Всемирный следопыт, 1928 № 04

Саргассо встал на скамью, внимательно осматривая горизонт. Низко на западе вспыхивал и затухал рубин Альдебарана. Он словно подмигивал Саргассо, таинственно и обещающе. Вдруг капитан спустился со скамьи, глубоко вздохнул — словно сбрасывая с плеч огромную тяжесть— коротко засмеялся, и, подхватив на руки девушку, высоко поднял ее в воздух.

— Корабль, — сказал он коротко. — Смогу ли я догнать его, как ты думаешь?

XII. Саргассо возвращается на «Сирену»

Приближался рассвет, когда высокий корпус неподвижного судна темной громадой вырос перед ними. Ни одного огня не было видно на нем, и мертвое молчание нависло над его пустынной палубой. Но Саргассо узнал его.

— Что случилось? — пробормотал он сдавленным от волнения голосом. — Ведь это наше судно, наша «Сирена»…

Сверху с палубы донесся яростный сумасшедший вой, зловеще нарушивший тишину ночи. Чей-то злобный охрипший голос выругал воющего, и снова все смолкло. Темный силуэт зашевелился и сдержанно тихо бросил:

— Эй, лодка впереди! Осторожно! Это «Сирена», корабль смерти…

— Старина Гоммидж! — шепнул девушке Саргассо, налегая на весла.

Шлюпка подошла к «Сирене» борт о борт.

— Билль, — явственным шопотом позвал капитан. — Это я, Саргассо. Слезайте вниз и расскажите, что у вас делается.

— Сорок одна пушка! — проревел Роммидж, — забыв об осторожности. Это наш старик! Гип, гип, ура! — и он с ловкостью кошки начал ползти вниз по снастям. С бака сошел матрос и перевесился через борт, подозрительно вглядываясь в густой предрассветный мрак. Потом поток отвратительных ругательств обрушился на Гоммиджа, матрос поднял вверх руку, и короткая молния револьверного выстрела прорезала тьму. Роммидж вскрикнул. Саргассо увидел, как он отклонился назад, тяжелый предмет со свистом полетел вниз, ударил в голову стрелявшего, и тот тяжело упал.

— Подымитесь на борт, сэр, — крикнул Гоммидж. — Они пьяны, как стельки, а этот не скоро очухается.

Понадобилось не более тридцати секунд для того, чтобы взлететь по веревочному трапу на борт «Сирены». Первым движением Саргассо было подхватить брошенный упавшим матросом револьвер. Подбежал Гоммидж, отыскавший тяжелый железный болт, так удачно брошенный им сверху. Шатающиеся фигуры повыползли из невидимых углов, пьяные голоса стали распрашивать, что случилось…. Саргассо бросился к ним — и в это мгновение очнувшийся от сокрушительного удара, нанесенного ему Биллем, матрос поднялся на ноги и с нечеловеческим воем бросился на капитана.

— Стой! — заорал он. — Проклятый капитан, он снова вернулся сюда! За борт его, иначе всех нас закуют в кандалы!

Но первый же бросившийся на капитана матрос упал на месте, сраженный пулей Саргассо.

Матрос, бросившийся на выручку товарища, окаменел от ужаса; разряженный револьвер Саргассо ударил по его изумленному лицу — раз! два! три! — и он отступил ослепленный, теряя сознание. Какая-то фигура сбежала со ступенек лестницы, ведущей в кают-кампанию, пытаясь зайти Саргассо с тыла. Другая фигура, поменьше, соскочила на нее откуда-то сверху и свалила с ног, усердно молотя по голове чем-то тяжелым.

— Благодарю вас, мисс Алис, — коротко сказал Саргассо. — Передайте теперь вашу кочергу мне.

Он сделал знак Биллю следовать за ним и пошел прямо на толпу матросов, собравшихся вокруг фок-мачты[29]). Глядя с отвращением на их опухшие лица, он жестко спросил:

— Кто хочет еще поговорить со мной — выходи!..

Желающих поговорить не нашлось. Матросы отступили назад, не смея дышать. Тем не менее воздух кругом очень скоро пропитался запахом рома.

— Они добрались до запасов, сэр, — объяснил Билль, — Они Пили сутками с тех пор, как высадили вас на тот корабль. Я спрятал мисс Раус в трюме, а в эту ночь, когда они толпой ввалились туда, в поисках девушки, перевел ее на палубу, и мы взобрались на такелаж[30]). Бр-р! Тут что-то вроде двух покойников…

Покойники, стащенные за ноги с бака, оказались мертвецки-пьяными матросами. Саргассо повернулся и крикнул:

— Эй, кто там?! К насосу!

Вставала серая и угрюмая заря. С северо-востока потянуло холодком, обещавшим перейти в свежий ветер. Пьяных перетащили под насос, и под холодными струями воды они скоро пришли в себя.

Серые тучи мчались по небу, ветер крепчал… Капитан посмотрел на небо, прислушался к ровному шуму ветра в вантах[31]), перевел глаза на поднявшуюся рябь на воде с надветренной стороны и гаркнул:

— Ну, ребята, мир! Кто старое помянет, тому глаза вон. Брасопить[32]) с подветренной стороны, живо!

Через десять минут «Сирена» быстро неслась к западу, подгоняемая сильным «попутным ветром. Саргассо, передав команду Гоммиджу, спустился вниз, чтобы принять Банну. По мере того, как приятная свежесть разливалась по его телу, он принялся свистеть, а потом запел. Мисс Раус, улыбаясь и слегка краснея слушала доносившуюся в ее каюту песенку:

Я солнечным утром бродил по полям, Красавицу девушку встретил я там. Дуй, ветер осенний, дуй, ветер, эй-хо! Развей нам все тучи, дуй, ветер, хейгхо! Оседлал я коней для нее и себя, Мы поехали вместе, как брат и сестра. Дуй, ветер осенний дуй, ветер, эй-хо! Развей нам все тучи, дуй, ветер, хей-хо!

XIII. Самая счастливая глава.

Они встретились за ранним завтраком. Черный кот сидел на ручке кресла Саргассо, и мурлыканье его напоминало раскаты отдаленных барабанов. Свежий попутный ветер задувал в иллюминатор, а неумолчный плеск волн и шипенье пены у форштевня[33]) наполняли каюту очаровательной музыкой.

— Моя маленькая чернокожая подруга рассказала мне удивительную историй про вас, капитан, — улыбнулась девушка. — Знаете, я всегда утверждала, что вы поборете свои суеверия. Разве я не была права? Вы вернулись на «Сирену», бросив вызов своему прошлому синей полоской на старой лодке, черным котом, и, наконец, негритянкой Кэт.

— Да, мисс Алис, — тихо сказал Саргассо, — и знаете, что придало мне силу побороть эти страхи?

— Мнение? Какое мнение, капитан?

— Что я всегда сумею добиться всего; чего бы ни пожелал.

Девушка засмеялась.

— Что же, я действительно уверена.

— А я не намереваюсь ни опровергать, ни подрывать вашей уверенности, — перебил ее Саргассо. — Можете сейчас же начинать устраиваться здесь по-настоящему, Алис…

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — воскликнула она, вся румяная и с весело блестящими глазами.

— То, что; я всегда сумею добиться, чего бы я ни пожелал! Только не краснейте так невозможно. Вы смутите старого Билля, когда я позову его вниз позавтракать.

С быстротой мысли Саргассо склонился над девушкой, заключил ее в сильные объятия и поцеловал с неуклюжей нежностью. Через мгновение он уже бежал вверх по лестнице, шагая через три ступеньки сразу. Его сменил Билль Гоммидж, красный нос которого после предварительного стука вежливо продвинулся в кают-кампанию.

— Бодрость и жизнерадостность капитана удивительна, мисс, особенно, если принять во внимание все, что он перенес, — меланхолически заметил Гоммидж, принимаясь за свою порцию рагу.

— Он удивительный человек, — подтвердила мисс Раус с убеждением.

Голос Саргассо донесся до них.

Дуй, ветер осенний, дуй, ветер, эй-хо! Росу осуши ты, дуй, ветер, хей-хо!

— Вы знаете, почему он так поет? — заметил Билль, кончая рагу. — Потому, что он влюблен в море, потому что он любит его ничем неистребимой любовью… Старик Билль гордился тем, что он никогда не ошибается. Но на этот раз он ошибся — так жестоко и смехотворно, как никогда, капитан Саргассо любил теперь не одно только море…

СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!

Рассказ А. Рома

ОТ РЕДАКЦИИ

«Хороший слуга должен быть, как машина», — говорит герой рассказа «Сезам, откройся!», фабрикант на покое Гане, отражая в этих словах взгляды своего класса. Подавление личности рабочего, превращение его в «живую машину» и, с другой стороны, «очеловечение» машины, создание дешовых, покорных и послушных «механических слуг»— мечта всякого капиталиста-эксплоататора. И если известный фабрикант Форд работает в первом направлении, автоматизируя труд человека до механичности машины, то американская компания Вестинггуз занялась изготовлением «очеловеченных машин». Р. Ж. Венелей, один из инженеров этой компании, изобрел машины, которые — как сообщали недавно иностранные газеты — не только повинуются словесным приказаниям человека, но и дают звуковые ответы на задаваемые вопросы.

Некоторые из этих механических слуг уже приняты «на работу» в военное ведомство САСШ. Механический слуга обслуживает резервуар городского водопровода, сделав ненужными рабочих, которые следили за уровнем воды. По словесному приказу «Сезам, откройся!» механические слуги открывают двери, пускают в ход электрический вентилятор и т. п.

Особый интерес это изобретение представляет в том отношении, что управлять механическими слугами возможно даже на расстоянии — тем же звуковым приказом. Не только домашняя хозяйка, находясь в гостях, может приказать «слуге» вымести пол или проветрить комнату, но даже инженер, не выходя из своего кабинета, получает возможность управлять машинами завода, быть в курсе хода работы, выключать отдельные механизмы и т. д. Все это достигается при помощи телефона в комбинации с принципом беспроволочного телеграфирования.

Это изобретение — одна из технических сказок наших дней, воплощенная в жизнь «научная фантастика»; разумеется, оно имеет огромное культурное значение: применение «очеловеченных машин» в области, например, опасных и вредных профессий или на работах в опасной обстановке — вот одно из направлений, по которым должно было бы развиваться новое изобретение в рамках организованного хозяйства, — по которому оно, несомненно, и пойдет у нас, в СССР. Но в капиталистических странах «механический раб» не может не явиться конкурентом живого рабочего, а поэтому такое изобретение должно там повести лишь к обострению классовых противоречий.

История дает яркий пример подобного обострения — в эпоху появления первых машин и первых фабрик, вытеснивших мануфактуры построенные по принципу машинизированного разделенного труда массы людей (как те, в свою очередь, побороли некогда труд неорганизованных мастеров-одиночек).

В рассказе А. Рома рисуется момент вторжения «механических слуг» в домашний быт. Несмотря на ограничение поля действия рассказа рамками частного дома, в трагикомедии Гане и его слуги уже можно предугадать зародыши будущих классовых конфликтов, в связи с появлением на рынке труда «железных рук» очеловеченной машины…

I. Больное место Эдуарда Гане.

— Вы начинаете стареть, Иоганн, — ворчливо сказал Эдуард Гане, отодвигая кресло.

Лакей с трудом опустился на колени, подавляя вздох, и начал подбирать упавшие с подноса кофейник, серебряный молочник и чашку.

— Зацепился за угол ковра, смущенно проговорил он, медленно поднимаясь.

Эдуард Гане, выпятив толстую, синюю нижнюю губу, неодобрительно смотрел на пятно от разлитого кофе, и с упрямством старика сказал еще раз:

— Вы начинаете стареть, Иоганн! Сегодня утром, одевая меня, вы никак Не могли попасть отверстием рукава в мою руку. Вчера вы разлили воду для бритья…

На каменном, бритом лице Иоганна промелькнула тень печали. То, что говорил Гане, было правдой — Иоганн начинал стареть и даже дряхлеть. Но это была горькая правда. Семьдесят шесть лет— не шутка, и из них пятьдесят пять было отдано служению Эдуарду Гане, который только на шесть лет был моложе слуги. Пора на покой. Иоганн имеет кое-какие сбережения. На его век хватит. Но что он будет делать, оставив службу? Его старое тело, как машина, справляется с привычной работой обслуживания другого человека. На себя же, — Иоганн знал это, — у него нехватит сил. И он привык, сжился с этим старым брюзгой Эдуардом Гане. Иоганн поступил к нему еще в Ганновере, откуда они приехали в Новый Свет искать счастья пятьдесят лет назад. Эдуарду Гане повезло. Он нажил большой капитал, и десять лег назад, после легкого удара, продал свои текстильные фабрики, выстроил в окрестностях Филадельфии загородную виллу, в стиле немецкого замка, и удалился на покой. Полсотни лет не сделали из Гане американца. Он остался немцем в своих вкусах, привычках, во всем. Дома с Иоганном он говорил только по-немецки. Настоящее имя Иоганна было Роберт, но Гане признавал для слуги только одну «кличку»: Иоганн, и в конце концов, старый лакей сам забыл свое первое имя…

Как многие старые холостяки, Эдуард Гане был не чужд странностей. В домашнем быту он не признавал новшеств.

В его замке время, казалось, остановилось. Гане не выносил электрического света, который, по его мнению, портит зрение. Во всех комнатах горели керосиновые лампы, а в кабинете, на письменном столе, стояли свечи под зеленым абажуром. О радио старый Гане не мог слышать. «Довольно того, что через меня проходят радиоволны, — говорил он. — От них у меня усиливаются подагрические боли. Непременно надо будет сделать на крыше и стенах дома радиоотводы. Я не желаю, чтобы через меня проходили звуки какой-нибудь пошлой шансонетки». Гане не переносил также езды на автомобиле. В его конюшне стояла пара выездных лошадей, и в редкие посещения города он появлялся в старомодной карете, возбуждая удивление прохожих. Но эти выезды он совершал не более двух раз в год. Зато каждое утро, с немецкой пунктуальностью, Гане прогуливался по саду, опираясь на руку Иоганна.

И когда они шли так по усыпанной песком дорожке, рука об руку, с черными тростями в руках, незнакомый человек затруднился бы сказать, кто из них хозяин и кто слуга. За долгую совместную жизнь Иоганн как бы сделался двойником Гане, усвоив все его жесты и манеру держаться. Иоганн казался важнее, так как он был старше и брился, как истый, американец, а у Гане были небольшие бачки. И только внимательный взгляд мог по костюму отличить хозяина: у Гане сукно было значительно дороже.

Иоганн очень любил эти прогулки. Неужели им должен притти конец? Нет, этого не может быть. Никто лучше Иоганна не знает привычек Эдуарда Гане, никто не вынесет его старческого брюзжания.

Эта мысль несколько успокоила Иоганна, и он, с едва заметной улыбкой на высохших губах, но внешне покорно сказал:

— В таком случае, господин Гане, вам придется поискать мне заместителя… Молодой человек, конечно, справится лучше меня…

— Что-о? Молодой человек? Вы решили сегодня извести меня, Иоганн! Принесите мне кофе…

Иоганн бодрящейся походкой вышел, подергивая в коленях ногами. За дверью лицо его утратило каменное выражение. Он улыбнулся во весь рот, обнаружив искусственные зубы безукоризненной белизны. Иоганн попал в самое больное место Эдуарда Гане. Гане не выносил слуг вообще, а молодых — в особенности. В своей вилле он держал самое необходимое количество слуг: садовника, — он же был кучером, и повара-китайца. Обоим было по пятьдесят лет. Женской прислуги не было. Белье отдавалось в стирку на соседнюю ферму. Оттуда же приходила старая женщина, когда нужно было навести порядки в доме. Повар и садовник жили во флигеле, а Иоганн помещался в небольшой комнате, рядом со спальней Гане, готовый во всякое время дня и ночи притти на зов хозяина.

II. Невероятное предложение.

После утреннего кофе, Эдуард Гане и Иоганн совершали обычную прогулку по саду. Опираясь друг на друга, как два старые, подгнившие дерева, они медленно шли по дорожке, от времени до времени отдыхая на удобных садовых скамейках.

— Вы предлагаете, Иоганн, нанять нового слугу, молодого. Разве год назад: мы не сделали этого опыта? И что же? Я не знал, как отделаться от этого молодого человека. Правда, он не бил посуды и быстро попадал в рукава, одевая меня. Он не зацеплялся за ковры и не портил мне дорогих ковров, как вы, Иоганн…

Иоганн терпеливо ожидал, когда последует «но».

— Он все делал быстро и хорошо. Но ведь это же невозможные люди… современные слуги, молодые! Каждое слово обдумывай, чтобы не обидеть их и не нарваться на грубость. Лишний раз не позови. Ночью… у меня подагра разъигралась, зову его, а его и след простыл! Нет! Гулять отправился! Воскресенье придет — давай ему отпуск…. И чем все это кончилось? Нагрубил и ушел. Хорошо еще, что не зарезал, не ограбил… Присядем, Иоганн, у меня что-то нога… К дождю, вероятно…

И усевшись на скамью, Гане тяжко вздохнул:

— Нет больше хороших слуг, Иоганн. Умирает эта порода. Хороший слуга должен быть, как машина. «Сядь!» — Сел. — «Встань!» Встал. — «Подай!» — Подал. И все молча, четко, ловко. И чтобы никаких там «сознаний личности», обид. Мало ли что старый человек сказать может, когда у него и тут ломит, и там болит?.. Нет, Иоганн, это не выход.

— Можно нанять постарше, — самоотверженно давал советы Иоганн, — так, лет пятидесяти, чтобы крепкий был, да только без молодого шала.

— Да где их достать таких? Такими дорожат. Ведь я бы вас не отпустил, Иоганн, когда вам было пятьдесят, если бы кто захотел переманить вас к себе. Так и каждый хозяин. Да-и трудно при выкать к новому человеку, а ему — ко мне.

Оба замолкали, подавленные безвыходностью положения.

— Если женщину, постарше?

— Вы решительно хотите доканать меня, Иоганн. Неужели вы не знаете, что каждая женщина, поступая в услужение к старому, одинокому, богатому человеку, норовит прибрать его к рукам, женить на себе, вогнать в гроб и выйти замуж за молодого. Нет, нет, избави меня бог. Я еще жить хочу. Уж лучше с вами буду век коротать, Иоганн…

На душе Иоганна отлегло. Он не знал, что впереди предстоит новое испытание…

На нижней дорожке послышался скрип песка под чьими-то тяжелыми шагами. Иоганн и Гане насторожились. Гане не любил посетителей. И надо же было кому-то притти во время прогулки! Дома можно не принять, а здесь он был беззащитен перед вторжением непрошенного гостя. Гане измерил расстояние до дома… Нет, не успеть дойти… Из-за поворота дорожки уже виднелась чья-то голова в котелке. Еще несколько шагов — и неизвестный предстал перед Гане. Это был плотный солидный человек, лет сорока, в безукоризненном костюме, с уверенными, корректными манерами.

— Могу я видеть мистера Эдуарда Гане, — спросил неизвестный, оглядывая сидящих и стараясь угадать, кто из них Гане. Иоганн скромно опустил глаза, хотя, как всегда, он был польщен этим замешательством посетителя.

— Я Эдуард Гане. Что вам угодно? — спросил Гане, не приглашая незнакомца сесть.

Посетитель учтиво приподнял котелок и ответил:

— Джон Мичель, представитель электро-механической компании Вестингауз. Я осмелился побеспокоить вас, чтобы сделать вам очень интересное предложение…

— Если бы вы даже были представителем самого Форда, я не приму вашего предложения, — ворчливо перебил его Гане. — Ват уж десять лет, как я отстранился от всякой коммерческой деятельности и не желаю…

— Но я совсем не предлагаю вам вступить в дело, — в свою очередь перебил его посетитель. — Мое предложение совершенно иного свойства, и если вы будете любезны одну минуту выслушать меня…

Эдуард Гане беспомощно посмотрел на кусты роз, перевел взор на цветущие глицинии, окружавшие зеленым каскадом садовую беседку, и, наконец, возвел глаза вверх… Потом покосился на край скамейки и с зловещей любезностью сказал:

— Садитесь. Я вас слушаю.

Незнакомец притронулся к шляпе и с достоинством уселся на скамью. И тут… тут случилось чудо. Незнакомец заговорил и с первых же слов приковал внимание Гане и Иоганна к тому, о чем он говорил:

— Богатый, пожилой, воспитанный джентльмен не может обойтись без прислуги. Но как трудно в наш век найти хорошего слугу! Старые, преданные слуги, под влиянием неумолимого закона природы, все больше дряхлеют, — Джон Мичель выразительно посмотрел на Иоганна, — а на смену их нет никого. Молодежь развращена профессиональными союзами, партиями, федерациями. Их требования, их капризы невыносимы. Притом, вы никогда не гарантированы, что один из таких молодчиков не перережет вам в одну прекрасную ночь горло и не убежит с вашими драгоценностями. Даже женщины не безопасны, в особенности— для старых холостяков. Наймешь какую-нибудь экономку, и не успеешь оглянуться, как окажешься у нее под башмаком.

«Что за чертовщина, — подумал Гане. — То ли он подслушал, то ли это в высшей степени странное совпадение»…

А Мичель продолжал свою загадочную речь:

— Да, о найме новых слуг приходится забыть. Но вместе с тем, и без слуг обойтись нельзя. Домашний уют пропадает. Везде пыль, по углам пауки ткут паутину. Но это еще не все. Подумали ли вы, мистер Гане, о том печальном моменте, когда ваш старый слуга, — я не ошибаюсь, это он сидит с вами? — когда ваш старый слуга не придет на ваш зов потому, что он не в силах будет, от старческой слабости, подняться с кровати? И вы останетесь один, беспомощный и жалкий…

Думал ли об этом Гане! Эта мысль преследовала его по ночам, как кошмар. И Гане не один раз вызывал Иоганна ночью лишь для того, чтобы убедиться, что слуга еще может дотащиться до него, и с волнением прислушивался, как Иоганн, кряхтя и сопя, поднимал с кровати свое старое тело…