Механическое стаккато (СИ)

Протезы рук с высокой точностью. Как и любая новация в механизации человеческого дела — палка о двух концах. Впрочем, доктор Штейн не был тем, кто волновался о людях оставшихся за бортом прогресса и кого заменили автоматонами. Обе его специальности оставались на высоте востребованности.

Прежде всего, Бернард был хирургом, он часто практиковал, уже больше для себя, так как его новое детище — психиатрическая лечебница, отнимала все больше и больше времени.

Когда вошла сестра, Ребекка все еще стояла, растерянная, у окна, обнимая себя озябшими руками. Конечно же, работница лечебницы не постучалась, не спросила разрешения войти. Она критично осмотрела Ребекку, отнюдь не пытаясь понять, что за человек перед ней и насколько девушка больна. Это скорее был взгляд, окидывающий некий предмет. Сестра лишь оценивала, в порядке ли пациентка, одета ли.

— Одевайтесь, мисс… — высокая женщина, с грубым лицом, заглянула в блокнот, — Локхарт. Я провожу вас на завтрак. Поторапливайтесь.

— А… м… — голос не слушался Ребекку. На нее напал приступ панического стеснения, она до боли сжимала пальцами свои плечи и в ночной рубашке до пола чувствовала себя словно голой под взглядом холодных глаз сестры. — А где Сэм? Вчера он провожал меня…

Идеальное начало дня испортил личный шофер доктора. Сколько денег на него ни тратилось, а точности добиться никак не удавалось. Конечно, доктор Штейн прекрасно представлял, что творится на лондонских дорогах, и ночной дождь, очевидно, не улучшал ситуацию, но все же, почему шофер не может просто приезжать заранее?

Осеннее солнце грело черную ткань плаща, дробилось в лужах, но ветер был холоден и забирался за ворот, рискуя сдуть цилиндр с головы Бернардта. Он мог вернуться в дом, скорее всего, это было бы разумнее, чем дожидаться кэб у порога, тем более, что доктор не жаловал уличную суету, но стоило как-то призвать шофера к порядку.

Поймать другой кэб доктор смог только через пятнадцать минут, а это значило, что по приезду в клинику придется выбирать, что сократить: время на размеренное наведение порядка в делах лечебницы, минус пара важных звонков, или пара не отвеченных писем, или же сократить утренний обход.

Главврач не обходил каждого пациента, некоторых он видел лишь раз за месяц. Обычно это были чьи-то родственники, которых просто спрятали в стенах психушки. Конечно же, все из влиятельных и богатых семей, иначе бы, просто не смогли себе позволить такой уникальный выход — полный пансион, хорошие условия, статус душевнобольного, сохранение тайны. Главным образом доход клиники держался на них — на надоевших женах, на престарелых родственниках, на мешающих братьях, на слишком болтливых любовниках. Кого-то вовсе не лечили, кому-то — о да, быть успешным бизнесменом и быть ангелом невозможно — помогали действительно стать немного безумным и потерять всякий шанс когда-то выписаться. Все решали деньги.

Но были у доктора Штейна и жемчужины его коллекции, некоторых действительно интересных психов он содержал на свои средства, и свидания с ними ждал с нетерпением. Сегодня, как раз было запланировано одно.

Бернард положил на стол так и не прочитанную газету, краем глаза зацепив заголовок 'Механические органы теперь стоят жизней', потом посмотрел на внушительную стопку бумаг, принесенных секретарем, и снова вернулся к газете. Первые строки были таковы: 'Вот уже третье зверское убийство в верхнем Ист-Сайде'…

Резко зазвенел телефон, доктор поднял трубку.

Сестра железной хваткой держала Ребекку за локоть. Девушка, переступая порог, было кинулась за защитой к женщине, но та тут же пресекла это движение, и теперь ее пальцы холодным обручем сжимали ее руку, провожая в столовую.

Ребекка никак не могла справиться с сердцем, испуганно колотящимся между ребрами и стальным корпусом механического легкого. Удары первого и поскрипывание второго отдавались у девушки в горле, она с трудом могла дышать, проходя мимо столов с пациентами.

Старалась не смотреть на них. Кто-то и на нее не обращал никакого внимания, пребывая в своем мире, а кто-то напротив, вполне осознанно разглядывал. Ребекка и не сомневалась, что не сможет съесть ни кусочка. Лишь бы сегодня ей позволили хоть глоток свежего воздуха!

— Ваше место, — сестра усадила ее на стул перед подносом с невзрачной едой. — Поторопитесь, вы первая записаны на прием к доктору Стрингеру.

Получив уже рассерженную отповедь за вопрос о медбрате Сэме, Ребекка не стала спрашивать о докторе Штейне. Она взяла ложку, только потому, что сестра все еще стояла рядом и сверлила ее взглядом. Серая масса каши налипла на металл, девушку замутило. Возможно, еда и не была плоха, но у Ребекки отчаянно кружилась голова. Она отложила ложку.

— Вы же понимаете, что вам лучше есть по-хорошему? — сестра указала на белую дверь в конце столовой, что-то подразумевая этим жестом и таинственной комнатой, но Ребекка не могла знать, что. Лишь женщина, сидящая рядом, надрывно всхлипнула и неловко зачерпнула непослушной рукой полную ложку каши.

— Да, и вам хорошего дня, — Бернард положил трубку. Телефонный разговор сожрал полчаса драгоценного времени. — Черт!

Если бы не любовь к своей работе, доктор Штейн давно бы уже сорвался. Иногда кольцо обязанностей так сжимало его, что он сбегал в иллюзорные миры своих настоящих пациентов. Бернардт без надобности выровнял бумаги, сдвинул папку в угол стола. Утренняя газета упала на пол. Сегодня кабинет раздражал, давил даже, а ведь он, как и дом на Чарлинг Кросс, должны оставаться некой крепостью, только его территорией.

Как это ни было странно, но доктор, несмотря на свой характер, имел очень много знакомств. Он постоянно находился среди людей. Когда выдавалось затишье между работой в клинике, ее меценатами, обустройством, пациентами, на доктора наскакивал светский мир, без репутаци в котором не мог существовать ни один уважаемый человек. Сутки Бернардта растягивались до бесконечности благодаря ежедневным сотням дел и тысячам разных контактов.

Подобие уединения он получал лишь на приеме с некоторыми своими пациентами, на операциях, практикуя в одной небольшой больнице. Еще у Бернардта был час перед сном, когда он возвращался домой глубоко за полночь, и час утром: его зарядка, его неторопливый завтрак и сигарета.

Он не всегда курил простой табак. Вот и сейчас, выбитый из равновесия поломанным графиком, он щелкнул дверным замком, потом открыл окно и выудил из внутреннего кармана второй портсигар, который в последнее время доставал все чаще и чаще.

Бернардт любил людей за их разнообразие, в каждом он видел уникальные детали, какой-то случай. Чем более непредсказуем был человек, тем больше интереса он вызывал у доктора. В детве ему все быстро стало понятно о себе самом, поэтому Бернардт с упоением наблюдал за ровесниками, за взрослыми, анализируя их поведение, препарируя реакции, находя причины для любого душевного изменения. Но первым его образованием стала вовсе не психиатрия, а хирургия, так сказать, начал познание изнутри объекта.

А вот его пациент, к которому торопливо спускался доктор, отложив на потом и стопку бумаг и важные дела, отнюдь не являлся ценителем чужой жизни. История этого человека была проста и одновременно слишком сложна, как и у доброй половины любимых пациентов доктора Штейна.

Этот был самым опасным человеком во всем Лондоне по скромному убеждению Бернардта.

Конечно, оставались политики и предприниматели, глупые врачи, но все они действовали через других людей, а вот этот никогда не боялся запачкать собственные руки чужой кровью. К тому времени, как его поймали, он выскребал с самого дна города искры человеческих жизней и наскреб на неплохой фонарь, под сотню за два года. Трудоголик, энтузиаст своего дела — он по праву входил в коллекцию доктора.

Палата, или, если говорить начистоту, камера, находилась в подвале. О ее существовании, как и о ее обитателе, во всей клинике знал лишь один человек, кроме доктора.

— Добрый день, Салли. Как поживаешь? — голос доктора казался неестественным в пустой темной комнате. Он торопливо нашел неровную фигуру пациента в углу.

Вот уже как полгода Сэл мог свободно перемещаться из угла в угол. Все цепи и оковы из камеры убрали, но скорее из соображений безопасности, безопасности посетителей. Доктор знал, что после того, как разгадал этого юношу, выглядящего как тридцатипятилетний мужчина, ему нечего бояться.

Он заслужил уважение Сэла, а Сэл — его. Бернардту он нравился. На самом деле, Сэл был насквозь правильным и ждал кого-то, кто бы дал ему какие-то границы и указал, как жить. 'Привет' из детства, под страхом перед отцом-тираном.

Темная фигура не отозвалась, не шелохнулась. Иной раз они славно беседовали, но сегодня, похоже, был один из тех дней, когда Сэл не шел на контакт.

— Эй, Сэл, я сказал тебе 'добрый день'. Как твои дела?

Молчание, силуэт только покачался из стороны в сторону.

Три года назад Сэл попал в лечебницу как тихий шизофреник, ушедший в себя без проблесков к общению. Как-то Билли, один из работавших тогда медбратов, оставил его подождать в коридоре приема и не дал никаких указаний. Салли успел отправить в лучший мир двоих. И продолжал ждать.

Он всегда делал так, что все походило на несчастный случай. Своего рода искусство, никогда не прямое убийство. Чтобы разгадать игру Сэла, доктору понадобился год, и это стоило многих жизней. На самом деле, он всегда чертовски рисковал, спускаясь в эту камеру.

— Сэл?

— День, Док. Пришлось ждать. Тут так себе. Давно не приходил, — наконец отозвался парень. За два года в одиночной камере, лексикон его стал скуден, он с трудом вспоминал слова. Раньше они были ему не нужны.

— Очень много работы. Ты снова что-то сделал со светом? Где лампочка, Сэл? — Бернардт даже не хотел думать, как псих до нее добрался после всех-то принятых мер.

Он стоял, отделяя Сэла — воплощение смерти, от открытого прохода в коридор. Ничего, кроме его фигуры, не защищало ни клинику, полную людей, ни весь город.

— Но сейчас я пришел навестить тебя. Тебя раздражает свет или ты что-то задумал?

— Тс-с-с…

— Сэл, мы же договорились обо всем…

— Тсс! — резкое шипение, и доктор вмиг оказался вжат в угол между стеной и дверью, которая тут же захлопнулась.

Мрак объял их. Секунда медленно тянулась за секундой, складываясь в минуты. Сердце доктора колотилось как бешенное, сердце Сэла, напротив, было спокойно и неторопливо. От парня пахло пылью и потом, Бернард слышал, как он дышит.

— Тс-с-с…Док. Шумишь. Тише.

Бернард безумно долго поднимался по лестнице, с каждой ступенью ему казалось, что сердце вот-вот оборвется. Перед дверью в холл первого этажа он остановился, прислонился к стене и прикрыл глаза, выравнивая дыхание. Все обошлось, с ним просто пошутили, у Сэла было игривое настроение. Там внизу, доктор смог даже засмеяться.

— Нет, пожалуйста, нет! — голоса из коридора вернули Бернардта к реальности. — Позовите другого доктора, мы же договорились!

Он узнал голос новой пациентки и сестры, уговаривающей девушку вернуться в палату. Еще несколько секунд доктор не открывал дверь, снова надевая на себя привычный всем образ.

Вообще-то, доктор Бернард Штейн тоже не был так уж безопасен. Вспомнить хотя бы его коллекцию тайн и компромата на своих клиентов, то, как ему доставалась большая часть финансирования. О да, он был информирован и опасен, но предпочитал придерживаться своего общественного образа 'слегка рассеянный доктор'. Все любят слегка рассеянных людей, по крайней мере, не испытывают к ним ненависти и уж точно не боятся.

— Мисс Ребекка, — он, наконец, вышел в холл, — разве я не говорил вам, как важно соблюдать правила клиники?

— Я отправляюсь гулять, Эрнст, — девушка высвободилась из рук сестры и подошла к доктору. — Займи мне два фунта.

Сегодняшний наряд Ребекки казался бы безликим, если бы не хорошая фигура его обладательницы. С такой фигурой украшения на одежде только бы отвлекали, но были в облике девушки и изъяны — одна пуговица угодила не в свое отверстие, а в соседнее, одна и вовсе была оторвана, и от нее торчала только нитка. Из простой прически тоже выбилось несколько неаккуратных локонов.

— Я, пожалуй, пройдусь с тобой, Ребекка, — неожиданно для себя сказал доктор.

Ему отчаянно захотелось покинуть клинику, хоть на время, и эта девушка с упрямо сведенными бровями была отличным поводом. Бернардт поморщился, его пунктик по поводу аккуратности не давал спокойно смотреть на Ребекку. Пуговица особенно выводила из себя, но он сдержался, чтобы самому все не исправить, разве что руку сжал в кармане.

— Деньги пациентам не выдаются, а с твоим дядей этого оговорено не было, — сказал он строго.

— Вы скупой, мне жалко, что я вынуждена согласиться на вашу компанию, — с капризной серьезностью сказала пациентка, и ее детская гримаска показалась доктору уж слишком наигранной. — Вы выведете меня через порог? Надеюсь, вы выдержите мой темп.

— За территорию больницы, — поправил доктор, предлагая девушке руку. Выдержать темп? Она смеется, наверно. Так говорит, будто им придется лазить по горам, а не просто гулять по городу. И еще ее 'вы скупой'… - Это не скупость, это правила. В подобном месте без них невозможно.

Переход через порог и в этот раз вызвал неприятные волнения у Ребекки, вынудив ее к тесному контакту, но стоило дрожи пройти, как она снова отодвинулась от мужчины на приличное расстояние.

Ребекка сосредоточенно молчала, не спешил заговорить и Бернардт. Когда они прошли полквартала, девушка заявила:

— Мы не в том месте. Займи денег — я хочу кататься на трамвае, потом навестить пятый от голубятни дом на набережной. Может быть, еще чего-то.

— Может, взять кэб? — поинтересовался доктор, на мгновение опешив от ее капризного тона.

Трамваи доктору не нравились. В них ездило слишком много неряшливых, вонючих людей, в них тесно и жарко, словом, давка. Машины были уж слишком дороги, на дорогах они, конечно, появлялись, но редко. Лошади часто умирали, и их тела просто оставляли гнить на улицах Лондона, мусорщики предпочитали дожидаться, пока рубить их будет сподручнее, чтобы вывезти по частям. В основном это были кареты и экипажи, а так же паромеханические повозки с кэбмэнами. Недавно муниципалитет закупил партию новых усилителей на педали, и кэбы стали еще удобнее. Бернардт окинул взглядом улицу и заметил скучающего кебмена у одного из небольших трактиров:

— До трамвайной остановки отсюда один квартал.

— Не нравятся люди? — Ребекка упрямо повернула к остановке. — Я еду на трамвае. Если поторопимся, мы успеем, — девушка действительно побежала в сторону показавшегося из-за угла трамвая.

Бернардт пожал плечами, и, убрав монокль, придерживая цилиндр, кинулся вслед за Ребеккой. Это можно воспринимать как зарядку, по крайней мере, отчасти, решил он. Или как свидание с пациенткой. Интересно, что бы сказали люди, глядя, как бегает столь уважаемый доктор?

К облегчению Бернардта, трамвай оказался почти пуст.

— Ребекка, а куда мы торопимся? Время важно для твоих прогулок?

— Я же должна вернуться до отбоя, — девушка сначала посидела на одном месте, потом на другом, потом вовсе встала, и, держась за поручень, раскачивалась из стороны в сторону — просто дурачась. Конечно же, немногочисленные пассажиры смотрели на пару с интересом. Глаза

Ребекки светились азартом, будто бы она размышляла, как ей еще пошалить.

— Вы думаете, я совсем больна? — спросила она, делая очередной полукруг.

Признание болезни — это половина лечения, считал Бернардт, он хотел ответить, как полагается доктору, однако сказал то, о чем подумал на самом деле:

— Если ты путаешь имена и хочешь гулять по городу? Просто немного со странностями, — неожиданная добродушная ухмылка на лице доктора Штейна выдала его искренность. Взяв себя в руки, он добавил:

— Впрочем, мы знакомы первый день, Ребекка.

— Здесь вы правы. Но, — она неожиданно сделала совсем крутой поворот и плюхнулась на сидение рядом с Бернардтом, — Однажды я убила человека. Мы что-то курили, а я просто подумала, что мне будет интересно посмотреть, насколько мелкими будут осколки от вазы, если ей ударить по голове. — Ребекка делилась историей взволнованным шёпотом, широко раскрыв глаза от возбуждения. Потом успокоилась так же неожиданно:

— Но тот толстяк очухался, а я больше не ставлю экспериментов. Ничего не помню, что было до того, как стала жить у Юлии. Я не хочу лечиться и не хочу вспоминать. Мне хорошо так, если бы не пороги, аппарат и интерес, который люди проявляют друг к другу. Мне жалко что-то говорить вам, ведь вы никогда ничего не сможете понять, пока продолжаете пытаться это сделать, жалеете мне денег, считаете и выравниваете. А главное… — девушка зевнула, и ее голова окончательно опустилась на плечо доктору, — вас не спасет все, что вы собираете. Знаете, я бы покурила с вами. Подумайте об этом.

Девушка замолкла, может быть, просто кончились слова, может, уснула — за распустившимися волосами стало не разглядеть.

— Будто я спасаю себя… — Бернардт задумался, скрестив руки на груди.

Он подумал, что, возможно, девушка ходит в город, что бы найти наркоты или посетить один из опиумных домов, что расплодились в городе, как грибы после дождя. Это надо было проверить, будет нехорошо, если она не вернется ко времени, или хуже того, повредит себе и второе легкое, или же скончается. Два фунта — это достаточная сумма для трех посещений.

— Ребекка, мы не пропустим нужную тебе остановку? Девушка неторопливо встала, снова обняла поручень и ехала, отвернувшись, еще несколько остановок, потом сошла.

Ее путь пролегал через переплетение улочек: она сворачивала иногда в самых неожиданных местах, без тени сомнения заходила в якобы закрытый двор, но всегда находила выход. Как дворовая кошка, знающая все подворотни. Ребекка забыла о том, что у нее есть попутчик, и вспомнила о нем только спустя два часа, когда нашла свой пятый от голубятни дом. Бедный район, наверняка небезопасный с наступлением темноты, но сейчас вполне тихий.

Она постучалась в одну из трех облупившихся дверей, ей открыла пожилая женщина, скромного, но аккуратного вида.

— Это Ян, развлеки его, он ужасно зануден, — девушка прошла в дом, скинула туфли и убежала вверх по деревянной лестнице, оставив растерянную женщину наедине с доктором.

— Ааа… Хотите воды? — хозяйка постаралась быть вежливой.

— Добрый день, — Бернардт чуть поклонился и протиснулся в дом следом. — Нет, благодарю. Признаться, не ожидал, что Ребекка пойдет к кому-то в гости. Извините, что не представился сразу — доктор Бернардт Штейн, на данный момент являюсь лечащим врачом Ребекки.

— Значит, сдали ее все же? Пропала девка, — женщина покачала головой, не став закрывать за доктором дверь, просто прошла следом за ним. — Мать мою свели в могилу, а деда от вас, душегубов, спасли. А что? Он сидит, глух и слеп уже. Чурбан, а не человек. Бекка придет, поговорит с ним или с собакой и уходит. Добрая она, хоть и дура.

— Наше заведение отличается от других, которые больше на похожи тюрьмы, если не хуже, — доктор Штейн показательно фыркнул, да и как тут удержать презрение к тем жалким клиникам, которые так и не смогли себя окупить и с каждым годом все больше разлагались. Доктор оглянулся на женщину и попросил:

— Не могли бы вы рассказать мне о Ребекке чуть больше?

— Недавно она просто пришла, как кошки приходят и уходят. Деда увидела, сидела и болтала с ним долго, потом ушла. Она редко приходит, не воровка, не наркоманка, просто дура. Больше я ничего не знаю, — женщина пожала плечами, — дважды ее мужики ждали, а она когда ничего так, а когда тупее овцы, куда позовут, туда и идет, а девка-то красивая…

— Понятно, — Бернардт подавил желание брезгливо передернуть плечами, он выудил из-под стола табуретку и присел, та была достаточно чистой.

Ребекка спустилась минут через десять, и просто вышла из дома, не прощаясь с хозяйкой, не окликая за собой доктора.

Она еще чуть поплутала по улицам, не волнуясь, идет ли за ней доктор, потом остановилась и сказала:

— Теперь вы покажите мне что-нибудь.

— Что? — удивился Бернардт. Ну и куда прикажете вести пациентку? Он растерялся, девушка смогла его смутить. — Например?

— Вы же как-то проводите свое время. Вам не понравится, что я выберу. Тут уж я постараюсь! — Ребекка впервые улыбнулась, хотя улыбка ее и была ехидно озорная, но шла ей куда больше сердитой сосредоточенности. Еще удивляли ее зубы — идеальные, белые, будто не было всякой дряни, сгубившей ее легкие.

— Ладно. Но придется идти быстро и потом вести себя прилично.