Помоги проекту - поделись книгой:
Бросили пробковые круги, но они упали слишком далеко. Тогда спустили на длинном шесте сетку. С замиранием сердца вся команда и состав экспедиции следили за движением птицы. Вот она уцепилась за сетку. Сетка идет назад… Птица держится за нее. Но, когда стали поднимать вверх, вдруг трах… птица срывается — и снова в воде. Вновь опущена сетка, вновь птица цепляется за нее. Затаив дыхание, тянем сетку вверх, и вот, наконец, утопленница на палубе.
Вздох облегчения вырывается из груди команды. И нужно видеть, с каким выражением участия, с какой трогательной нежностью все эти суровые моряки, видавшие виды и закаленные в невзгодах, окружают этот маленький, жалкий, мокрый комочек перьев. Сова лежит на боку с судорожно сведенными лапами, с широко открытым клювом. Она тяжело дышит, ее потускневшие глаза задергиваются пленкой.
Слышатся уныло-сочувственные восклицания:
— Застыла…
— Не выживет…
— Где уж!
— Вода-то как лед!..
Приносят пресной тепловатой воды и обмывают утопленницу от разъедающей морской соли. Сова не шипит и не щелкает клювом, предоставляя делать с собой, что угодно. Скверный признак!
Положив утопленницу в клетку, снесли ее в каюту, но, так как там оказалось недостаточно тепло, то клетку перенесли в топочную.
И вот свершилось чудо. Когда я через час пришел в топочную, обсохшая сова уже сидела на своем нашесте и встретила меня обычным шипеньем и щелканьем клюва. Она ожила. Воскресла из мертвых! Радостная весть мгновенно облетела пароход. К сове приходили с поздравлениями. Настроение экипажа было торжественно-приподнятое, праздничное…
От Архангельска до Москвы. — Сова в Москве. — Вылет на волю и ловля совы. — Передача совы в Зоопарк. — Сова в Зоопарке.
Наконец, 20 сентября мы в Архангельске. Команда устраивает сове проводы и на прощание задает ей пир: вместо отвратительной тюленины ее угощают свежим мясом…
Начинается сухопутное странствование совы, едва ли не горше водного. По железной дороге наша путешественница едет в пассажирском вагоне в клетке с детским билетом. Здесь покойнее, не качает, как на море, но зато грохот поезда оглушает и одуряет странницу.
Но вот мы в Москве. С вокзала сова едет на автомобиле. Мучительный переезд. При каждом толчке автомобиля сову сбрасывает с насеста и бьет о стенки клетки. Наконец сова водворяется на местожительство в столице на четвертом этаже дома близ Патриарших прудов, в профессорском кабинете, где на книжном шкафу ей устраивается насест. Чувствует себя сова на новоселье неважно. Ей душно и жарко в комнате. Дышит она тяжело, с раскрытым клювом, и наибольшее оживление проявляет по утрам, слетая в это время на письменный стол или окно, откуда созерцает двор, крыши, трубы соседних домов.
Что полярной сове тяжко у нас в сентябре, это понятно. Сова — птица умеренно-холодного, но все-таки холодного климата. На Новой Земле она, быть может, даже зимует, так как климат там, благодаря теплым течениям Баренцева моря, сравнительно мягкий. Но от жестоких сибирских морозов, из сибирской тундры и тайги она перекочевывает на зиму южнее, при чем направление перелетов выбирает очень разнообразно и капризно, появляясь то в Средней Азии, то иногда у нас в Средней России. Как исключение, она залетает даже на острова Каспийского моря.
Так прошло три недели, и за это время отмечу два инцидента.
В кабинете обычно никто не ночевал. Раз там лег мой сын и поплатился за свою неосторожность. Сова утром, заинтересовавшись фигурой спящего, решила разглядеть его поближе и спустилась к нему на руку, вонзив, конечно, в нее свои когти. Пострадавший отделался испугом, так как ранки оказались пустячными.
В другой раз в том же кабинете ночевал мой племянник. Проснувшись рано утром, он увидел, что сова уже слетела со своего насеста и, сидя на краю письменного стола, внимательно к нему приглядывается. Опасаясь испытать участь своего двоюродного брата, племянник спрятал руки под одеяло, а на голову надвинул подушку, наблюдая из-под нее одним глазом, что предпримет сова.
Любопытство совы было крайне возбуждено этим маневром. Вопросительно проаукав а-о-у, а-о-у — и проскакав по столу до кровати, она спустилась на стоявший подле кровати стул и, очутившись, таким образом, вровень с подушкой, принялась под нее заглядывать, чтобы выяснить, кто там скрывается…
Тот же племянник явился ближайшим виновником последнего приключения совы, давшего толчок к решению передать ее в дар Зоопарку. Раз как-то, сидя в кабинете и углубившись в чтение, он вдруг услыхал подозрительный шум в комнате и, подняв глаза от книги, с ужасом увидел, что сова, слетев со шкапа, сидит на подоконнике между створками окна, которое он забыл закрыть. Не растерявшись, он схватил длинную половую щетку и, бросившись в соседнюю комнату, думал, махая щеткой из ближайшего окна, пугнуть сову назад в комнату. Но было поздно. Сова оказалась уже за окном и, снявшись с карниза окна, взвилась на окрепших крыльях ввысь и села на вышку радио.
Красивое зрелище являла она, сияя в вышине своей белизной в лучах утреннего солнца! Но иное впечатление произвело появление редкой гостьи на летавших кругом галок. Целая стая их бросилась в атаку на своего исконного врага и мгновенно сбила его с высокого шеста. Сова спустилась на крышу соседнего трехэтажного дома и прибилась к слуховому окну.
Между тем, племянник поднял тревогу, и я с ним и с сыном бросились в погоню за беглянкой. Вбежав во двор дома, куда спустилась сова, мы увидели пожарную лестницу, которая вела как раз к тому слуховому окну, где приютилась сова. Но как ее взять, не спугнув? Решил достать приманку и послал племянника за куском мяса в соседнюю лавочку. Но едва успели принести мясо, как сова снова снялась и скрылась за домами из виду. Где искать беглянку? Побежали по улице, руководясь криками галок, расспрашивая прохожих, забегая во дворы.
— Совы не видали? — спрашиваем у какого-то мечущегося по двору человека.
— Как не видать! Чорт бы вас побрал с вашими совами!.. Распустили эту дрянь, а она, подлая, уж трех голубей у меня сожрала! Выпустил шестерых, а вернулись только трое… Кто мне за них ответит?!.
Но мы уже мчались дальше, прочь от разъяренного голубятника.
Между тем, событие стало уже вызывать волнение на улице. Вместе с нами бежали люди, махали руками, галдели, тыкали в воздух пальцами.
Наконец, скопление народа в одном из дворов и туча галок в вышине указали нам, где искать беглянку. Сова сидела на крыше шестиэтажного дома. Как достать ее оттуда? Дело представлялось явно безнадежным. Но на выручку нам снова явились те же галки. Они бешено бросались на сову, били ее крыльями, щипали клювами, пока, наконец, скользя под их ударами с конька крыши к водосточному жолобу, она не сорвалась оттуда на крышу двухэтажного особняка на соседнем дворе.
Когда мы туда явились, мы увидели, как дворник, подкравшись к сове из-за угла трубы, схватил ее за крыло. Сова немилосердно впилась в его руки когтями, но дворник не выпускал добычи и через минуту сова была у нас в руках.
Случай этот доказал нам всю невозможность держать сову в частной квартире. Единственным местом, где она в наших краях могла бы сносно существовать, являлся Зоопарк. Жаль нам было расставаться с нашей беглянкой. Она успела к нам привыкнуть и меня, например, встречала уже не враждебным шипеньем, а дружелюбным воркованием. Стала она понимать и речь. Когда ей приходилось замешкаться на столе или где-нибудь в комнате, стоило крикнуть: «Совка, лети на место!» — и она летела на свой насест. Однако, делать было нечего, и через несколько дней сова наша была водворена на постоянное жительство в Зоопарк.
Время от времени мы навещаем ее. Она как-то потускнела, ее снежная белизна сменилась желто-грязной окраской, она смотрит сумрачно, видимо, тоскует. Пишут, что совы-белянки, эти гордые, смелые, вольные птицы, плохо переносят заключение, лишь в исключительных случаях выживая в неволе от 4 до 6 лет. А при долговечности сов, это, в сущности, медленное умирание.
Будем, все же, надеяться, что Зоопарк, поставивший основной своей задачей приблизить обстановку животного к условиям его естественного существования, сумеет успешно акклиматизировать и нашу белянку и что «пророчество» о ее недолговечности в неволе не оправдается.
Добавим в заключение, что уже существует проект поместить сову на воле, на новой территории Зоопарка, рядом с белыми медведями, подрезав ей, конечно, крылья, чтобы она не могла перелететь к песцам, лисицам или волкам, где ей грозила бы неминуемая гибель…
Скорпион-самоубийца
Одной из замечательнейших особенностей скорпиона является его своеобразная способность оканчивать жизнь самоубийством, если он не находит возможности избежать угрожающей ему смерти. Чтобы убить себя, скорпион ударяет себя в голову хвостом, последнее кольцо которого содержит пару ядовитых желез, заканчивающихся острым жалом.
На фотографии — скорпион, который кончает жизнь самоубийством после тщетных поисков выхода из окружающего его огненного кольца.
ВЕЛИКАЯ КАРМА
Плот проходил опасное место. Справа и слева в темноте чернели скалистые берега, тесно сдавившие реку. Ю стоял, крепко обхватив рулевое весло, и напряженно всматривался в гущу тропической ночи. То там, то здесь из реки, гнавшей свои воды с головокружительной быстротой, торчали острые верхушки камней; русло то и дело преграждалось упавшими и затонувшими деревьями.
Низко свесившееся над рекой дерево хлестнуло Ю веткой по лицу. С ветки что-то оторвалось и мягко упало на плот. Ю вытянул ногу и осторожно пощупал:
— Банан!
И сейчас же, заметив что-то впереди, быстро пригнулся и резко и тревожно крикнул:
— Йи-ху!
Крик этот с трудом сдвинул тяжелый сырой воздух, но не успел он замолкнуть, как сзади, с другого конца плота, донесся отклик:
— Йи-ху!
Ю налег на весло. Вода кругом заклокотала. Сквозь прогалину, открывшуюся в береговом лесу, мелькнула огромная медно-красная луна и сразу скрылась. Берега сходились все ближе и ближе, все бешеней бурлила между ними вода, стремясь разрушить сковывавшие ее скалы, все головокружительней несся плот. С невероятной быстротой кидался он из стороны в сторону, чтобы, повинуясь ударам двух рулевых весел, миновать опасные камни…
И вдруг скалы, в последний раз надвинувшись друг на друга, сразу расступились и исчезли в темноте. Клокотание воды затихло. Движение плота стало медленней. Река, как ни в чем не бывало, плавно и неспеша разлилась по широкому руслу, и только удалявшийся глухой рокот напоминал об опасных порогах, оставшихся позади.
Ю огляделся по сторонам, положил весло, поднял упавший с дерева банан и медленно направился к середине плота. Там горел костер, с подвешенным над ним маленьким круглым котелком. Одновременно с Ю на свет костра с противоположной стороны плота вышел другой плотовщик — Нэ. Среднего роста, бронзовые, мускулистые, с сильно раскосыми глазами — на первый взгляд, оба они были похожи друг на друга. У обоих одежда состояла всего навсего из широких белых штанов, подхваченных на поясе грубой веревкой. Обоим можно было дать любое количество лет, от двадцати до пятидесяти — так неопределенны были их по-старушечьи морщинистые лица, совершенно лишенные растительности.
Но внимательный наблюдатель открыл бы, что Нэ, вероятно, старше своего товарища, в движениях и глазах которого было больше оживления, и что лоскуток цветной материи, перехвативший волосы Ю, обличал в младшем из плотовщиков некоторую склонность к нарядам.
Главное же, что никак не позволило бы смешать обоих бирманцев, это был глубокий страшный шрам на теле Нэ. Он начинался на шее, под левым ухом, шел наискось через всю грудь и кончался у пояса, с правой стороны живота. Видно было, что рана не была как следует залечена и гноилась, несмотря на то, что прошло много времени с тех пор, как Нэ получил ее.
Ю сдвинул в кучу рассыпавшийся хворост. Костер затрещал, задымил, и маленькие червячки огня полезли вверх, цепляясь с ветки на ветку.
Нэ заглянул в котелок.
— Кипит, — молвил он, — давай рису.
Ю запустил руку в широкий карман своих штанов, долго шарил там и, наконец, вытащил оттуда мешочек. В мешочке оказалось ложки две рису. Нэ взял щепотку, бросил ее в котелок.
От медленно ползших назади, смутно угадываемых в темноте берегов шли терпкие, густые запахи. Ночь была тихая, застойная и удушливая. Такие ночи часто бывают в тропиках осенью, перед началом дождей. Через прорывы в облаках иногда мелькали крупные, яркие звезды. Казалось, что весь небесный свод принизился, опустился к земле, и поэтому звезды и кажутся такими крупными и блестящими.
Изредка с берегов доносился треск ветвей, ломаемых чьими-то тяжелыми ступнями, а раз плотовщики услыхали совсем близко громкое фырканье и плеск воды. Это кто-то из четвероногих обитателей джунглей пришел к берегу напиться…
Нэ осторожно мешал палочкой содержимое котелка. Отблески огня причудливо играли на лице бирманца, то перекашивая, то густо окровавливая его.
Ю лежал на спине, заложив руку за голову и о чем-то думал. Неожиданно он повернулся к своему товарищу.
— Слушай, старик! Ты хотел мне рассказать, откуда у тебя этом шрам. Кто это так вспорол тебя?
— Собака, — невозмутимо ответил Нэ.
— Со-ба-ка? — Ю удивленно приподнялся на локте. — Собака, ты говоришь? Я знаю немало собак! Я даже думаю, что видел самого большого пса, какой только есть во всей Бирме — это пес судьи из Пхинго, но и из того пса ты одной рукой свил бы веревку, если бы захотел…
— Да, — повторил задумчиво Нэ, — меня разукрасила так… собака.
Последнее слово он произнес так странно, что Ю сразу догадался, в чем дело.
— Ты говоришь про… двуногую, старик? — шопотом спросил он, невольно оглядываясь на темную стену леса.
Нэ кивнул головой.
Всколыхнув тяжелую ночь, над рекой пробежал ветерок, зашуршал в прибрежных камышах, заскрипел стволами деревьев в лесу. Ю передернул плечами.
— Расскажи, старик! — сказал он.
— Хорошо, — неспеша ответил Нэ, встряхивая головой, — я расскажу. И пусть мой рассказ разбудит в тебе, мой сын, ненависть, горячую, как лесной пожар, ко всем тем, кто не позволяет каждому из нас, лшамма[25]), иметь свою хижину, свою пищу и… свою свободу. Слушай!
«Я работал в долине Зеленого Глаза, у истоков Иравади[26]). Ты слыхал, конечно, про те места — горькая слава о них разошлась по всей Бирме. Там бревна хранятся под навесами, а люди спят прямо в сырой траве, в муравейниках и заживо разлагаются от лихорадки и укусов ядовитых насекомых. Там гибнут тысячами: вязнут в болотах, тонут в бурной реке, уносятся в водопады на оторвавшихся плотах. Там от восхода до захода солнца рабочие стоят по горло в вонючей, зараженной воде лесных болот, отдают свою кровь сотням присосавшихся пиявок, которых нет времени отогнать, их тело терзают колючие растения, и за все это там получают мутную похлебку, по две рыбешки, длиной с мой палец, и маленькую медную монету. Скверное место — истоки Иравади.
У меня был слон, ты знаешь его, — его звали Бо. Хороший, умный слон. И за то, что у меня был слон, мне давали две медных монетки и не заставляли стоять в воде. Бо был сильный слон, он мог тянуть сразу пять больших тиковых[27]) стволов, мой плот к вечеру всегда давал больше других, но надсмотрщики требовали еще больше и больше и, чтобы не лишиться кружки мутной похлебки, я должен был так быстро гонять моего Бо, что он к концу дня шатался от усталости…
Я не мог уйти оттуда. Моя жена была больна. Ее лечил судья из Пхинго, — тот самый, у кого такая большая собака. Он требовал за лечение много денег и говорил, что, если он их не получит, то его собака передавит всех наших кур. Я бережливо копил медные монетки и каждую неделю относил их судье. Он всегда ругался, говорил, что мало, и бил меня палкой, а я становился на колени и просил его простить меня — ведь моя жена была больна…
…Спереди на плот надвинулся далеко вдававшийся в реку темный мыс. Плот царапнул по дну, слегка стукнулся обо что-то углом и, чуть повернувшись, поплыл дальше… Старик продолжал:
— Но вот она умерла… Судья сказал, что она должна была умереть. Зачем же он брал деньги? Я пошел к хозяину и попросил его отпустить меня, чтобы похоронить мою жену.
— Ты не раб, — сказал он, — иди, но ты мне делаешь большой убыток и должен за него заплатить.
— О, господин мой, — ответил я, — я готов тебе отдать все. Если хочешь, отрежь у меня руку — я ничего тебе больше не могу дать.
— Врешь, старик! — Закричал он. — у тебя есть слон.
Мой Бо! Сын мой, сын мой, — я так любил моего Бо! Когда умерла жена, у меня никого не осталось — только Бо. Но хозяин позвал солдат и сказал, что ему некогда: или я должен оставить ему Бо, или итти на работу и не хоронить жену, а за то, что рассердил господина, меня солдаты высекут. Что я мог делать? Я не мог оставить жену, не похоронив ее. Я оставил Бо хозяину и ушел… Солдаты меня все-таки высекли…
Я похоронил жену. И потом я пошел обратно. На Иравади я пришел вечером, когда было уже темно и все спали. Я тоже хотел уснуть, но вспомнил моего Бо. Я так соскучился по нем, мне так захотелось его сейчас же увидеть, тихонько поговорить с ним, погладить его, моего Бо… нет, уже не моего — чужого Бо. И я пошел туда, где стояли слоны. Я долго ходил в темноте, щупал слонов, но Бо никак не мог найти. Я наступил в темноте на спящего сторожа, разбудил, его и меня схватили…
Сам господин захотел видеть и наказать меня. Меня привели к нему.
Поделиться книгой: