Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 25
У Мириам была тайная любовь — замороженный йогурт с орехами из магазина «Не могу поверить, но это йогурт!» Однако она верила, что это йогурт. Более того, она, в отличие от большинства, считала, что это не самая полезная пища, которая к тому же очень калорийна. Мириам не доверяла рекламным слоганам, как бы убедительно те ни звучали. Тем не менее йогурт ей жутко нравился, и даже теперь она была готова сделать небольшой крюк, чтобы заехать за ним в магазин.
Погода стояла по-летнему жаркая, даже по меркам Техаса, так что идея сходить в бассейн Бартон-Спрингс казалась ей вполне разумной. Мириам подумывала провести там весь день или даже съездить на озеро, но ей еще предстояло провести две встречи с перспективными покупателями в Кларксвилле.
И все же ее встревожило, что ей пусть и на мгновение, но захотелось посетить какое-нибудь людное место. Похоже, она действительно привыкла к городу. Еще чуть-чуть — и она присоединится к местному хору и будет петь с ним «Ах, если бы вы жили здесь, когда…» — бесконечную жалобную песнь о том, как весело и здорово всем жилось в Остине раньше. Когда-то здесь были такие замечательные места, как «Армадильо» и «Либерти-ланч», где люди прекрасно проводили время. А теперь взгляните на центр города: даже машину негде припарковать. Поэтому Мириам пришлось отказаться от йогурта и сразу поехать на деловую встречу.
По ее телу пробежала дрожь, и она решила разобраться в своих мыслях, чтобы понять, что именно ее беспокоило. Парковка… Остин… Бартон-Спрингс… Озеро. Прошлой осенью около озера произошло убийство. Рядом со стройкой нового дорогущего коттеджа нашли двух девочек. Они не были сестрами, но Мириам невольно думала об их определенном сходстве с ее дочерьми. К тому же мотивов убийства так и не удалось выяснить. Мириам, уже давно научившаяся читать между строк, сразу поняла, что полиция действительно не располагала никакой информацией, хотя ее друзья строили невероятные догадки на основе самых простых фактов. Воспитанные телевизором, они все ждали, когда СМИ раздуют из этого историю, которая все объяснит и — хотя благородные друзья Мириам никогда бы в этом не признались — развлечет их. Ее друзья были просто одержимы идеей, что Остин меняется — или мутирует, как говорили старожилы, или же растет и развивается, по словам приезжих, которые вложили свои кровные в его строительство. Они думали, что проблема убийств коренится как раз в развитии города. Девочки были местными, подружками байкеров, из семей, живших в Остине задолго до того, как подскочили цены на здешнюю землю. По словам журналистов, ребята раньше часто приезжали к озеру, устраивали там вечеринки и не видели причины изменять своей привычке даже при начавшемся строительстве. Мириам казалось, что девочек, скорее всего, убили их же приятели, но полицейские принялись допрашивать владельца земли и рабочих со стройки.
Сосредоточившись на битве между старым и новым, прогрессом и статус-кво, остинские друзья Мириам не понимали, что пытались доказать собственную причастность к убийству, взяв отдельное преступление и обвинив в нем кого-то. Но это, разумеется, было невозможно — во всяком случае, в Остине. Этот город был настолько либеральным, что Мириам удивлялась, как она сама не превратилась в либералку.
Взять хотя бы смертную казнь, которую возобновили в Техасе в прошлом году. Эта новость вызвала много споров среди ее коллег и соседей. Большинство сходились во мнении, что это настоящий позор для штата, который решил последовать примеру Юты и теперь тоже был готов с легкостью предать человека смерти. Пусть даже на тот момент казнили только одного человека. Мириам никогда не принимала участия в этих дискуссиях, поскольку боялась, что не сможет сдержаться и начнет горячо поддерживать введение казни. Этим можно было выдать свое личное горе, но она не хотела выкладывать эту карту на стол. Переехав в Техас шесть лет назад, она смогла позволить себе выйти из образа скорбящей матери или «бедной миссис Бетани». По правде говоря, миссис Бетани теперь вообще не существовало, ведь Мириам стала жить под своей девичьей фамилией — Толс. Даже если кто-то из местных и знал о сестрах Бетани, даже если бы их имя всплыло во время одной из дискуссий о двойном убийстве у озера, никто бы не догадался, что Мириам как-то с ними связана. Она не стала скрывать, что переехала из Балтимора, просто слегка изменила историю своего прошлого. «
Бывали моменты — как правило, после бутылочки-другой вина и в хорошей компании, когда у Мириам появлялись мысли доверить кому-нибудь свой секрет. Кому угодно, но только не мужчине. Вообще Мириам легко могла познакомиться и переспать с парнем, но более близких отношений не хотела, а мужчины приняли бы ее действия за намек на что-то более серьезное. Так что друзей-мужчин у нее не было, зато были подруги, включая некую Бет, которая однажды чуть не выдала ей свои личные секреты. В свои тридцать семь она училась на антропологическом факультете — казалось, Остин был заполонен людьми, которые решили всю свою жизнь посвятить студенчеству. Задержавшись допоздна на одной вечеринке, эта женщина согласилась посидеть с Мириам в бассейне с гидромассажем на заднем дворе. По мере опустошения бутылки вина Бет начала рассказывать о глухой деревушке в Белизе, где она прожила несколько лет.
— Там было как в сказке, — сказала она. — Пожив там, я начинаю сомневаться, что магический реализм — это всего лишь литературный жанр. По-моему, все это правда.
Затем Бет начала говорить что-то об изнасиловании, правда, очень сумбурно. Похоже, она забыла о существовании личных местоимений, из-за чего стало невозможно понять, была ли она жертвой или сторонним наблюдателем, который не мог ничего сделать. Они вместе с Мириам плясали вокруг костра своего прошлого, отбрасывая на землю красивые тени, которые позволяли придумывать какие угодно концовки их рассказов. Но после того случая они, к огромному облегчению Мириам, да и Бет, наверное, тоже, больше не беседовали по душам. Они даже почти не виделись с тех пор.
На следующем светофоре Мириам открыла блокнот, чтобы уточнить адрес, где у нее была назначена первая встреча. Мужчина, переходивший улицу, внимательно посмотрел на нее, и, представив себя его глазами, Мириам поняла, что она вполне самодостаточная женщина, хоть и не в самом привычном смысле этого слова. У нее все было хорошо в финансовом плане, пусть и пришлось начинать с малого. Она держала в руках дорогой бежевый блокнот и была одета в легкое вязаное платье от Джоаны Васс и туфли, а ехала на иномарке с кондиционером — все это позволяло ей называть себя успешной. Но ее больше интересовало создание новой личности, Мириам Толс, способной жить без страданий и не оглядываться назад. Трудно было быть миссис Бетани и оставаться при этом Мириам Толс. Мириам Толс была словно конфета, покрытая нетающей оболочкой, которая держала весь шоколад, от которого пачкались руки, внутри.
Все еще ожидая, пока загорится зеленый, Мириам бросила взгляд на календарь: 24 марта. О господи… Тот самый день. В первый раз он настал для нее неожиданно, в первый раз она легла спать, не думая о том, что завтра будет так называемая годовщина, в первый раз не проснулась в поту от ярких кошмаров. Видимо, здесь сказалось, что весна в Остине совсем не такая, как в Балтиморе: к концу марта здесь уже довольно жарко. Сказалось, что Пасха прошла рано — а после Пасхи ей всегда становилось легче, ведь это значило, что она пережила еще один год без дочерей. Если бы они были живы… Боже, если бы они были живы, Санни было бы уже двадцать три, а Хизер — почти двадцать!
Но они не были живы. Если она и могла быть в чем-то уверена, то только в этом.
Гудок, затем еще один и еще — и Мириам почти машинально резко рванулась вперед. Она пыталась придумать причины, отчего девочки были бы рады, что не дожили до этого времени. Потому что Рейган стал президентом? Но она сомневалась, что они пожертвовали бы жизнями, чтобы избежать этого. Музыка стала лучше, да и одежда, одновременно модная и практичная, теперь нравилась ей куда больше — не вся, конечно, но все же… Им бы понравился Остин, пусть многие местные и говорили, будто он развалился и стал гораздо хуже, чем раньше. Они могли бы задешево отучиться в колледже, веселиться в клубах, есть бургеры в мексиканском ресторане, попробовать мигас[35] в «Лас Мананитас» или ледяную «Маргариту» в «Хорхе», ходить за покупками в «Здоровую еду», где умудрялись продавать одновременно органическую (развесное пшено) и нездоровую (пять сортов сыра бри) пищу. Подросшие Санни и Хизер унаследовали бы чувство юмора матери и согласились бы, каким абсурдным иногда бывает Остин и как здесь здорово несмотря ни на что. Они могли бы здесь жить.
Или умереть. Здесь ведь тоже умирали люди. Их убивали на стройках. Отправившись из пригорода за покупками в центр, они погибали в автокатастрофах по вине какого-нибудь пьяного водителя. Тонули во время наводнения в восемьдесят первом году, когда на День памяти уровень воды поднялся так быстро и случилось это так внезапно, что улицы превратились в опасные реки.
Мириам втайне верила — или втайне находила себе оправдание, — что смерть была предначертана ее дочерям судьбой, что, если бы она отправилась в прошлое и изменила события того дня, ей удалось бы лишь немного отсрочить трагедию и изменить ее обстоятельства. Судьба отметила девочек еще при рождении, и их мать не могла ничего предотвратить. Такова же одна из странных особенностей воспитания приемных детей — тебе всегда кажется, что есть какие-то биологические факторы, которые нельзя контролировать. Мириам в свое время думала, что это нормально, и поэтому она приняла для себя реальность, которую биологическим родителям — именно биологическим, а не кровным, хотя даже в доброжелательном Остине нередко можно было услышать это бестактное выражение, — принять было сложнее. Она не могла полностью контролировать своих детей.
Разумеется, она знала настоящую семью Санни и Хизер, точнее, их бабушку с дедушкой по материнской линии, Изабель и Герберта Тёрнер. Мириам чувствовала на себе вину за то, что с недоверием отнеслась к Тёрнерам, когда впервые услышала их историю: красавица дочь Салли в семнадцать лет сбежала из дома и вышла замуж, хотя родители не одобряли ее выбор. Из гордости она отказывалась от их помощи, пока не стало слишком поздно. Тогда, в 1959 году, побег казался забавным приключением — канат из связанных простыней и все в таком духе, — но парочки всегда попадались и в конце концов получали родительское благословение. В те времена по телевизору показывали, как супружеские пары спят в разных кроватях: секс тогда считался постыдным занятием. А молодым людям казалось, что их вот-вот разорвет от чувств и эмоций, обсуждать которые было не принято. Уж Мириам это знала! Она помнила. Все-таки она тогда была ненамного старше Салли Тёрнер.
Обо всем остальном Мириам догадалась сама: грубый и жестокий бойфренд, возражения Тёрнеров, которые Салли приняла за снобизм, в итоге оказавшиеся безошибочным родительским инстинктом. Должно быть, гордость не позволила Салли позвонить родителям и попросить их о помощи, даже когда новоявленный супруг начал ее избивать. Санни было всего три, а Хизер была еще младенцем, когда отец пристрелил мать, а затем застрелился сам. Тёрнеры практически в один момент узнали, что их дочь мертва и что у них есть две внучки, теперь нуждавшиеся в заботе.
А всего за месяц до этого они, к своему горю, узнали, что у Изабель рак печени.
Взять детей на усыновление было инициативой Дэйва, и хотя Мириам долго сомневалась в его мотивах — ей казалось, что ее муж больше хотел установить связь с Изабель, чем с девочками, — она все же была готова принять сестер в свою семью. Ей тогда было всего двадцать пять, но к тому времени у нее уже было три выкидыша. А тут у нее готовы были появиться две прекрасные девочки. Процесс удочерения прошел довольно быстро. Тёрнеры были единственными опекунами сестер, поскольку были их единственными известными родственниками, — это выяснилось только через несколько лет, когда детектив Уиллоуби попытался разыскать родственников их погибшего отца. Они передали опеку Дэйву и Мириам Бетани. Это оказалось очень просто. И как бы жестоко это ни звучало, Мириам испытала облегчение, когда Изабель наконец умерла, а Герберт, как и следовало ожидать, уехал. Сестры лишь напоминали ему о потерянных жене и дочери. Мириам была благодарна ему за побег, но в то же время презирала его. Какой человек не захотел бы стать частью жизни своих внучек? Даже теперь, зная всю историю целиком, Мириам не могла оправиться от своей прошлой неприязни к Тёрнерам и оправдать безграничную любовь Герберта к жене и его неспособность любить кого-то еще или заботиться о других людях. Создавалось впечатление, будто Салли сбежала, потому что не нашла себе места в их огромном красивом доме, наполненном любовью Герберта к Изабель.
Девочки так никогда и не узнали всех подробностей. Хоть и знали, конечно, что их удочерили — пусть Хизер и отказывалась в это верить, а Санни, наоборот, делала вид, что помнит все до мелких подробностей. «У нас был дом в Неваде, — рассказывала она Хизер. — Огромный дом с забором. И еще пони!» Но даже честный Дэйв не решился рассказать девочкам всю правду о матери, сбежавшей из дома в семнадцать, об отце-убийце, о двух смертях, наступивших только потому, что у Салли не хватило духу позвонить родителям и попросить их избавить ее от мужа, которого они невзлюбили с самого начала. Мириам придерживалась мнения, что девочкам вообще не стоит знать этой правды, а Дэйв считал, что это знание должно означать их вступление во взрослую жизнь, лет в восемнадцать или около того.
Но те добрые небылицы, которые Дэйв рассказывал им на промежуточном этапе, нравились ей еще меньше мысли открыть девочкам правду.
— Расскажи мне про мою другую маму, — просили его перед сном Санни или Хизер.
— Что ж, она была очень красивая…
— А я на нее похожа?
— Да, просто вылитая, — отвечал Дэйв, и это было правдой. Мириам видела фотографии в доме Тёрнеров. Салли была такой же миниатюрной, с такими же непослушными светлыми волосами. — Она была очень красивой, вышла замуж и продолжала радоваться жизни. Но произошел несчастный случай…
— Автокатастрофа?
— Ну, вроде того.
— А что именно?
— Да, автокатастрофа. Они погибли в автокатастрофе.
— Мы тоже были с ними в машине?
— Нет.
Эта часть сильно волновала Мириам. Девочки находились дома во время убийства. Хизер лежала в кроватке, Санни играла в манеже. Сестры были в другой комнате, но вдруг они что-то видели или слышали? Вдруг Санни запомнила что-то более реальное, чем дом в Неваде и пони?
— А где мы были? — спрашивали девочки.
— Дома с няней.
— Как ее звали?
И Дэйв продолжал придумывать подробности истории, пока она не превратилась в самую колоссальную ложь, какую Мириам только слышала в своей жизни.
— Мы расскажем правду, как только им исполнится восемнадцать, — успокаивал он ее.
Похоже, он считал право знать правду чем-то вроде права голосовать или пить пиво. Дэйв и Мириам были трудолюбивыми, но неопытными бобрами, которые наскоро строили плотины, чтобы сберечь свои секреты от посторонних глаз, и пытались залатать маленькую течь, в то время как рядом с ними вот-вот собиралось подняться цунами. В конце концов все их секреты всплыли на поверхность, но всем было на них плевать. Кто станет обращать внимание на такие ничтожные мелочи в постапокалиптическом мире, где вокруг и без того много мусора? В тот день, когда Изабель и Герберт Тёрнер пришли к ним за помощью, Мириам думала, что дает второй шанс двум невинным жизням. Но в результате оказалось, что это девочки дали Мириам еще один шанс начать жизнь заново. А когда они исчезли, Мириам потеряла часть себя.
«Пошло оно все к черту, — подумала она и резко свернула налево под запрещающий знак. — Поеду в Бартон-Спрингс».
Но, проехав один квартал, Мириам все-таки вернулась к своему первоначальному маршруту. Дела на рынке недвижимости в Остине шли все хуже. Она не могла позволить себе рисковать клиентами.
Глава 26
— А ты соображаешь быстрее, чем кассовый аппарат, — заметил Рэнди, управляющий магазина.
— Простите?
— Новый кассовый аппарат сам считает сдачу, думает за тебя. Но ты, как я посмотрю, не даешь ему подумать. Ты всегда на шаг впереди, Сильвия.
— Сил, — сказала она, поправляя форму, которую они были обязаны носить, — швейцарский национальный костюм, дополненный облегающим лифчиком и пышными рукавами. Все девушки просто ненавидели эту форму с глубоким декольте, выставляющим грудь напоказ, стоило им наклониться, чтобы достать с витрины сыр или колбасу. Зимой они надевали под платье водолазку, но сейчас, в апреле, этот трюк не проходил. — Сил, а не Сильвия.
— Ты даже кусок дерьма в целлофан завернуть не сможешь, — продолжил ее начальник. — Никогда не видел, чтобы кто-то не мог управиться с рулоном целлофановой пленки. И продавать ты ни черта не умеешь. Если кто-то покупает копченую колбасу, ты должна втюхать еще и горчицу. Если кому-то нужна маленькая подарочная корзина, уговори купить большую.
«
— Похоже, тебе не нужна эта работа, а, Сильвия? — усмехнулся он.
— Сил, — снова поправила она. — Это сокращенно от Присцилла, а не от Сильвия. — Она старалась придумывать себе новые имена сама. Теперь ее звали Присцилла Браун, и ей было двадцать два года, по имевшимся у нее документам: свидетельству о рождении, страховке, паспорту и другим — в общем, по всем, кроме водительских прав.
— А ты избалованная, не так ли?
— Простите?
— Ты же никогда в жизни не работала. Ты сказала, что в средней школе тебе работать не разрешали, но теперь ты… где? — Управляющий заглянул в бумаги. — Колледж Фэрфакса? Папина дочка, верно?
— В смысле?
— В смысле он постоянно отстегивал тебе карманные деньги, так что и работать не надо было. Испортил тебя.
— Наверное.
О да,
— Так вот, продажи упали, — заявил Рэнди. — Причем это тянется с самого Рождества, если тебе интересно. А теперь мне нужно все исправить и…
Он выжидательно посмотрел на нее. Она всегда этого боялась. С тех пор как Сил пришлось самой о себе заботиться, она много раз оказывалась в подобной ситуации, пытаясь выдержать разговор с работодателем. Но это было чертовски трудно: сами слова были ей более-менее знакомы по отдельности, но понять общий смысл она не могла. А больше всего она опасалась, что кто-то специально не договаривал предложение, надеясь, что она сама его продолжит. Но что, если бы она ответила что-нибудь совсем невпопад? Даже сейчас она, например, хотела сказать: «…и ввести в продажу новую линию низкокалорийных продуктов». Но Рэнди явно собирался поднимать уровень продаж по-другому. Он имел в виду: «Вот дерьмо, да ты уволена!» Опять.
— Ты не очень-то общительная, — заметил управляющий. — И неглупая, но продажи — не твое.
— Не знала, что я работала в продажах, — сказала она, и ее глаза наполнились слезами.
— Ну, ты ведь продавщица, — недоумевающе сказал ее шеф. — Это твоя должность. Продавщица.
— Я исправлюсь… и с продажами, и с упаковкой. Я могу… — Она посмотрела на Рэнди из-под мокрых ресниц. На него ей повлиять не удастся. Инстинкты никогда не подводили ее в таких случаях. — Вы засчитаете сегодня за целый день? Или я должна доработать оставшиеся часы?
— Как хочешь, — отозвался мужчина. — Хочешь — дорабатывай еще четыре часа, они твои. Не хочешь — я тебе просто за них не заплачу.
На секунду ей пришла в голову мысль снять с себя форму и уйти в одном нижнем белье. Она однажды видела такое в кино, и это выглядело очень эффектно. Но здесь не было никого, кто мог бы разделить с ней радость увольнения. Молл в это время обычно пустовал, и это было частью проблемы. Даже самая добросовестная и полная энтузиазма продавщица не смогла бы сейчас продать и кусок сыра. Но Рэнди нужно было кого-то уволить, и выбор пал на нее, что выглядело вполне оправданным: ее наняли последней, из всех продавцов она наименее компетентна и наиболее нелюдима. Сил не пыталась, по выражению Рэнди, «втюхать» людям товар. Скорее даже наоборот, отговаривала людей от покупок, особенно если те брали вонючий сыр с плесенью, который ей так и хотелось выбросить.
Это была уже вторая работа, которую она потеряла за последние восемь месяцев. И причины были всегда одинаковыми. Необщительная. Безынициативная. Она хотела поспорить, что на таких низкооплачиваемых работах, как эта, начальство просто не имеет права требовать от сотрудников проявления инициативы. Сил знала, как скоротать долго тянувшиеся часы на работе. Она умела бороться со скукой лучше, чем кто-либо другой. Неужели этого было не достаточно? Очевидно, нет.
Сил поняла, что Рэнди не будет к ней благосклонен, еще на собеседовании в ноябре, когда они впопыхах набирали людей перед рождественской распродажей. Она знала, что защиты с его стороны ей не видать. Рэнди был геем, но дело было не в этом. Она ведь все равно не стала бы с ним спать ради того, чтобы сохранить работу. Просто одни люди относились к ней хорошо, а другие — нет, и она уже давно отчаялась понять, почему это происходило. Главное — она всегда могла понять, кем может манипулировать, а кем нет. Например, она знала, что дядя был рад о ней заботиться, тогда как тетушка ее просто ненавидела. Казалось, впечатление о ней складывалось у людей в первые же минуты знакомства, и потом с этим ничего нельзя было поделать.
— Знаешь что? — сказала Сил Рэнди. — Раз я уволена, то не буду отрабатывать оставшиеся часы. Я приду за зарплатой в пятницу, тогда и форму тебе отдам.
— Я тебе за это не заплачу, — сказал управляющий.
— Это я уже поняла. — Она повернулась к нему спиной и вышла прочь, поправляя на ходу ярко-красную юбку.
— И не смей стирать форму! — крикнул ей вслед бывший босс. — Только сухая чистка.
Она вышла на центральную аллею молла, тихого захудалого местечка, растерявшего основную часть своих покупателей с появлением «Тайсонс Корнер», более нового и современного торгового центра, расположенного к западу отсюда. Зато здесь рядом было метро, из-за чего она и решила работать именно в этом магазине. У нее ведь не было машины. По правде говоря, Сил даже не умела водить. Это, пожалуй, было единственным, чему дядя не научил ее. А к тому времени, как они сошлись во мнении, что ей пора уехать, учиться уже было некогда. Даже когда ей подвернулась постоянная работа, Сил не захотела тратить деньги на автошколу. Она просто собиралась и дальше ездить на общественном транспорте или подыскать того, кто научит ее водить. Неожиданно она подумала о том, какие отношения ей, вероятнее всего, пришлось бы установить с человеком, который стал бы ее этому учить, и поморщилась. Дело не в том, что ей никогда не хотелось секса, нет. Ей нравился Мел Гибсон в «Безумном Максе 2». Она даже думала, что прекрасно прижилась бы в таком мире, где важны только материальные ценности и каждый сам за себя. Или сама за себя. Проблема в том, что она всегда занималась сексом, только чтобы защитить себя.
Когда дядя подарил ей тысячу долларов и документы с новым именем, она думала, что заживет теперь в большом городе. Там всем было наплевать на тебя, наплевать на то, кто ты и откуда, а среди огромных толп людей и многочисленных зданий ты чувствуешь себя в безопасности. Она выбрала Сан-Франциско — а точнее, Окленд, — но не прижилась там. Постепенно, сама того не осознавая, она двинулась на восток. Финикс, Альбукерке, Уичито и опять Чикаго. И вот оказалась в Северной Вирджинии — в Арлингтоне, где жизнь кипела, точно как в большом городе. И вдобавок люди здесь быстро менялись, приезжая и уезжая, так что никто не навязывал свою дружбу. Она жила в Кристал-сити[36]. Это название казалось ей очень забавным, потому что напоминало выдуманное место из какого-нибудь фантастического фильма. До Балтимора отсюда было меньше пятидесяти миль и еще около тридцати до Глен-Рок, но река Потомак, отделявшая ее от родного города, казалась ей широкой и непреодолимой, как целый океан, континент или галактика, поэтому она и не думала ее пересекать каким бы то ни было способом.
Сил села на скамейку посреди пустынной аллеи и попыталась пригладить юбку, но та снова распушилась. Торговые центры… В них было какое-то сходство, которое утешало ее. Одни глянцевые, с дорогущими бутиками, буквально ломящимися от покупателей, а другие, наподобие этого, тихие и спокойные, с легким чувством заброшенности. Но некоторые вещи универсальны: приторный запах печенья и корицы, запах новой одежды и парфюма.
Она отправилась к игровым автоматам, где раньше проводила все свои перерывы. Сил играла там в детские игры — «Мисс Пакман», «Фроггер» и так далее — и неплохо в них поднаторела, причем настолько неплохо, что могла проторчать здесь час, потратив всего один-два доллара. Она уже запомнила в игре каждую точку, каждый поворот. В это время дня, за несколько часов до окончания уроков в школе, она сидела в зале автоматов почти одна. Это наверняка выглядело немного странно: молодая девушка в швейцарском костюме дергает джойстик, чтобы желтая блямба могла сожрать как можно больше белых точек. Сегодня она зашла в «Мисс Пакман» довольно далеко, прошла и встречу, и погоню, но потеряла последнюю жизнь прежде, чем появился маленький Пакман в коляске. На этом автомате она редко доходила до маленького Пакмана, потому что игра на нем шла чуть быстрее, чем в других местах, и к тому же в ней были обманные ходы в невидимой части, где была важна каждая доля секунды.
Сил потратила свой последний четвертак на «Вашингтон Стар», чтобы поискать объявления о работе. Листая газету, она тайком ела запрещенный «Эм-энд-Эмс». Запрещенный, потому что в метро нельзя было есть и пить, но она любила нарушать идиотские правила. Она намеренно тренировалась на всяких мелочах, чтобы не растерять форму, когда действительно понадобится кого-то обмануть. Ей хотелось перехитрить еще и систему оплаты проезда, когда в зависимости от маршрута взималась разная плата, а при выходе требовалось показать билет. Прыгать через турникет, конечно, было не в ее стиле, но должен был существовать более дешевый способ ездить в метро.
А ведь она не планировала быть такой… пронырливой — вот подходящее слово. Пожалуй, это ей больше и не было нужно. У Сил было новое имя, а значит, и новая жизнь.
— Начнешь все с чистого листа, — пообещал ей дядя. — Это шанс начать все заново, и никто его у тебя не отберет. Можешь делать все, что хочешь. А я всегда буду готов помочь тебе, если понадобится.
Она и представить не могла, чтобы он ей понадобился. Наоборот, она надеялась, что больше никогда его не увидит. Сил закрыла лицо руками, но тут же убрала их. От них пахло целлофаном и сыром. Она даже не закончила смену, но все равно пропахла целлофаном и сыром.
Вернувшись домой, в свою квартиру-студию, она спустилась в подвал и забросила платье в стиральную машинку, несмотря на то что Рэнди запретил его стирать. Кусок дерьма — вот он кто, этот Рэнди. Позабыв, насколько мощной была машинка, она поставила счетчик на час, и платье село на несколько размеров. Теперь оно подошло бы разве что двенадцатилетней девочке или карлику. Рэнди, скорее всего, использовал бы это как основание не платить ей за отработанное время, а затем все равно заставил бы какую-нибудь бедную девчушку носить это платье, чтобы мужская половина клиентов могла получить немного острых ощущений, покупая дурацкий сыр. Пошел он к черту! Сил бросила платье в мусорную корзину и пошла обратно наверх делать свое домашнее задание. В прошлый раз она не сдала письменную работу своему преподавателю статистики. Это был пожилой мужчина, у которого отчаянно тряслись руки, когда она с ним разговаривала. И все же он разрешил ей сдать работу в следующий раз.
Часть VII
Суббота
Глава 27
В Брансуике, штат Джорджия, воняло. Поначалу Инфанте пытался списать это на свое воображение, а также на непроизвольное отвращение, которое он питал к глубоко прожаренному Югу, с большой буквы «Ю». Балтимор стал для него культурным шоком, когда он переехал туда в свои двадцать, хотя позже Кевин привык к нему, а теперь ему там даже нравилось. В отличие от Лонг-Айленда, там полицейский вполне мог прожить на свою зарплату и сверхурочные. Может быть, здесь жизнь была получше, но Инфанте было все равно. В Брансуике определенно чем-то воняло.
Официантка в придорожном кафе, должно быть, заметила, как он сморщил нос, войдя внутрь.
— Ажнааприка, — сказала она полушепотом, как будто сообщала пароль какого-то тайного клуба.
— Неважная паприка? — Он действительно понимал местных жителей с трудом, как бы медленно они ни разговаривали.
— Да бумажная. Фабрика, — повторила официантка. — Это из-за нее в городе стоит такой запах. Не волнуйтесь, вы скоро к нему привыкнете.
— Я здесь ненадолго, так что ни к чему мне привыкать не придется. — Полицейский одарил ее своей лучшей улыбкой. Он просто обожал женщин, которые приносили ему еду. Даже таких простых и непривлекательных, как эта невзрачная, рябая девушка, — Кевин все равно любил их.
Он прилетел в Брансуик накануне в десять вечера, так что для поездки в район, где жила Пенелопа Джексон со своим парнем, было уже слишком темно и поздно. Детектив заглянул туда утром, по пути на встречу с местным пожарным инспектором. Рейнолдс-стрит, а именно дом, в котором жил и умер Тони Данхэм, выглядел довольно странно. Трудно было понять, сносили его или, наоборот, заново отстраивали. Хотя это касалось почти всего Брансуика, словно город падал в бездну отчаяния или его только начали реставрировать после долгого застоя. «
— О, это, несомненно, был несчастный случай, — сообщил инспектор из местного отделения пожарной службы, мужчина по имени Уэйн Толливер.
Как и рассчитывал Инфанте, они встретились за чашкой кофе в конце завтрака. Детектив не любил обсуждать дела за едой и был рад, что успел полностью насладиться насыщенным завтраком, который состоял из жареных яиц с колбасой и овсянки.
— Она сидела в гостиной, смотрела телевизор, а Тони был в спальне, курил и пил. Он уснул, уронил пепельницу на коврик рядом с кроватью, и комната… — Пожарный раскинул руки, словно подбрасывая невидимое конфетти. — Вспыхнула.
— И что она сделала? — спросил Кевин.
— Детекторы дыма не сработали… — Толливер состроил гримасу. С круглым лицом и розовыми щеками, он выглядел добродушным и, похоже, был не таким старым, каким казался из-за обширной лысины на голове. — Люди считают, что мы просто мутим воду, напоминая им регулярно менять батарейки хотя бы раз в полгода, как в часах. Так или иначе, тогда был канун Рождества, на улице стояла холодина, и у нее в комнате работал обогреватель, так как системы отопления в доме не было. К тому времени, когда она заметила дым, было уже слишком поздно. Она рассказала нам, что почувствовала запах дыма, подошла к двери в спальню, но даже за ручку взяться не смогла — та была слишком горячей. Она начала кричать, звать Тони, потом позвонила в девять-один-один. Окна были забиты гвоздями — это нарушение со стороны арендодателя, но у парня все равно не было шансов, он ведь был в стельку пьян. Думаю, он отравился угарным газом еще до того, как она поняла, что происходит.
— Так вот как все было…
Поделиться книгой: