Помоги проекту - поделись книгой:
Вскоре капитану пришлось опять уехать в плаванье, и инцидент этот отнесли в разряд ничем необъяснимых явлений. Но сам Бийн никак не мог выкинуть его из головы. Самое слово «Порпойз» заставляло его вздрагивать. Пароходные списки содержали в себе упоминания о нескольких судах с таким наименованием, и два из них были американские, но ни о каких несчастиях с ними не было и речи…
Как-то раз встречаю я Бийна. У меня были дела в доках, а Бийн в это время командовал только что отстроенным кораблем «Уэрдэль» и готовился к отплытию на следующий день в Индию. Бийн пригласил меня к себе в каюту, и за стаканом виски, дымя сигарами, мы разговорились.
— Ну, а цела эта бумага с бакана? — спросил я.
— Лежит вот здесь, в шкафу, — отвечал Бийн.
Он поднялся с места, открыл шкаф и вынул оттуда сложенный лист бумаги.
Документ этот очень заинтересовал меня. Я прочитал написанные на листе слова, а потом, с разрешения капитана, вынес бумагу на палубу и стал всячески пробовать расшифровать карандашную приписку внизу.
Был великолепный летний день, но даже и при ярком свете солнца никак нельзя было разобрать стершиеся буквы.
Однако это оказалось все-таки не совсем невозможно. Мне как-то совершенно неожиданно пришло в голову объяснение загадки.
— Пойдемте-ка опять в каюту, — предложил я капитану. — Сейчас я вам раскрою смысл всей этой истории.
Мы снова прошли к нему, сели у стола, и после небольшой паузы я начал:
— На каком-то пароходе, быть может, и плывшем действительно с южной стороны от острова Мохилла, среди пассажиров, находились какие-то до неприличия веселые бездельники, бросившие в море тот маленький бакан. Может быть, эти самые пассажиры и видели останки корабля, которые вы нашли на острове Фрэнсис. Я также уверен, что это именно они и записку писали, и к бакану ее прикрепляли, и в море его бросали, и все это — шутки ради. И конечно, и «Порпойз» и «Рыбий остров» — плоды их досужего остроумия.
— Однако я ничего этого не вижу, — сказал Бийн. — Ни из чего это не вытекает.
— Подождите один момент. Вы нашли этот бакан в начале апреля?
— А из чего это вы заключили? Ну да, в начале апреля, четвертого числа. Откуда вы это узнали?
— Подождите минутку. Вероятно, среди этих самых веселых пассажиров находилась женщина, ну и вот она, чтобы дать понять, в конце концов, что весь этот сигнал — только шутка, прибавила от себя два слова карандашом. Но эти слова по смыслу ничего общего не имеют с тем, как вы их поняли. Никакого яд…[23]) тут нет. Я слова эти расшифровал, и значат они вот что:
— Ну? Что же это такое?
— А это французские слова, означающие: «апрельская рыбка», «первое апреля». Очевидно, этот бакан выкинули с корабля именно в день первого апреля.
Капитан Бийн был так озадачен, что даже не сразу понял. Но зато, когда он уразумел, наконец, в чем дело, он впал в настоящую ярость. Никогда в жизни я не видывал людей в таком состоянии…
Наконец он утихомирился и сказал:
— Если бы эти… дураки… не выкинули этот… «сигнал», чтобы позабавить кого-то… так ведь эти… те несчастные — так бы и погибли на своем боте… Ну что ж! Все, что я могу сказать, это — что и от дураков, иной раз, бывает польза. Я раньше никогда не мог понять, какой толк может быть от дураков. Я всегда говорил, что природа допустила величайшую ошибку, напекши в общей массе людей столько дураков. Теперь я беру свои слова обратно…
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛЯРНОЙ СОВЫ
В октябре 1926 года Московский Зоопарк получил в дар от профессора В. С. Б-ча экземпляр совы-белянки, пойманной им во время полярной экскурсии на Новую Землю. Рассказ профессора о поимке совы и дальнейших ее приключениях, а также о некоторых подробностях плавания, представляется настолько интересным, что редакция «Следопыта» решила поделиться им с нашими читателями. В интересах научной выдержанности рассказа, в уста рассказчика вложены некоторые научные объяснения, почерпнутые автором из вполне компетентных источников.
Начало плавания. — Новая Земля. — Посещение Крестовой Губы. — Поимка совы. — Ее образ жизни. — Лемминги или пеструшки и их нравы.
Экспедиция, в которой я принял участие летом 1926 года, была организована Пловучим Морским Научным Институтом в целях исследования природы Северного Ледовитого Океана. Мы отплыли из Архангельска 12 августа на прекрасно оборудованном собственном пароходе Института «Персее», имея на борту, кроме 20 человек команды, 14 научных работников. Здесь были представители всех областей естествознания: гидрологи, ботаники, зоологи, геологи, бактериологи и др.
Плывя по Баренцову морю параллельно западному берегу Новой Земли, мы миновали южную половину этого острова и, поднявшись выше разделяющего обе половины острова пролива Маточкин Шар, вошли в Крестовую губу северной половины острова.
Посетив здесь последнее на крайнем Севере самоедское становище, состоящее из 6 самоедских семей и 4 русских одиночек, мы продвинулись несколько дальше и, остановившись в устье Крестовой речки, решили сделать экскурсию на берег. В шлюпку нас спустилось, кроме гребцов, четверо: врач, зоолог, геологичка и я. Мы захватили с собой ружья, а я взял еще собаку, сибирскую лайку.
Наказав шлюпке вернуться за нами часа через четыре, мы рассеялись по острову. Геологичка направилась в горы, а я, побродив с товарищами по берегу, двинулся вверх по течению Крестовой речки.
Погода стояла прекрасная. Солнце, несмотря на низкое стояние, сильно пригревало. Воздух был насыщен бодрящей свежестью. В лицо веял тихий, ласковый ветерок. Вся природа кругом напоминала нашу раннюю весну, наш апрель. Вдали сияли на солнце покрытые снегом горы, а здесь внизу — всюду вода: журчали ручейки, неслись бурные минутные потоки. Растительность была жалкая, далеко уступающая растительности южной половины острова, где земля покрыта настоящей альпийской флорой — много злаков и цветов. Здесь же преобладали мхи и лишайники, и только кое-где среди скал, на пригревных местечках, где мхи и лишайники создали достаточный почвенный слой, виднелись цветковые растения: множество желтых маков, низкорослые лютики и из бобовых — астрагалы[24]) с красными цветочками, напоминающими цветы нашей вики или чинши. Не только деревьев, но и кустарников не было в помине. Только кое-где из камней торчали жалкие веточки ползучей ивы. Растительность сосредоточена здесь главным образом в средней полосе: вверху в горах — никогда не оттаивающая, покрытая вечным снегом земля, внизу — заболоченная почва, а на границе между ними — скудная зелень. Что касается животного мира, то первое впечатление этих берегов — полная пустынность.
Я шел по илистому, наносному берегу Крестовой реки, когда повстречался с возвращавшейся из гор геологичкой.
— Ну как? Успешно путешествовали? Медведей белых не встретили?
Я, конечно, шутил. Белые медведи, не выносящие температуры до 0° и выше, в эту пору года находились среди льдов крайнего севера.
— Медведей не видала, а вот какая-то птица белая над головой пролетела, вон там, по ту сторону ущелья.
— А как же вы через ущелье перебрались?
— А по снеговому мостику. Внизу поток, а сверху полоска оледенелого снега перекинута. Идите смело. Не бойтесь. Твердо. Не провалитесь.
Действительно, по снежной арке, соединявшей края глубокого ущелья, я благополучно перебрался через поток. Не успел я сделать нескольких шагов, как заметил парившую над головой крупную белую птицу, сиявшую своей яркой белизной в лучах солнца. Я сразу узнал в ней полярную сову-белянку.
Схватив ружье, я прицелился и выстрелил. Из-за дальности расстояния или, быть может, спешности прицела я дал промах. К великому моему удивлению, выстрел нисколько не испугал птицы. Я знал полярных сов за очень осторожных птиц, с трудом подпускающих к себе на расстояние выстрела. Между тем, эта белянка продолжала кружить над нами, при чем магнитом, притягивавшим ее, оказалась, повидимому, наша собака.
Птица то налетала на мою лайку, то отлетала от нее. Играло ли тут роль простое любопытство или, быть может, этими маневрами сова старалась отвлечь собаку от находившегося где-нибудь поблизости ее гнезда, — я не мог решить.
Я знал, что гнездование полярных сов, начинаясь в мае или июне, затягивается надолго, так как имеет ту любопытную особенность, что свои 8 или 10 яиц сова кладет с такими промежутками времени, что успевшие вывестись старшие птенцы помогают своим теплом высиживанию младших. Но чего я не знал и что мне пришлось впоследствии прочесть, так это то, что собаки пользуются особенной ненавистью полярной совы и что иногда она осмеливается даже нападать на них, бросаясь сверху, подобно соколу, на свою добычу.
Как бы то ни было, маневры совы с собакой кончились для нее трагически. Выстрелив вторично, я увидел, как белая масса перьев, закувыркавшись в воздухе, упала за бугром. Собака бросилась вперед. Я за нею. Взбежав на бугор, я увидел такую картину: на ковре зеленого мха лежала на спине белянка. Вокруг нее металась моя лайка, то с остервенением и яростным лаем набрасываясь на нее, то с жалобным визгом отскакивая от нее прочь. Вся ее морда была в крови. При каждом наскоке собаки лапы совы, как стальные пружины, выбрасывались вперед — и острые когти отражали врага. При моем приближении, сова перевернулась, вспорхнула и, перелетев небольшое пространство, снова тяжело опустилась на землю. У нее, очевидно, было перебито крыло.
Я хотел было новым выстрелом пристрелить добычу. Но меня вдруг осенила счастливая мысль попытаться взять сову живьем, пользуясь ее неспособностью к летанию. Я побежал за ней и схватил ее за здоровое крыло. Сова зашипела, защелкала клювом, и в ту же минуту я ощутил острую боль в руке, в которую моя пленница глубоко вонзила когти. Однако, после краткой борьбы, словно поняв бесполезность сопротивления, сова как-то сразу смирилась. Придерживая рукой пленницу, крепко вцепившуюся когтями в мое пальто, я вернулся на берег.
Здесь я привязал сову веревкой за ногу к валявшемуся на берегу бревну из того леса-плавника, который заносится на эти берега морскими течениями, а сам отправился собирать водоросли.
Возвращаясь к сове, я еще издали увидал кружившуюся над ней целую стаю поморников — особого вида чаек. Они с криком налетали на сову и били ее крыльями, а несчастная пленница только беспомощно вертелась, пытаясь безуспешно отражать их удары.
Очевидно, поморники пользовались удобным случаем свести старые счеты с хищницей, которая, наряду со своей главной и самой лакомой пищей — пеструшками, не брезговала и их птенцами. Но, кроме мелких пичужек, сова охотится и на более крупную дичь: белых куропаток, зайцев. Один ученый уверяет даже, что сова — ловкий рыболов. Сидя где-нибудь на скале, — рассказывает он, — она зорко вглядывается в прозрачную воду, и когда рыба подплывает близко к поверхности, сова бросается в воду и схватывает добычу.
Освободив пленницу от ее преследователей, я вместе с ней отправился на розыски товарищей и нашел их сидевшими на холме, вблизи которого стояли несколько ветхих, покосившихся, со стертыми надписями, крестов. Это были могилы погибших здесь когда-то путешественников. Кто они были — неизвестно. Этим крестам обязана своим названием и Крестовая губа и Крестовая речка.
Товарищи встретили меня радостными восклицаниями и поздравлениями с удачной охотой. Рассказав им свои приключения, я спросил:
— Ну, а вы какой добычей можете похвалиться?
— Мы тоже не теряли времени даром, — ответил врач. — Вот она наша добыча, похлопал он по мешку, где что-то ворочалось и повизгивало.
Я заглянул в мешок. Там копошилось около десятка зверьков величиной со среднюю крысу или крупную мышь, с короткими хвостиками-обрубками, бурой шерсткой сверху и желтым пушком снизу и с двумя желтыми полосками на голове.
— Лемминги! — воскликнул я.
— Лемминги или пеструшки, — отозвался зоолог. — Весь этот холм, на котором мы сидим, источен их ходами и битком ими набит. Мы прямо хватали их руками, когда они показывались из нор. Да, пока вы ловили хищника, мы наловили его жертв. Главный материал питания сов-белянок — пеструшки. В «урожайные» на пеструшек годы совы позволяют себе роскошь класть больше яиц, то-есть соответственно усиленно размножаются. Что же! Больше пищи — подавай и больше едоков, иначе пеструшки, при их баснословной плодовитости — по несколько выводков в год — заполнили бы весь мир! А вот и следы работы вашего белого палача: полюбуйтесь на этих мертвецов в саванах…
И с этими словами он подал мне несколько светлосерых цилиндриков. Внутри сухой, хрупкой волокнистой пленки были спрятаны, как в футляре, скелеты леммингов, так хорошо сохранившиеся и так чисто отделанные, словно это были искусственные препараты.
— Погадки? — спросил я.
— Они самые, так называемые «погадки». Полярная сова обычно не терзает своих жертв клювом, как бы можно было думать, судя по его крючковатой форме. Она глотает пеструшек целиком, для чего обладает соответственно просторной и растяжимой глоткой. В желудке растворяется все, что может раствориться, а непереваренные части, шкурка и скелет выбрасываются обратно…
— Любопытный способ питания…
— Да, в природе не мало любопытного. Взять хотя бы тех же леммингов или пеструшек. Отчаянный народец! Храбрецы такие, что ни перед каким противником не струсят. Раз вступив в бой, лемминг костьми ляжет, а не отступит; придя в ярость, он вцепляется в палку, ружье, сапоги, брюки… А их переселения, когда, гонимые голодом, десятки тысяч их движутся лавиной, подобно саранче, заполняя канавы, переплывая речки, уничтожая по пути всю растительность и сами преследуемые и беспощадно истребляемые лисицами, волками, воронами, совами и другими врагами! Или вот эта сценка, что мы сейчас наблюдали… Преинтересная сценка! Пеструшки бегают с этого холма на берег моря и таскают оттуда водоросли в норы для зимнего запаса. Работают дружно и прилежно. И вот мы видим: из одной норы выскакивает толстая-претолстая самка и тоже двигается в перевалку за добычей… Но вдруг из той же норы следом за ней вылетает самец, хватает свою неблагоразумную подругу за шиворот и уволакивает ее обратно в нору… Сиди-де смирно, коли у тебя будут скоро дети. Очевидно, матери освобождаются от работы не только по нашим законам, но и по семейным обычаям пеструшек.
Когда мы вернулись с нашей добычей на пароход, весь экипаж собрался полюбоваться очаровательной пленницей. Пушистая, ослепительно белоснежная, с громадными золотисто-желтыми глазами и черными зрачками, она действительно являла великолепный экземпляр этой самой смелой, гордой и умной из всех видов сов. Совершенно белая без крапинок окраска указывала на то, что наша пленница старше 8 лет, потому что, по свидетельству зоологов, до этого возраста, полярные совы сохраняют еще первоначальную крапчатость.
Правда, во время нашей экспедиции нам не пришлось встречать крапчатых сов, но ничего невероятного эта крапчатость не представляет, так как возрастная изменчивость — явление широко распространенное. Эта изменчивость — одно из проявлений так называемого биогенетического закона, согласно которому всякий организм в своем зародышевом и младенческом развитии проделывает все те изменения, через которые когда-то прошел его род. Крапчатость молодых сов, продольная штриховка ястребят, сменяющаяся поперечной пятнистостью взрослых ястребов, бурый цвет волчат — впоследствии серых волков, наконец пятнистость маленьких львят, переходящая в ровно-желтый цвет львов — все это явления одного порядка. Они говорят нам о том, что когда-то совы были крапчатыми, ястреба продольно полосатыми, волки бурыми и львы пятнистыми, и что перемена их окраски явилась результатом медленного, постепенного приспособления к окружающей среде. Белый цвет полярной совы — это так называемая покровительственная окраска, ибо на снежно-ледяном фоне севера она помогает сове не только скрываться от преследователей, но и самой незаметно подстерегать добычу.
Сова на пароходе. — Дальнейшее плавание. — Горбовы острова. — Пловучие льды. — Туман. — Обратный путь. — Посещение Сюльминевой и Машигиной губ. — Сова в море. — Спасение погибающей.
Мы устроили сову на жительство сначала на нижней палубе, а потом на спардеке (верхняя палуба). Из большого ящика соорудили ей клетку, затянув открытую сторону металлической сеткой. Но так как узница, с риском сломать себе клюв, пыталась прорвать им сетку, работая с такой силой, что сдвигала даже с места проволоки переплета, то пришлось заменить проволочную сетку деревянной решоткой. Внутрь клетки вдвигалась доска с устроенным на ней насестом.
Но клетки пленница не любила. Особенно мучительно переносила она свое заточение в бурную погоду, когда качкой ее сшибало с насеста и бросало из стороны в сторону. Поэтому в спокойную погоду пленницу обычно выносили на волю с насестом и доской, к которой она была привязана за лапу веревкой. Веревку она обычно щипала клювом, и приходилось внимательно следить, чтоб она ее не перегрызла. Веревку во-время меняли, но раз не доглядели: сова оторвалась, и лишь по счастливой случайности или, быть может, потому, что крыло совы недостаточно оправилось, она не улетела с парохода. Решили тогда заменить веревку электрическим проводом, полагая, что ей не перегрызть пучка тонкой проволоки, из которой этот шнур состоит. На этом и успокоились.
Кормили сову свежим мясом. Когда пеструшки, которых думали было доставить в Москву, разбежались по пароходу и пропали, сделавшись, вероятно, добычей нашей лайки, кое-кто жалел, что не скормили их сове… Мяса давали около фунта в день. Когда запас свежего мяса иссяк, и экипаж перешел на солонину, сову стали кормить тюлениной, но ела она ее с отвращением, сильно проголодавшись. Воды не пила вовсе. Очевидно, жидкости, содержащейся в мясе, было ей достаточно. Рыбы давать не пробовали.
Одна любопытная особенность кормления совы: чтобы она схватила мясо, нужно было, насадив кусок его на палку, водить этим куском перед ее глазами. Очевидно, привычка питаться движущейся добычей заставляла сову обращать внимание только на то, что копошится и движется. Это внимание ко всему движущемуся отличают и другие наблюдатели. Так, Гольбалль рассказывал, что, подбрасывая все время на воздух свою фуражку, он увлекал за собой сову на протяжении почти четверти мили.
Весь экипаж очень полюбил белянку. При приближении человека, она обычно шипела и щелкала клювом. Пищу, особенно голодной, сова всегда приветствовала пронзительным визгом, раскрывая широко клюв и хлопая крыльями. Удовлетворение свое она выражала своеобразным воркованием или ауканием (а-о-у, а-о-у).
В каютах сову иногда пускали на свободу. Как-то из каюты она перелетела в наш музей, где хранились научные коллекции. Геологичка, испугавшись, как бы она там чего не сокрушила, пыталась ее поймать, за что жестоко поплатилась: сова когтями пронзила ей руку насквозь. Вообще в минуты опасности сова для защиты мало пользовалась клювом, зато когти ее являлись могучим и грозным оружием.
Между тем, плавание наше на север, по направлению к земле Франца Иосифа, продолжалось. По пути мы посетили Горбовы острова. На одном из них — Заячьем острове — находилась изба со складом угля, бензина, провианта и оружия — своего рода спасательная станция для потерпевших аварию полярных путешественников. Нам было дано поручение обревизовать состояние этой станции.
Мы нашли склад в состоянии полного разгрома. Дверь в избу была сорвана с петель, окна выбиты. Все помещение забито снегом и льдом. Оружие исчезло. Провиант уничтожен, как показывали разбросанные пустые жестянки от консервов. Разгром этот был, по всей вероятности, делом рук норвежских промышленников, нередко заходящих в эти края.
Отсюда мы двинулись было к Панкратьевским островам, но до них не дошли, так как путь нам преградили пловучие льды. Около трех часов плыли мы среди льда, сокрушая или расталкивая льдины, толщиною от 20 сайт., и все надеясь, что за полосой льда откроется свободное море. Но надежды наши не оправдались. Чем дальше вперед, тем лед становился все гуще и толще. Боясь быть затертыми льдом, мы повернули обратно и потратили около десяти часов на то, чтобы выбраться из ледяного лабиринта. Выбравшись, мы двинулись дальше на север, идя по крошеву пловучего льда.
Мы достигли уже 79° северной широты, находясь совсем вблизи от земли Франца Иосифа, когда нас опутала пелена тумана. Ждали, что он рассеется, но вместо того, чтобы рассеиваться, он все сгущался и сгущался. Пароход стоял, словно облитый молоком, не рискуя двигаться в этой молочной мгле из опасения налететь на ледяную гору или другое судно. А так как мы знали, что в этих местах туманы длятся иногда неделями, то нам ничего более не оставалось, как двинуться в обратный путь.
На обратном пути мы снова заходили на Новую Землю, посетив две ее губы— Сюльминеву и Машигину, из которых каждая имела свои любопытные особенности. Сюльминева губа славится — как крайне опасное для мореплавателей место. В тихую погоду, когда море спокойно, поверхность его, если не считать выступающих над водой то тут то там скал, кажется гладкой, мирной и безопасной. Но этот покой — предательский покой, и стоит разыграться волнению, как море открывает свои мрачные тайны. Клубящаяся в бесчисленных местах пена указывает, где скрываются под водой страшные буруны, подводные скалы. А когда волнение усиливается и волны ходят как горы, а между ними ложатся глубокие лощины, то со дна этих лощин губа ощеривает свои острые, черные зубы, и горе судну, которое на них налетит: они нанесут ему смертельные раны.
Другое интересное наблюдение, сделанное нами в этой губе, это невероятно громадное количество леса-плавника, при чем леса — не в виде деревьев, выкорчеванных половодьем рек, а леса поделочного, в виде бревен, досок и особенно железнодорожных шпал. Очевидно, материал этот прибило сюда течением от разбитых бурей транспортов разделанного леса, шедших из Архангельска в Европу.
Есть в Сюльминевой губе и глетчер, выползающий к морю из лощины между двумя возвышенностями, но он скромных размеров, по сравнению с громадным глетчером Машигиной губы, окаймляющим высокой ледяной стеной значительную часть берега губы. Перед этой стеной пароход наш кажется игрушкой. От этой стены текучего льда, разъедаемого сверху потоками и подтачиваемого снизу прибоем, отламываются или откалываются куски льда величиной от небольших глыб до громадных ледяных гор или айсбергов.
И вот однажды, когда мы плыли мимо снеговых вершин Новой Земли, их вид на горизонте пробудил, очевидно, в нашей пленнице воспоминания о былой вольной жизни, оживил в ней инстинкт свободы. Сова была беспокойна и усиленно грызла свою привязь. И перед ее отчаянными усилиями не устояли электрические провода. Расщипав обмотку, она перервала клювом одну за другой все проволоки, освободилась, вспорхнула и полетела к далекой земле, но неокрепшее еще крыло изменило ей, и она упала в море…
К счастью, я во-время заметил катастрофу. Бросился к штурману с просьбой повернуть пароход или спустить шлюпку для спасения совы…
— Не имею права менять курс или задерживать ход парохода, — был ответ. — Обратитесь к капитану.
Капитан с живым сочувствием откликнулся на несчастье общей любимицы, хотя пароход успел отойти уже довольно далеко от утопающей. Он сам отправился на капитанский мостик и стал лично руководить движением парохода, направляя его курс на маячившую вдали на волнах белую точку. Волнение было сильное, спускать шлюпку было затруднительно, и поэтому было решено подойти к гибнущей птице как можно ближе, стараясь не задеть ее движением винта или корпуса парохода. Теперь уже видно было, как бедняга, чувствуя всю опасность положения, отчаянно гребла и ногами и крыльями к пароходу и рвалась изо всех сил к тем людям, которые лишили ее свободы, а теперь шли ей на выручку.
Поделиться книгой: