Помоги проекту - поделись книгой:
— Конечно, — ответила она, думая про себя: «Уходи, уходи, пожалуйста, уходи». — Я могу даже посидеть с Сетом, если он не хочет идти.
— Здорово… — начал мальчик, но Кэй сказала:
— Нет-нет, я не стала бы доставлять тебе такие хлопоты.
— Ничего, если я посижу тут у тебя, посмотрю телевизор? — спросила Хизер вслух.
Соцработница явно не хотела быть настолько гостеприимной. Она не доверяла ей и, в общем-то, правильно делала, хотя сама вряд ли об этом догадывалась. Но после короткой внутренней борьбы чувство справедливости все-таки взяло над Кэй верх. Она просто обожала Кэй, человека, на которого всегда можно положиться. Было бы здорово стать на нее похожей, но, в отличие от Кэй, она не могла позволить себе такую роскошь, как добро и справедливость.
— Конечно, — кивнула Салливан. — И если вдруг проголодаешься, не стесняйся…
— Шутишь, что ли? — Ее гостья погладила свой живот. — После такого шикарного ужина в меня вряд ли уже что-то влезет.
— Только тот, кто два дня пролежал в больнице, может назвать еду из «Вунг Фу» шикарной.
— Мы часто ходили туда всей семьей за китайской едой. Конечно, ресторанчик уже не тот, но, как только мы с тобой туда вошли, мне сразу вспомнились те дни.
Кэй бросила на Хизер скептический взгляд. Неужели она перестаралась? Но ведь это было правдой, по крайней мере именно эта часть. Похоже, она дошла до той точки, когда в ее ложь верили больше, чем в правду. Последствия того, что она прожила всю свою жизнь, погрязнув во лжи?
— Утиный соус, — сказала она, пытаясь говорить не слишком громко и не слишком быстро. — Я раньше думала, что его добывают из утки, как молоко из коровы. Думала, что если прийти с утра пораньше в Вудлонский парк, можно будет увидеть, как китайцы доят там уток. Я представляла их в таких соломенных шляпах… О господи, мы еще называли их китаезами, какой кошмар! Мы были теми еще расистами.
— Почему? — спросил Сет. К удивлению Хизер, он ей нравился и Грэйс тоже. Она не любила детей, даже, можно сказать, ненавидела. Но в детях Кэй было что-то милое, доброе. Должно быть, они унаследовали это от матери или научились этому у нее. А еще они заботились о Кэй. Видимо, это был один из побочных эффектов развода.
— По-другому мы не умели, — объяснила гостья мальчику. — Через тридцать лет вы сами, наверное, будете говорить то же самое молодым, которые не будут верить в то, что вы раньше делали, говорили, носили или думали.
По выражению лица Сета она поняла, что не убедила его, но он был слишком вежлив, чтобы спорить. Его поколение будет куда лучше предыдущего, оно будет идеальным во всех отношениях, перед ним приоткроются все тайны. В конце концов, у них ведь есть айподы! Казалось, теперешние дети думают, что все возможно, что они смогут контролировать свою жизнь так же легко, как управляют музыкой на своем плеере с помощью всего нескольких кнопок. «Ты прав, дорогуша. Жизнь — это огромный плейлист, который так и ждет, когда его упорядочат. Можешь делать с ним что угодно, где угодно и когда угодно», — подумала Хизер.
— Мы придем не позже чем через час, — сказала Кэй.
— Не беспокойся обо мне, — отозвалась ее гостья. Как сказал бы дядя, не надо сходить с ума, лучше просто куда-нибудь сходить.
Оставшись дома одна, она включила телевизор и попыталась хотя бы десять минут посмотреть какую-то невообразимо бестолковую передачу. Дети всегда что-то забывают, подумала она, но если прошло уже десять минут, родители точно не станут возвращаться обратно. Как только телепередача ушла на вторую рекламу, она включила домашний компьютер Салливанов. «Хоть бы не было пароля, хоть бы не было пароля», — молила она, и, разумеется, пароля на их медленном маленьком «Делле» не оказалось. Она оставит следы, но ничего не поделаешь. Да и кому придет в голову что-то здесь проверять? Женщина быстро просмотрела почту — не было ли каких срочных сообщений? — а затем напечатала короткое письмо своему начальнику, объясняя, что ей пришлось неожиданно покинуть город по семейным обстоятельствам. В общем-то это не было ложью… Она ведь сама себе семья. Едва нажав «отправить», она мгновенно закрыла электронную почту, на случай, если начальник сидел в онлайне и уже строчил гневный ответ. А затем, осознавая весь риск, начала вбивать в поисковике: «Хизер Бетани».
Х-и… она успела ввести только первые две буквы, а Гугл уже предложил ей запрос целиком, а значит, на этом компьютере имя искали уже не в первый раз. Какая она любопытная, наша маленькая Кэй! Похоже, в последние дни она решила почитать внеклассную литературу. В какой-то мере Хизер испытала облегчение, узнав, что эта соцработница не такая уж белая и пушистая и что человеческое любопытство тоже ей не чуждо. Она просмотрела историю, чтобы выяснить, куда еще заглядывала Салливан, но ничего интересного там не обнаружила. Кэй заходила на главную страницу архива газеты «Бикон-Лайт», но там был платный доступ, и она оттуда ушла. Не суть, Хизер знала все эти истории практически наизусть. Был еще сайт с пропавшими детьми, полный ужасных фотографий и основной информации. А также по-настоящему жуткий блог какого-то парня из Огайо, утверждавшего, что он раскрыл дело Бетани. Ну-ну.
Жаль, что у Кэй, как у социально работника, нет доступа к каким-нибудь секретным правительственным файлам, где можно было бы найти конфиденциальные данные. Но, разумеется, такого сайта не было, а если бы и был, Хизер сама давно бы его нашла и взломала. Она уже довольно много времени назад исчерпала все доступные ресурсы компьютера.
Женщина с неохотой отсоединилась от интернета и выключила монитор. Она скучала по своему компьютеру. До этого момента она никогда не задумывалась о своей с ним связи, о том, сколько часов в сутки проводит, пялясь в монитор. Но даже это секундное самокопание не заставило ее почувствовать себя жалкой. Скорее наоборот. Она любила компьютеры, любила их точность и логичность. В последние несколько лет ее буквально разбирало от смеха, когда кто-то начинал выражать недовольство по поводу интернета: мол, якобы всякие извращенцы используют его, чтобы растлевать маленьких мальчиков и девочек, что с ним увеличилось количество детской порнографии. Как будто до компьютеров мир был совершенен и абсолютно безопасен!
Если бы ее несчастья начались с общения по интернету, у родителей еще был бы шанс ее спасти. Однако все проблемы начались с разговора в реальном мире, простого и самого невинного разговора, какой только можно себе представить.
Глава 23
Наконец зазвонил телефон.
Вот как Мириам запомнился этот момент. Она тут же стала копаться в памяти, перебирать события прошлого и настоящего. Позже она будет уверять, что почувствовала всю важность этого звонка, даже несмотря на противную и скучную мелодию телефона, зазвонившего как раз в тот момент, когда она накрывала на стол к ужину. Но на самом деле, чтобы понять возможную причину звонка, ей понадобилось еще несколько секунд после того, как мужчина на другом конце провода откашлялся и заговорил с балтиморским акцентом, таким непривычно резким, но в то же время очень знакомым даже спустя столько лет.
Санни… Хизер… Дэйв уже мертв. Бедный Дэйв так и не узнает, чем все закончилось. Или же ему просто повезло? Он избавился от необходимости выслушивать горькую правду, которую, скорее всего, никогда не смог бы принять.
Они нашли их.
— Мириам Бетани? — спросил позвонивший.
Господи, она оказалась права. Назвать ее по фамилии Бетани могли только в одном случае…
— Да, я вас слушаю.
— Меня зовут Гарольд Ленхард, и я из окружной полиции Балтимора.
Их нашли, их нашли, нашли.
— Несколько дней назад мы нашли женщину, которая попала в аварию… Она утверждает, что она…
Сумасшедшая, чокнутая, очередная поехавшая крышей, равнодушная к той боли, которую она причиняет.
— …что она ваша дочь. Ваша младшая дочь, Хизер. Алло, вы слышите? Она говорит, что вы ее мать.
Мириам едва не упала в обморок.
Часть VI
Автоответчик
(1983)
Глава 24
В шесть тридцать утра зазвонил телефон, и Дэйв, не раздумывая, взял трубку. Он знал, что ее нужно было брать. Всего на прошлой неделе, в предвкушении этого ежегодного звонка, он купил автоответчик в «Уилсонс», каталожном магазине на Секьюрити-бульвар. Цены там, предположительно, были ниже, но Дэйв не был уверен в этом наверняка, потому что не любил ходить по магазинам и сравнивать их. Но как торговцу ему было интересно, как магазину удавалось уменьшать накладные расходы, держа минимальное количество продавцов и не выкладывая весь товар по полочкам. Покупатели записывали коды товара, а затем выстраивались в очередь, чтобы приобрести его. Должно быть, такая хитрая система заставляла людей думать, что они совершили выгодную покупку. Люди стоят в очереди… должно же это как-то окупиться, верно? В Советском Союзе народ стоял в очередях за туалетной бумагой, а в Америке — за автоответчиками, фильтрами для воды и золотыми цепочками с бриллиантами в четырнадцать карат.
Автоответчики появились совсем недавно, но люди уже начали массово их скупать и записывать глупые сообщения, шутки, а иногда даже песни. Выяснилось, что Соединенные Штаты были необычайно тоскливым краем, где каждый боялся, что пропущенный звонок мог кардинально изменить его судьбу. Раньше Дэйву понадобилось бы очень много времени, чтобы созреть для покупки такого устройства, да и то не факт, что он вообще стал бы его приобретать. Но теперь, когда появилась вероятность, что кто-то может позвонить всего раз и больше никогда не перезванивать, у него не оставалось выбора. К тому же автоответчик — это очень удобно. Бывает ведь, что не хочется отвечать на звонки некоторых людей. А когда есть автоответчик, можно послушать, кто звонит, и решить, разговаривать с ним или нет. Правда, совесть пока не позволяла Дэйву так поступать. Если кто-то звонил ему, он не мог просто так подслушивать, не беря трубку. Конечно, можно было притвориться, что тебя нет дома. Но, пожалуй, лучше вообще никогда не отвечать на звонок. Ему потребовалось почти три часа, чтобы записать приветственное сообщение. «Привет, это Дэйв Бетани, меня сейчас нет дома…» — но его ведь не всегда не было дома, а он не любил врать даже незнакомцам, не говоря уже о том, что это сообщение могло стать сигналом для взломщиков. «Вы позвонили в дом семьи Бетани…» — но ведь уже и не было никакой семьи, остался только он один, в старом доме, где ничего не было сломано, но уже не работало так, как прежде. «Это Дэйв, оставьте свое сообщение после сигнала» — неоригинально, но ничего лучше он не придумал.
Телефон должен был прозвонить четыре раза, прежде чем срабатывал автоответчик. Дэйв, все еще не отошедший от сна без сновидений, который был для него редким счастьем, на ощупь отыскал телефон и снял трубку. За долю секунды он поднес ее к уху, а затем попытался вспомнить, что это за день… Именно в этот день несколько лет назад Дэйв решился поставить автоответчик. Но он вспомнил об этом слишком поздно…
— Я знаю, где они, — сказал мужчина на другом конце провода резким и высоким голосом.
— Пошел к черту! — крикнул Дэйв и бросил трубку, но все равно успел услышать неприличные звуки яростно работающего кулака.
Эти звонки начались четыре года назад, и все они были одинаковыми. Лишь голос каждый год звучал по-разному, и Дэйв пришел к выводу, что у его нового приятеля была аллергия, влиявшая на тембр. В этом году голос извращенца был резким — весна пришла раньше обычного и в воздухе уже витала пыльца. Этот парень был его личным сурком[31]. Его приятелем по телефону.
Дэйв добросовестно записал дату, время и содержание звонка в блокнот, который постоянно хранил рядом с телефоном. Детектив Уиллоуби сказал, что он должен заносить туда все, даже те звонки, когда звонящий сразу вешал трубку. И хотя Дэйв продолжал вести записи, рассказывать Честеру об этой весенней традиции он не стал. «Позволь нам решать, что важно, а что нет», — снова и снова повторял ему детектив последние восемь лет. Но Дэйв не мог так жить. Чтобы не сойти с ума, ему и самому нужно было проводить какие-то параллели. За последние годы он понял, что невозможно жить с такой требовательной и жестокой спутницей, как надежда. Эмили Дикинсон однажды назвала ее «штучкой с перьями», но надежда поэтессы была маленьким и дружелюбным созданием, чья жизнь теплилась внутри ее грудной клетки. Надежда Дэйва тоже имела крылья, но она больше походила на грифона со сверкающими глазами и острыми, как бритва, когтями. Надежда в образе существа с орлиной головой и туловищем льва засела глубоко в его груди и раздирала его сердце в клочья.
Он мог поваляться в постели еще как минимум час, но пытаться уснуть уже было бесполезно. Поэтому он встал, прошаркал за газетой и поставил кипятиться воду, чтобы сварить себе кофе. Дэйв всегда настаивал на том, чтобы использовать джезву, как бы Мириам ни упрашивала его купить электрическую кофеварку, которая к тому времени стала последним писком моды — особенно после того, как их начал рекламировать Джо Ди Маджо[32]. Теперь же общество — одержимый фастфудом декадентский класс, как называл его про себя Дэйв, — стало постепенно возвращаться к старому способу приготовления кофе. Впрочем, некоторые продолжали пользоваться машинками, которые перемалывали зерна с помпезным жужжанием, подобно огромному фаллоимитатору в руках искушенного фетишиста.
«Вот видишь, — обратился Дэйв к своему невидимому собеседнику, засыпая молотые зерна в джезву. — Я же говорил, что все в этом мире циклично».
Он так и не расстался с привычкой разговаривать с Мириам за завтраком. По правде говоря, когда она уехала, эти беседы стали нравиться ему еще больше. Теперь не было никаких споров и пререканий, никаких проблем. Он спокойно разглагольствовал, а Мириам молча со всем соглашалась. Более благоприятного расклада он и представить не мог.
Дэйв пролистал «Бикон» с первой до последней страницы. Ни одной заметки о годовщине со дня исчезновения девочек не было, чего, собственно, и следовало ожидать. История интересна спустя год, ну, максимум два, но никак не больше. Он недоумевал, как успели пролететь целых пять лет? Когда о его дочерях вспомнят снова? Через десять лет, через двадцать? А может, в их серебряную годовщину? Или в золотую?
— Журналисты сделали все, что могли, — сказал ему Уиллоуби всего месяц назад, когда они стояли и смотрели, как бригада рабочих раскапывала ямы на старой ферме неподалеку от Финксберга.
— И все же хотя бы с исторической точки зрения тот факт, что это произошло…
Вокруг было очень красиво. Почему он никогда не приезжал в Финксберг раньше? Несмотря на глупое название, там было вполне неплохо. Правда, шоссе в эту часть округа проложили совсем недавно. До этого жить здесь и ездить на работу в город было попросту невозможно.
— Пока дело идет к аресту, — сказал Честер.
Тем временем день клонился к вечеру, и ям стало куда больше, но Дэйв уже мысленно махнул рукой на всю эту затею.
— Наверняка кому-то все известно, и он захочет пойти на сделку. Может, это и будет сам убийца, — продолжал полицейский. — Правда, не удивлюсь, если он уже и так сидит в тюрьме за какое-нибудь другое преступление. Существует ведь множество нераскрытых дел, которые пользовались большой популярностью во всем мире: Итан Патц, Адам Уолш…
— Они пропали позже, — возразил Дэйв, будто вся проблема заключалась в том, что его девочки пропали раньше тех детей. — А родители Адама Уолша хотя бы получили тело мальчика.
— Ну, не тело, а только голову, — педантично заметил Уиллоуби. — Тело так и не нашли.
— Знаешь, я сейчас и ради одной головы готов убить.
Звонок, сообщивший об этой ферме, был весьма многообещающим. Во-первых, он поступил от женщины — и хотя женщины не адекватнее мужчин, они, по крайней мере, не насмехаются над родителями, чьи дети, предположительно, были убиты. К тому же это была жительница соседней фермы — и она даже назвала им свое полное имя: Ивонн Иплетски. По ее словам, весной 1975 года, как раз незадолго до исчезновения девочек, в их район переехал мужчина по имени Лиман Таннер. Так вот, женщина вспомнила, что рано утром на Пасху, на следующий день после исчезновения, он мыл свою машину. Это показалось ей странным, так как в тот день обещали дождь.
Ее спросили, как позже сообщил Дэйву Уиллоуби, почему она вспомнила о такой мелочи спустя целых восемь лет.
— Все просто, — ответила Ивонн, — я православная… православная румынка, но хожу в греческую православную церковь в центре города, как это делают большинство православных румын. По нашему календарю Пасха выпадает на разные дни, а моя мама часто говорила, что на Пасху всегда идет дождь. По моему опыту, она права.
Тем не менее помывка машины показалась ей странной всего два месяца назад, когда Лиман Таннер умер и завещал свою ферму каким-то дальним родственникам. Миссис Иплетски припомнила, что ее сосед работал в социальной защите, совсем рядом с моллом, и что, едва переехав сюда, начал проявлять какой-то нездоровый интерес к ее дочерям. Его даже не смущало, что рядом с домом было кладбище, отпугнувшее многих других покупателей.
— К тому же у него были грандиозные планы насчет посевной. Он арендовал трактор и все такое, чтобы вспахать поле, но так ничего и не сделал, — добавила женщина.
Окружная полиция Балтимора наняла бульдозер.
Рабочие раскапывали уже двенадцатую яму, когда другой сосед любезно сообщил им, что миссис Иплетски просто злилась на мистера Таннера из-за того, что ее муж хотел выкупить землю, а его наследники не хотели ее продавать. И все же Ивонн не соврала — по крайней мере, не совсем. Человек, чьи наследники не хотели продавать землю за хорошую цену… Это выглядело довольно странно. Он мыл машину, хотя в тот день обещали дождь, да еще и как раз после исчезновения сестер. Должно быть, это сделал он. Надежда Дэйва, которая за последние несколько недель успела перебраться на плечо, проскользнула обратно в грудную клетку и снова вонзила свои когти в его сердце.
Поскольку его завтрак состоял исключительно из черного кофе, ему потребовалось всего двадцать минут, чтобы допить его, дочитать газету, помыть посуду и подняться наверх за одеждой. На часах было почти семь. Триста шестьдесят четыре дня в году он держал двери в спальни девочек закрытыми, но в этот день всегда открывал их и даже позволял себе войти внутрь. Он чувствовал себя «Синей Бородой наоборот». Если бы в его доме снова появилась женщина — что было маловероятным, но все-таки возможным, — он запретил бы ей туда входить. Она бы, разумеется, его не послушала и проскользнула бы за его спиной. Но вместо трупов предыдущих жен нашла бы только детские спальни, застывшие в одном времени — в апреле 1975-го.
По стенам бело-розовой комнаты Хизер путешествовал Макс из книжки «Там, где живут чудовища», который умудрился обогнуть весь свет, найти острова с дикими монстрами и вернуться домой к ужину. Рядом висело несколько плакатов с фотографиями подростковых кумиров, парней с белоснежными улыбками, казавшихся Дэйву неразличимо похожими друг на друга. Комната Санни больше напоминала комнату настоящего подростка. Единственным признаком детства служил вышитый крестиком рисунок подводного мира, который она делала для урока по биологии в шестом классе. Учитель поставил ей за него пять, но только после длительного спора с Мириам. Он, видите ли, не верил, что Санни сделала это сама. Как же злился Дэйв, когда узнал, что кто-то сомневался в таланте и честности его дочери!
Разумно было предположить, что постоянно запертые комнаты, в которых никто не жил, должны были покрыться пылью и грязью, но внутри было на удивление чисто и свежо. Если посидеть на кровати — а в тот день он, как смелая Златовласка, посидел на обеих, — было легче представить, что их владелицы вернутся домой к вечеру. Даже полицейские, некоторое время рассматривавшие возможность побега, признали, что комнаты выглядели так, будто до сих пор ожидали своих хозяек. Кстати, было странно, что Хизер взяла в молл все свои сбережения. Может, именно они и послужили причиной беды? Бывают же люди, готовые причинить ребенку вред ради сорока долларов, — а в ее сумочке, которую потом нашли на парковке, денег не оказалось.
Конечно, когда полиция исключила вероятность того, что девочки могли сбежать по своей воле, настала очередь Дэйва обвинять полицейских. До сего дня Уиллоуби не признал то предположение несправедливым и грубым и уж тем более не извинился за него, не говоря уже о том, что они потеряли драгоценные часы, работая в неверном направлении. Позже Дэйв узнал, что в таких делах всегда подозревают членов семьи, но некоторые факты из его жизни — бизнес на грани банкротства, отложенные родителями Мириам деньги на колледж — делали обвинения еще более отвратительными. «Хотите сказать, я убил детей ради денег?» — спросил он, чуть ли не бросаясь на Честера, который стоял перед ним с равнодушным видом. «Я ничего не хочу сказать. По крайней мере пока, — ответил тот, пожав плечами. — Есть определенные вопросы, которые я должен вам задать, вот и все».
По сей день Дэйв так и не понял, что хуже — то, что тебя обвиняют в убийстве собственных детей ради финансовой выгоды или ради мести жене за измену. Мириам повела себя так благородно, так быстро выложила копам все свои секреты, но эти секреты обеспечили ее и ее любовника идеальным алиби.
— Что, если это сделали они? — спросил Дэйв у полицейского. — Что, если они это сделали и решили подставить меня, чтобы затем вместе сбежать?
Но он и сам в это не верил.
Дэйв не возражал против ухода жены, но потерял всякое уважение к ней, когда она уехала из Балтимора. Мириам перестала ждать. У нее не хватило духу, чтобы жить с той призрачной надеждой и невообразимыми идеями, которые она нашептывала ему на ухо.
— Они мертвы, Дэйв, — сказала Мириам во время их последнего разговора, около двух лет назад. — Единственное, чего нам остается ждать, — это официального подтверждения. Единственное, на что нам остается надеяться, — это на то, что их смерть не была совсем ужасной. Что кто-то просто взял и пристрелил их или убил каким-то другим быстрым и относительно безболезненным способом. Что их не насиловали, что их не…
— Заткнись, заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!!! — Это были практически последние слова, которые он выкрикнул своей жене. Но никто из них не хотел этого. Он извинился, она извинилась, а затем они расстались. Мириам, которая любила все новое, в прошлом году купила себе автоответчик. Дэйв иногда звонил ей и слушал приветственное сообщение, но сам ничего не говорил. Догадывалась ли Мириам, прослушивая пустые сообщения, кто ей звонил? Скорее всего, нет.
По закону Мэриленда в восемьдесят первом году Дэйв мог обратиться в суд, чтобы признать девочек официально погибшими. Юридическое подтверждение смерти разморозило бы их счета с деньгами, отложенными на колледж. Но ему было плевать на эти деньги, и еще меньше ему хотелось официально подтверждать свои худшие опасения. Он не стал никуда обращаться. И пусть бы все это видели.
Наконец пришло время идти в «Голубую гитару». Магазин можно было не открывать еще часа три, но Дэйва там ждала куча дел. Из всех парадоксов его жизни от этого было больнее всего: после исчезновения дочерей магазин стал просто процветать. Сначала люди приходили, чтобы поглазеть на скорбящего отца, но находили лишь чуткую мисс Ванду из соседней булочной. Она настаивала, что Дэйву просто необходимо вернуться к работе. А зеваки тем временем превратились в покупателей, после чего сработало сарафанное радио, и бизнес вышел за скромные пределы его мечтаний. Теперь он даже начал продавать одежду и мелкую домашнюю утварь — выдвижные ящики, декоративные настенные тарелки… Особенно популярными стали импортные товары из Мексики. Деревянный кролик, от которого когда-то отказалась миссис Баумгартен, удивившись его цене в тридцать долларов? Музей Сан-Франциско, организовавший выставку народного творчества, предложил Дэйву за него десять тысяч долларов, узнав в работе руку ранних оахаканских мастеров. Но он одолжил его для другой выставки.
Дэйв постоял на крыльце, наслаждаясь солнечными лучами. На деревьях почти не было листьев, а до перехода на летнее время оставалась еще пара недель, но это утро отличала горьковато-сладкая ясность. Большинство людей поддерживали переход на летнее время, но Дэйву это не нравилось. Стоит ли жертвовать своим утром, чтобы сберечь себе немного солнца на вечер? Только по утрам он мог быть счастливым, если это можно так назвать. Этим утром он тоже старался не унывать и думать о девочках, ведь Мириам наверняка было не до этого. Она точно была занята, только он не хотел думать, чем именно.
Тогда, в семьдесят пятом году, Дэйв пытался отвлечься, сыграть в супервнимательного папочку, и Хизер купилась и поверила ему. А Санни… Ее одурачить не удалось. Она знала, что он был погружен в свои мысли. Если бы только он был тогда к ним более внимателен, если бы только не заставил Санни брать Хизер с собой! Если бы только… Но к чему теперь все это? Один мертвый ребенок вместо двух? Таков был выбор Софи[34]. Правда, Дэйв эту книжку не осилил, но второе творение Стайрона, «Признания Нета Тернера», было его любимым. Через холокост Стайрон пытался описать худшее, что могло произойти с родителем. И эта проблема оставалась актуальной и не теряла своей значимости… Смерть шести миллионов людей не идет ни в какое сравнение с потерей собственного ребенка.
Дэйв сел в свой старенький «Фольксваген» — машина тоже была одной из реликвий, от которой он не смог избавиться. Его надежда тут же спрыгнула на пассажирское сиденье, заставив старый винил скрипнуть под когтями, и грациозно повернула к нему мощную голову с ярко-желтыми глазами, напоминая пристегнуть ремень безопасности.
Поделиться книгой: