канона, – что любой читатель или писатель может однажды задуматься о них. Почему они эффектны? Первое, что сразу становится ясно по этим трем предложениям, – у каждого из трех писателей-классиков есть свой, узнаваемый, голос. Обратите внимание на характеристики предложений – длину, пунктуацию, относительную простоту. Кто-то обращается к нам, и его голос кажется живым, этот кто-то говорит как облеченный некой властью. Он не колеблется, не мнется, не осторожничает. Все прозаики решают эту задачу – создание в некотором смысле личности рассказчика. Читатели, возможно, замечали, что обычно не бросают книгу, если эта личность – привлекательная или отталкивающая – как минимум осознает свое существование и ведет читателя куда-то. Лучшие писатели – или, во всяком случае, те, кто привлекает наибольшее число читателей, – заявляют о своем присутствии с первого же предложения книги, используя крохотные и как будто не стоящие никакого труда стилистические полутона.

Джейн Остин и Джеки Коллинз нечасто упоминаются в одной фразе. И Стивена Кинга редко поминают рядом с Львом Толстым. Но, поскольку эти писатели – одни из самых популярных в мире, мы недаром заговорили о них. Вот начало романа Джеки Коллинз «Бедная маленькая стерва»[129]:

Белль Светлана стояла обнаженная перед зеркалом в полный рост, готовясь к свиданию с пятнадцатилетним сыном арабского нефтяного магната, которое ей должны были оплатить по ставке тридцать тысяч долларов в час.

А вот первая фраза ставшего классикой романа Стивена Кинга «Сияние»[130]:

«Разглагольствующий хрен-недомерок», – подумал Джек Торренс.

Для многих критиков разница между авторами этих предложений и писателями-классиками – это разница между «ширпотребом» и «большой литературой», что многие понимают как разницу между «чтивом» и «книгами, изучаемыми в университетах». Так было с тех самых пор, когда понятие бестселлера только появилось. Но к чему это высокомерие? Почему считается, что писатели-классики чем-то лучше этих двух современных авторов, достигших большого успеха? Разве нельзя рассматривать просто успех как таковой?

Давайте еще раз посмотрим на вступительные предложения Остин и Коллинз. В них есть нечто общее. В обоих случаях мы видим женщину в довольно пассивном положении, во власти мужского патриархального уклада. Оба писательских голоса – с некоторой осознаваемой ими самими иронией – вводят нас в описываемый мир, в котором персонажи женского пола отдают секс и некое «право собственности на себя» в обмен на положение или деньги, которые могут исходить только от мужчины. Даже у Остин мы часто видим, как женщина оказывается в паре с мужчиной, заведомо столь же непривлекательным для нее, как пятнадцатилетний сын арабского нефтяного магната непривлекателен для Белль Светланы. У Остин подчинение женщины выражено в словоупотреблении и строении фразы: женой обзаводятся. Женщина загнана в конец предложения и определяется исключительно ее отношениями с мужчиной – как жена. Эффект усиливается благодаря сухой иронии, звучащей в преувеличении – «все на свете признают за истину». Какой великий писатель, постигший все бесконечные тонкости человеческих чувств, рискнет заговорить – особенно во вступительной фразе своего шедевра – об «истине», да еще признаваемой «всеми на свете»? Это огромные, неподъемно тяжелые слова. И для нас очевидно, что писательница именно иронизирует над существующим положением дел. И вот поэтому первое предложение Остин – блестяще. Чтобы достигнуть этого эффекта, она не прибегает к закрученному синтаксису, к бесконечным предложениям, которые свойственны некоторым классикам, способным написать три абзаца без единой точки. К тому, кто прочел вступительную фразу Остин вслух, не придется вызывать санитаров с кислородной маской.

Хотя критики, учителя и культурологи приучали нас ненавидеть Коллинз так же сильно, как мы обязаны были обожать Остин, стилистика их первых предложений во многом совпадает. Ведь Коллинз описывает то же самое явление, только в другой культуре. И стиль помогает ей добиться желаемого эффекта. Она намеренно сгущает избыточные детали – обнаженная перед зеркалом, тридцать тысяч долларов в час, арабский нефтяной магнат, его несовершеннолетний сын. Во всем этом сквозит усмешка автора, так же как и у Остин – в заявлении о «всеми на свете признаваемой истине». Мы видим два общества, в которых женщины вынуждены получать от мужчин деньги, пользуясь единственным орудием – сексуальностью. Но если это так, не намекает ли Коллинз с улыбкой – учитывая пришедшую за два века свободу нравов, – что у ситуации, столь деликатно описанной Остин, появилось новое решение? И разве ее вариант подачи этой ситуации в предложении не выражает – возможно, в стиле, более соответствующем эпохе, – те же чувства, что и у Остин?

Конечно, многие ополчатся на книгу Коллинз, поскольку считают неприемлемой проституцию или секс с несовершеннолетними. Вероятно, многие из осуждающих Коллинз одобрят первое предложение книги Вирджинии Вулф: «Миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы». Здесь женщина занимает совсем иное положение. Обратите внимание, что миссис Дэллоуэй играет активную роль – она сама управляет своей судьбой. Но заметьте также, что, несмотря на это, она описывается как «миссис», а не «Кларисса Дэллоуэй». Такой выбор слов показывает, что автор осознает традиционные гендерные роли. Кстати говоря, наш алгоритм внимательно регистрирует в том числе и употребление слов «миссис» и «жена». Вне контекста все эти «мелочи» кажутся набором случайных, поверхностных фактов, но в контексте, как мы уже начинаем сознавать, малозаметные авторские решения могут быть очень важны для понимания читателем того, что происходит в романе. То, что Вулф использует слово «миссис», указывает на то, что ее, как и других писателей, занимает вопрос отношений между мужчинами и женщинами в социальном контексте. Дэллоуэй решает купить цветы сама (обычно этот банальный жест – удел стереотипного романтического героя). Какой удар для патриархального строя! И, независимо от того, одобряете ли вы проституцию, нечто подобное можно сказать и о Белль Светлане, урожденной Аннабелль Маэстро, которая полностью управляет как своей судьбой, так и самым престижным эскорт-сервисом в Нью-Йорке.

О роли женщин в этих книгах можно спорить так же, как спорили о «Пятидесяти оттенках серого», – и конечно, читающие люди не могут не понимать, что это здоровая дискуссия, пусть порой речь и идет о болезненных для общества темах. Ради подобных дискуссий мы и читаем! Но не важно, нравится ли нам профессия Белль и одобряем ли мы самостоятельную покупку цветов миссис Дэллоуэй: если читателям не по вкусу поведение женщин, описанных в книге, стиль тут в любом случае ни при чем. Во всех трех рассмотренных цитатах стиль полностью выполняет авторскую задачу: эти вступительные фразы цепляют читателя.

Первое предложение «Анны Карениной» гениально благодаря выбранной автором параллельной структуре. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Простота звучания идеально дополняет мудрость содержания. Здесь Толстой делает то же, что и другие писатели, но по-своему: он признает, что все романы в конечном счете посвящены взаимодействию между людьми, в том числе – детско-родительским и семейным отношениям, и что в этих отношениях должно быть какое-то несчастье или конфликт, иначе не получится сюжета. Заявление Толстого не является истиной – так же, как и утверждения других писателей в первом предложении книги не являются истиной. Это – истина вымысла, она закладывает потенциал для создания вымышленного мира. Но такое вступление (как и другие рассмотренные нами) словно подает читателю сигнал: внимание, сейчас начнется сюжет!

Лучшие вступительные предложения (не важно, считают ли рецензенты те книги, которые с них начинаются, «серьезной литературой» или «чтивом») уже содержат в себе весь конфликт, который развернется на следующих трехстах страницах. И все это – в двадцати словах или даже меньше. Цель достигается за счет умелого использования грамматики и самых обыденных слов, которые мы едва замечаем. Вулф, например, заметила конфликт между титулом «миссис» и актом самостоятельной покупки цветов. Иначе она назвала бы героиню просто Клариссой. Тот, кто читает роман впервые, сразу зацепится за слово «миссис». Хм, подумает такой читатель, а существует ли мистер Дэллоуэй? И живет ли он до сих пор с женой? Может, они поссорились? Автор демонстрирует понимание структурных конвенций – от социальных до грамматических – и использует их, чтобы намекнуть на конфликт. Такой подход работает.

Теперь давайте взглянем еще раз на первую строку из романа Кинга. «“Разглагольствующий хрен-недомерок”, – подумал Джек Торренс». Возможно, кого-то из читателей смутит вульгарное слово «хрен» – как кого-то смутило намерение Белль Светланы совершить сексуальный акт за деньги. Однако эта фраза все равно выполняет свою задачу. Джеку Торренсу слово «хрен» нравится, а значит, мы уже кое-что о нем знаем. Напомним, искусство писателя состоит в том, чтобы создавать авторский голос с помощью стиля и повествования. Часть этой задачи – подбор слов: они должны подходить к описываемой сцене, характеру персонажа и выбранным грамматическим оборотам. Посмотрите, сколько всего вместилось у Кинга в шесть слов – три слова прямой речи и три авторской. Такая структура приятно ритмична. Предложение звучит хорошо при чтении вслух. Произнося его, почему-то испытываешь удовольствие. Обратите внимание на контраст между витиеватым словом «разглагольствовать» и грубо-просторечным «хрен». Здесь уже намечен микроконфликт, занимающий читателя. Как мы должны относиться к персонажу, с которым только что познакомились? Его язык – даже в мысленной речи – свидетельствует о том, что герой наделен определенной силой, авторитетом. Все авторские голоса в первых предложениях, которые мы до сих пор рассматривали, звучат уверенно и весомо. Другой многообещающий конфликт – между словом «подумал» и жесткой энергией слова «хрен». Почему Джек не произнес это слово вслух? Что произошло перед тем, как он это подумал? Почему он не может открыто высказать свое раздражение? Конечно, Кинг знает, как написать роман, увлекающий читателя, и здесь он с ходу погружает нас в пучину конфликта – между двумя обозначенными в первой фразе персонажами, противостояние которых становится ясно с первых же шести слов. Хороший стилист делает такие вещи сознательно: первое предложение – это наживка для читателя, сочетание авторского голоса и обещание конфликта. Нужный эффект достигается благодаря манере изложения и синтаксису. В данном случае задача исследователя-стилеметриста – найти самый надежный и простой способ научить компьютер считывать все эти хитросплетения разных параметров и сообщать, когда автор блестяще справляется со своей задачей.

В начале 90-х британский писатель Мартин Эмис вызвал сенсацию в прессе, получив за очередной роман аванс 500 тысяч фунтов стерлингов. Эмиса часто называли одним из ведущих английских писателей и хвалили именно за виртуозное владение стилем. Роман, за который был выдан аванс, вышел в 1995 году под названием «Информация»[131] (иронический кивок в сторону Джона Гришэма с его названиями из одного слова – «Фирма», «Клиент», «Камера»[132], каждый из которых побывал в списках бестселлеров). Книгу заметили в прессе. У нее также был определенный бюджет на рекламу. Но, несмотря на все это, она плохо продавалась – издатель позже сообщил, что тираж не достиг и 40 000 экземпляров. Почему? Возможно, мы поймем это, взглянув на ее первое предложение.

Сходство книги Эмиса с книгами Гришэма ограничилось названием. Роман Гришэма «Золотой дождь»[133] открывается следующей фразой: «Окончательное и бесповоротное решение стать адвокатом я принял, когда осознал, что мой отец адвокатскую братию на дух не переносит»[134]. В ней, как всегда у Гришэма, есть все необходимые составляющие: активное решение героя, намек на существование двух персонажей, упоминание семейных связей и конфликт. Язык простой, предложение легко читать, оно не перегружено придаточными. В нем нет лишних слов. Мы слышим голос и верим ему. Готово: все получилось.

А вот как начинается роман Эмиса: «Ночные города, мне кажется, полны мужчин, которые плачут во сне, а потом ничего не говорят об этом». Как нам удалось по первому предложению понять, что книга бестселлером не станет? Назовем только одну причину. В нем нет действия, нет взаимодействия, нет завязки для развития сюжета – ничего из того, что мы наблюдали в первых фразах бестселлеров. Оно полно слов, зияющих пустотой: «ночь», «сон», «ничего». Мы видим мужчин, которым не под силу даже признаться в собственных слезах. И кто такой этот «я», говорящий с нами? Облечен ли он властью? Чувствуем ли мы его авторитет, его искренность?

Скорее всего – нет, а причина – в стиле. Рассказчик не «знает» (и даже не «осознаёт», как у Гришэма) – ему «кажется». Более того, он как бы извиняется за это, отгораживаясь запятыми от остального предложения. Это не самый лучший способ преподнести читателям необычное утверждение. Слабая позиция автора выражена даже грамматически. Он не начинает с местоимения «я» и не пишет о себе в активном залоге. Он прячется за словами «ночные города» и за пассивным «мне кажется». Где людские сердца, где несколько персонажей, где намек на конфликт? Готовы ли мы пройти вслед за этим голосом триста пятьдесят страниц?

Нельзя сказать, что в первом предложении романа Эмиса есть какие-то изъяны. Оно правильно с точки зрения грамматики. В нем есть определенная философская глубина. Иные критики, пожалуй, найдут в нем литературные достоинства. Но оно не цепляет так, как цепляют первые предложения бестселлеров.

Вот еще несколько примеров удачных первых предложений. Все начинающиеся с них романы стали бестселлерами. В списке есть как традиционным способом опубликованные книги, так и те, что вышли самиздатом, как рассчитанные на массового читателя (так называемое чтиво), так и представители высокой литературы, а также один лауреат Пулитцеровской премии. Сможете ли вы определить, кто где?

Я часто жалею, что я – не британская монета в один фунт, а девушка-африканка.

Секрет в том, как умереть.

Кто не усомнился бы, услышав от собеседника, что он провел все выходные в обществе Бога?

Я родился дважды: сначала как младенец женского пола в странно чистый от смога январский день 1960 года в Детройте, а потом второй раз, в августе 1974, как мальчик-подросток, в отделении неотложной помощи недалеко от Питоски, штат Мичиган.

Белую девушку застрелили первой.

Она лежала на спине, крепко пристегнутая ремнями к узкой койке со стальной рамой[135].

Во время игры Шварц не замечал мальчика.

Я любила Нью-Йорк безумной и страстной любовью, какой удостоилось единственное другое существо в моей жизни[136].

Они все лаконичны, но при этом богаты, не правда ли? Они буквально кричат: «Сейчас начнет разворачиваться сюжет!» Конечно, понятие стиля касается не только первой фразы книги, но именно по ней часто можно понять, насколько хорошо автор контролирует то, что будет дальше, и насколько его стиль привлекателен для читателей.

Новогодние елки

Когда дело касается компьютерного анализа и сравнения стиля тысяч романов, работа не ограничивается изучением слов в первом предложении. Процесс гораздо сложнее. Наш анализ стиля начинается со сбора нескольких тысяч параметров. Они обычно касаются употребления заурядных слов – таких как of, the, a, and[137], but[138] и т. п. Но кроме этого мы собираем информацию о синтаксисе, длине предложений, пунктуации, частях речи, а также – о наиболее часто встречающихся в книге глаголах, существительных, прилагательных и наречиях. Мы знаем, например, как часто Джон Гришэм использует прилагательные, а также кто больше любит запятые – Даниэла Стил или Донна Тартт. Мы вычисляем относительную частоту употребления определенных слов для каждой книги. Например, мы знаем, что в «Коде да Винчи» Дэн Браун употребляет артикль the семь раз на каждую сотню слов. А Джон Гришэм в «Фирме» – чуть менее шести раз на сотню. Если бы нам дали неподписанную книгу, принадлежащую перу одного из этих двоих, мы могли бы вполне обоснованно предположить, кто ее автор, – на основании того, как часто в ней используется the. В «Дороге» Кормака Маккарти слово and – второе по частоте (после the), а he – третье по частоте, оно встречается чуть меньше четырех раз на сотню слов. А вот местоимение she в «Дороге» почти не используется – всего одно на две тысячи слов. Напротив, в «Зове кукушки» she – седьмое по частоте слово, примерно 1,5 раза на сотню. В романе Энтони Дорра о Второй мировой войне два главных героя – мальчик и девочка, и местоимения his и her[139] имеют абсолютно одинаковую частоту (примерно одно на сотню слов). А вот в романе Норы Робертс «Последняя любовь» her встречается вдвое чаще, чем his. При этом Робертс нечасто использует местоимение второго лица you[140]. Зато Николас Спаркс в «Дневнике памяти» и Адам Джонсон в «Сыне повелителя сирот»[141] демонстрируют свою любовь к этому слову (1,3 упоминания на сотню у Спаркса и 1,4 – у Джонсона). Такие детали могут показаться чересчур мелкими, но они подобны деталям отпечатков пальцев – те тоже мелкие, но от них могут зависеть вопросы жизни и смерти.

Наша модель берет самые элементарные составляющие стиля – даже не камни фундамента, а раствор, скрепляющий эти камни, – и показывает нам, как каждая из них фигурирует (или не фигурирует) в том или ином романе. Эти сырые данные об индивидуальных элементах дают нам базовую информацию о стиле автора – сколько он использует запятых, двоеточий, апострофов и прочих знаков препинания, а также самых простых и распространенных глаголов (таких как did[142] и want[143]), существительных (таких как man[144] и woman[145]), прилагательных и наречий. На этом уровне мы еще не задаемся вопросом, какие предложения более типичны для автора: Peter designated the common garden tool that digs, an instrument of weeding the unwanted[146] – или Peter called a spade a damn useful shovel[147]. Но с помощью стилеметрического анализа мы мгновенно устанавливаем, что в первом предложении слово the встречается два раза, that, of и an – по одному, а во втором два раза встречается артикль a, но нет ни одного из слов the, that, an, of. Все эти артикли, местоимения и предлоги позволяют в два счета понять, какого стиля придерживается автор. Более длинные предложения требуют связующих конструкций – чего-то вроде строительных лесов или подпорок. Узнав, с какой частотой автор употребляет эти и другие служебные слова, мы получаем его стилистическую «подпись». Совокупность всех частот – это стилистические «позывные» автора, они всегда одни и те же, независимо от того, какое имя стоит на рукописи – Роулинг или Гэлбрейт.

Мы ввели в бестселлерометр тексты нескольких тысяч книг и научили его замечать эти базовые элементы стиля. И наша система обнаружила, что для книг, попавших в список бестселлеров, характерны определенные стилистические предпочтения, повторяющиеся закономерности. По частоте всего 491 самых распространенных слов и знаков препинания машина смогла отличить бестселлеры от небестселлеров в 70 % случаев, а на основе всего лишь 148 параметров – в 68 %. Причем использовались помимо знаков препинания только самые распространенные служебные слова – никаких существительных, прилагательных, глаголов, данных о синтаксисе и строении предложений[148].

Мы рассмотрели результаты, полученные моделью, и обратили особенное внимание на параметры, указывающие, по ее мнению, на принадлежность книги к классу бестселлеров. Это позволило нам сделать ряд выводов о том, какой стиль делает книгу бестселлером, – и результаты нас немало удивили. В частности, из этих результатов как будто бы следовало, что женщины гораздо лучше мужчин умеют выбирать нужные слова и складывать их в нужном порядке. Но об этом мы поговорим чуть позже, а пока несколько более общих наблюдений. Глагол do[149] появляется в бестселлерах вдвое чаще, чем в книгах, которые в список бестселлеров не попали. Слово very[150] (Уильям Странк и Элвин Брукс Уайт в своем каноническом пособии «Элементы стиля»[151] называют это слово пиявкой, кишащей в пруду прозы) в бестселлерах встречается вдвое реже по сравнению с обычными книгами. Странк и Уайт были бы рады. Сокращение n’t[152] встречается в бестселлерах вчетверо чаще, чем в небестселлерах.

Не только n’t вместо not, но и другие сокращения встречаются в бестселлерах в среднем чаще по сравнению с обычными книгами. Возможно, на уроках литературы в школе вам подобные вольности не позволялись, но при написании популярной прозы этот прием рекомендуется, поскольку помогает создавать правдоподобный, искренний и современный авторский голос, необходимый для завоевания читательской аудитории. Голос повествователя – не важно, от первого или третьего лица – должен выглядеть подлинным и уместным, если автор хочет удержать читателя. Сокращение -’d[153] встречается в бестселлерах в двенадцать раз чаще, чем в книгах, не ставших бестселлерами; -’re[154] и -’m[155] – в пять раз чаще. Вордсворт одобрительно кричит из могилы: «Да, это повседневный язык простого человека!» Современные бестселлеры определенно развиваются в направлении, предсказанном Вордсвортом.

Другие неформальные выражения в бестселлерах также весьма популярны. Взять, например, словечко okay[156]. Оно в бестселлерах встречается втрое чаще, чем в прочих книгах. Слово ugh[157], которого в классической литературе не найдешь, также чаще попадается именно в бестселлерах. Персонажи бестселлеров любят задавать вопросы – в этих книгах вопросительные знаки встречаются заметно чаще. А вот с восклицательными знаками дело обстоит по-другому: чем больше их в книге, тем меньше ее шансы на успех. Популярные авторы знают, что подобные пассажи безумно раздражают читателя: «Уже стемнело! На лестнице раздался скрип! Наверно, это было привидение!» Страстную любовь гораздо правдоподобнее выражают слова «Я люблю тебя», чем «Я люблю тебя!!!». Кроме того, в первом случае читателю не захочется пристрелить автора.

Многоточие используется в нехудожественной литературе для указания на пропуски, а в беллетристике обычно обозначает незаконченную мысль. Читатели, как правило, без труда ее завершают: «Он опять был во фраке, и на мужественную челюсть легла пятичасовая тень. О боже…» Большинство людей на этом месте догадается, что «о боже» – это не жалоба. Одна из радостей чтения – ощущение близости к автору в такие моменты. В бестселлерах многоточие встречается часто, поскольку это один из способов установить понимание без слов между автором и читателями. Читатели такое любят.

Признаемся: фанатичные филологи вроде нас получают удовольствие от огромного количества данных, описывающих употребление слов. Возможно, вы представили себе, как мы вдвоем, с чашками кофе в руках, любуемся огромной таблицей, восторгаясь тем, что слово thing[158] попадается в бестселлерах вшестеро чаще, чем в небестселлерах. Эта картина не слишком далека от истины. Другие любители слов на нашем месте тоже обратили бы внимание на такой факт. Они удивились бы, как удивились мы, что ничем не примечательное слово thing служит индикатором успеха книги. Но изучение слов – не просто причуда интеллектуалов. Оно чрезвычайно много дает. Полученные данные на самом деле могут немало рассказать о том, как устроены самые успешные образцы прозы.

Представьте себе сцену: мужчина в баре. Ему не везет с женщинами. Он рассказывает сидящему рядом другу о том, что решил попробовать новую тактику: отныне он будет встречаться с пятью женщинами сразу. Друг, поперхнувшись пивом, отвечает. Вот два варианта ответа:

– Я сильно удивлюсь, если ты выживешь!

Или:

– Хм. Я сильно удивлюсь, если ты выживешь.

Какая из реплик звучит естественнее? Вот именно. Вторая. Обратите внимание на то, насколько иной стала интонация при совсем незначительных изменениях текста. Во втором варианте вместо восклицательного знака – междометие «хм» и точка в конце предложения, – и в реплике теперь легко читается мрачная ирония. Мы уже замечали, что восклицательные знаки реже встречаются в бестселлерах, а на этом примере видно, насколько богаче нюансами становится тон, если фраза не завершается оглушительным восклицанием. Точки, кстати говоря, тоже гораздо чаще встречаются в бестселлерах по сравнению с обычными книгами, а вот двоеточие и точка с запятой – значительно реже.

Эти характеристики мельчайших деталей индивидуального стиля автора, возможно, не слишком информативны, если брать каждую по отдельности. Однако вместе взятые они показывают важные закономерности в передаче авторского голоса и интонации, характерные для бестселлеров. Решение автора написать I’d вместо I would или you’re вместо you are важнее, чем кажется на первый взгляд. В бестселлерах прилагательные и наречия – особенно прилагательные – попадаются реже. Это означает, что предложения в бестселлерах короче и «чище», не загромождены лишними словами. Предложения не нуждаются в том, чтобы их драпировали дополнительными придаточными «для красоты». Никакое существительное не стоит того, чтобы описывать его тремя разными эпитетами. Глаголы (употребляемые в бестселлерах чуть чаще по сравнению с обычными книгами) не выигрывают, если к ним прицепить несколько хорошеньких словечек, с окончанием на «-но». Предложения в бестселлере – не новогодние елки, обвешанные всем подряд – гирляндами, шарами, мишурой, ангелами, звездами, и все это разных цветов, не гармонирующих друг с другом. Лучше взять простую елку и показать ее так, чтобы она стала живой и объемной.

Мужчины и женщины