Гнев Земли (СИ)

Да, сомнений быть не могло – это была слежка высшего уровня. Это когда ни звука, ни запаха, ни намека на постороннее присутствие, но каждая клеточка твоего тела ощущает чужака и его невидимый взгляд, не сулящий ничего хорошего. У Виктора возникло желание резко обернуться, но он поборол его, ибо знал, что увидит за спиной лишь туман.

Часовский знал, что в округе, во всяком случае, на ближайшие десять километров никого нет: ни людей, ни зверей, и это обстоятельство ставило его в тупик. Теперь ему захотелось бежать прочь от берега, но вновь пришлось перебороть себя. Он понимал что, если ретируется сейчас, то уже вряд ли заставит себя вернуться.

«Спокойно, только спокойно – это все воспаленное воображение, тут никого нет, надо просто взять воды и земли, а потом уйти. Это работа, а за нее платят сносно и предоставляют жилье», - мысленно повторял себе Виктор.

Часовский все же заставил себя сесть на корточки у прибрежной полосы и зачерпнуть воды. Сверху она казалась мутно-черной, как мазут или деготь, а при рассмотрении вблизи – кровавой и пенистой. Когда он наполнил семнадцатую пробирку, то услышал громкий всплеск и бурление, что-то всплыло на поверхность на середине озера.

Цезарь отпрянул и оскалился. Где-то за спиной едва уловимо треснула ветка, и туман тут же поглотил этот звук. Долетел едва уловимый шорох травы откуда-то справа, потом какое-то протяжное дыхание или дуновение, а затем опять бульканье и всплеск. Виктор уже не мог бороться со своим страхом, как спринтер, он с низкого старта рванулся в сторону своего жилья.

Желтоватый туман стал настолько плотным, что даже ощутимо замедлял бег. Опомниться Часовскийсмог лишь у своих дверей, вырвавшись на свет из проклятого морока. При виде дома за забором, яркого солнца и верной собаки все недавние дурные ощущения и переживания разом отхлынули. Он был счастлив от того, что еще неделю можно будет не подходить к этому проклятому берегу.

Деревня Ворошиловка, щебеночный карьер. 17:14.

Карьер напоминал всем видом своим рану – глубокую, рвано-размозженную, с вывернутыми неровными краями. В ней, как насекомые в мертвечине, копошились люди и техника. Гул отбойных установок, моторов, грохот падающей породы вырывался из жерла карьера вместе с тучами мелкой серой пыли, что покрывала собой все пространство на три километра.

Рабочий день близился к завершению, все рабочие без исключения смотрели на часы, глазами подталкивали стрелки к заветным «восемнадцать ноль-ноль». Оставалось совсем немного, и трудовой люд, радостно сбросив с себя спецодежду, устремится в магазины с единственной целью – закупить на вечер грядущий «горячительных напитков».

Именно поэтому продавщица Сметанина открывала свой магазин ближе к концу рабочей смены карьера. Торговля в продуктовой лавке шла не слишком-то бойко. Продукты питания население почти не приобретало, живя натуральным хозяйством. Реальный и повышенный спрос был только на вино-водочную продукцию, спички, соль и макароны.

В десять вечера Сметанина закрывалась, сдавай магазин под охрану сторожу Петро, а эстафету коммерции «зеленым змием» подхватывала пенсионерка Орехова. Почти девяносто процентов Ворошиловского первача производилось ею на дому.

Бригадир Подлесников после трех дней запоя так и не смог заставить себя работать сегодня. Какой там труд, когда в голове перезвон набата, сердце выбивает чечетку, во всем теле и руках дрожащая слабость!? Он только и думал весь день, как бы «подлечиться» чуток хотя бы пивом, Сметанина, будто нарочно весь день не открывала торговлю, продлевая его телесные муки.

– Тимоха, - обратился Подлесников к напарнику-собутыльнику, - Хорош пылить!

Тимофей Матынов по прозвищу Колчак (дед его в годы Гражданской войны прислуживал белому адмиралу) тоже пил три дня, но значительно больше своего бригадира. Благодаря отменному здоровью чувствовал себя Тимофей отлично, силища бурлила в нем через край, оттого и, будто играясь, дробил он ручным отбойником неподатливую каменистую породу.

– Хватит пылить, стахановец хренов! – зло закричал Подлесников, - И так в башке кузница ты еще своей тарахтелкой по мозгам лупишь.

– Че шумишь? – перестал работать Колчак, - Сегодня всё пить не будем, только половину, остальное на завтра оставим.

– А че так? – пробасил Тимоха.

– На охоту пойдем, - пояснил бригадир, - Завтра – выходной, будем культурный досуг организовывать.

Колчак недоуменно поскоблил огромной пятерней свой маленький втянутый вовнутрь лоб.

– На х… в лес тащиться, если и в доме можно выпить?

– Бескультурный ты человек, Тимоха, ну полный п…ец! Пройдемся по лесочку, природу поглядим, найдем местечко и выпьем культурно, а дичь попадется, зах…рим ее из ружей.

– Так ты еще и стволы переть хочешь?

– Ясен перец – это же охота!

Колчак поморщился:

– На охоте можно и без оружия, водка же есть, а дичи тут ни х… нет, даже ежей и белок не стало – все в округе передохло.

Подлесников раздраженно махнул рукой:

– Нет в тебе романтики б…, лишь бы водку дома жрать. Нет дичи и х… с ней, без нее отдохнем, жен на закуску разведем. Я вот недавно про мужика одного известного по телеку видел, Менделеев фамилия ему, так вот он говорил, что во всем главное конечный процесс.

– Это ты о чем? – не понял Тимоха.

– Об охоте, - пояснил бригадир.

– А он че охотником был этот Менделеев? – поинтересовался Колчак.

– Не-а, - важно заявил полесников, - Ученый он – физик или ботаник.

Сверху возникла физиономия бульдозериста Путова:

– Эй, трудяги, мать вашу, рабочий день кончился, а вы тут треплетесь. Я в магазин побечь могу, очередь занять, только у меня денег нет.

Тимоха и бригадир переглянулись, уловив намек бульдозериста. И все же лучше налить за свой счёт наглому шантажисту, чем самим стоять в огромной очереди, к тому же завтра выходной – выпивки может и не хватить.

– Ладно, беги, занимай, - согласился Подлесников, - Мы тебя спонсируем.

Деревенский клуб, 20:19.

Рабочий день завершился, трудящиеся скупили всю алкогольсодержащую продукцию и отправились отмечать наступление долгожданных выходных. Последним закончил трудовую неделю пастух Генка.

Он не имел физической возможности вернуться с пастбищного луга, поскольку первач Ореховой вырубил его еще в полдень. Обученные собаки самостоятельно пригнали стадо к окраине деревни. Хозяева скотины, зная, что Генка наверняка уже напился до бесчувствия и вряд ли вернётся, поджидали своих коров.

Солнце уже зашло, телевизоры были не у всех, да и те, что имелись, почти ничего не показывали из-за плохого сигнала. Несколько лет назад по пятницам демонстрировали фильмы, теперь передвижных кинобригад уже не существовало. В клубе изредка проводились дискотеки для молодежи, которые завершались всегда большой дракой, так как начинались с выпивки.

Клубом заведовала бывшая инструкторша райкома партии Антонина Лошадникова. Времена КПСС ушли в небытие вместе со всеми вытекавшими из них партийно-райкомовскими благами. Муж её – тоже бывшая «шишка партийная», уловил ветер перемен и женился на смазливой дочери банкира, а Антонина Васильевна после развода осталась совсем одна.

Единственного сына её сгубил героин. Деньги на наркотики сначала у отца доставал, а потом вещи из дома на продажу таскал. Перед тем, как передозировка свела его в могилу, он залез в солидные долги. Чтобы избавиться от «вытрясателей-рекетиров», что требовали вернуть «кругленькую сумму», Лошадниковой пришлось продать благоустроенную городскую трёхкомнатную квартиру.

Через старых знакомых удалось заполучить место заведующей деревенским клубом. А куда ещё было податься никому ненужной пенсионерке, лишившейся жилья? Да, глушь кругом беспросветная, конечно, зато и домик дали, и работа непыльная, и деньги платят.

Интересов у Лошадниковой в жизни не осталось, она и сама порой удивлялась, зачем еще существует. Лишь коммунистическая закалка и аскетическое советское воспитание не давали наложить на себя руки. Самоубийство в понятии Антонины Васильевны было высшей степенью слабости и безволия.

Лошадникова сидела в своем кабинете, так она называла чулан, где когда-то находился уборочный инвентарь, и молча курила, методически стряхивая пепел в пустую консервную банку. Она давно выработала привычку отключаться от происходящего, просто сидеть и ни о чем не думать, покуривая, или глядя в одну точку.

В дверь постучали. Заведующая, не отрываясь от раскуривания сигареты, равнодушно сказала:

– Войдите.

Дверь со страшным скрипом отворилась, в комнатенку вошли два парня в изрядном подпитии.

– Чего вам? – встретила их вопросом Лошадникова, даже не оборачиваясь.

– Мы по делу, Антонина Васильевна, - пьяно отозвался один из подростков.

Лошадникова затушила окурок и бросила его в переполненную пепельницу.

– Сегодня у меня санитарный день, молодые люди, приходите потом.

Один из вошедших извлек из пакета бутылку водки и поставил ее перед завклубом. Та лишь мельком прочла название на этикетке и произнесла все так же отрешенно:

– Ладно, до двух можете посидеть. Или как вы там это называете на своём языке: «поторчать конкретно и забухать».

– Маловато, - протянул второй, - Нам бы на ночь «арендовать помещение».

Лошадникова молчала, как бы давая понять, что диалог окончен. На столе появилась вторая поллитровка.

– Завтра в восемь, - заговорила Антонина, - Я прихожу сюда и наблюдаю сплошную чистоту. Стекла не бить, на пол не плевать, не блевать и не мочиться.

– Какие разговоры! – обрадовано воскликнул первый, - Все будет о’кей.

– И презервативы использованные не оставлять, - дала последнее наставление завклубом, - А морды вздумаете бить друг другу, так выходите на улицу…

5 км на северо-восток от деревни, 23:57.

Генка проснулся от холода там, где и уснул еще в обед. Он не понял своего нынешнего местонахождения: опушка чернеющего сосняка, кустарник за спиной, полувысохшая высокая трава, ветер, небо затянуло серыми облаками.

Ему доводилось и раньше ночевать на лоне природы во все времена года, если выпивка выключала сознание. Случалось отмораживать лицо, руки и тело, просыпаться в луже после ливня, однажды уснул на гигантском муравейнике. Все болячки заживали на нём, как на собаке, и никаких тяжелых последствий болезни не имели.

Борясь с непослушным телом, Генка смог все же приподняться и оглядеться. Пары самогона еще клубились в гудящей голове. Пьяный пастух, бормоча проклятия и отборнейшие матерные ругательства, сделал два нетвердых шага в сторону леса. Черные сосны шумели на ветру, жалуясь на грядущую осеннюю непогоду.

Генка вновь выругался в ночь и справил малую нужду. Не успел он застигнуть ширинку, как земля под ним резко всколыхнулась. Пастух не удержался и грохнулся на спину.

– Ну и самогонка, мать твою перемать, - заматерился упавший.

В ту же секунду по шее его стегануло что-то. Генка вскрикнул и обернулся, в лоб ему хлестнула ветка ивового куста. Взбесившийся кустарник со свистом шевелил ветками, рассекая воздух, и лупя ими обалдевшего пьяницу. Вскрикивая от боли, страха и удивления, Генка был вынужден ретироваться на четвереньках.

Только вне зоны попадания плетей-веток он перевел дух, хмель выветрился целиком. Уже почти на трезвую голову пастух попытался дать объяснение свершившемуся, но не успел. Каким-то боковым зрением Генка уловил вспышку. Обернувшись в сторону леса, он различил мелькающие между деревьями желтые огоньки.

В детстве тетка часто рассказывала ему о разных проделках ведьм, оборотней и прочей нечисти. Тогда все это казалось интересно, чуть пугающе, но неправдоподобным. Теперь же Генка уверовал в потусторонние силы. Он пытался заорать, но пересохшее горло издало лишь булькающее хрипение.

Протрезвевший пастух изо всех сил помчался прочь от леса, на опушке которого замерли пять пар желтых огней. Генка никогда в жизни не бежал с такой скоростью и прытью, никогда холодное дыхание смерти не леденило ему спину. Неожиданно какие-то верёвки ухватили его за ногу, обмотав её, и Генка грохнулся на влажную траву.

В темноте он увидел, что это были не верёвки, а корни, которые тянули его в свою сторону. Задыхаясь от страха и напряжения, пастух все же отбился от ожившей флоры, оставив в ее объятиях левый ботинок. Не обращая внимания на потерю обуви, Генка продолжил паническое бегство.

Через полтора десятка метров земля под Генкой разверзлась в стороны, и тело его шлепнулось на горячую почву. Когда же после титанических усилий пастух почти сумел вскарабкался по кратерообразному склону ямы наверх, его там поджидали ярко-желтые светящиеся глаза – пять немигающих пар, явно принадлежавшие живым существам. Живым и весьма свирепым…

День второй.

Деревня Ворошиловка, 2:24.

Спящие жители не обратили внимание на то, что все их домашние животные вдруг разом беспричинно забеспокоились, ибо все произошло слишком быстро и с минимальным шумом. Никто из них не завыл, не зашипел, не заревел, не заблеял, не было никакого безумства или неистовства.

Неожиданно окраина леса, та, что ближе всего подходила ко дворам на отшибе, вдруг на секунду озарилась слепящим желто-оранжевым ярчайшим светом. Непонятно, откуда именно исходил он, но распространялось свечение во всех направлениях.

Едва вспышка погасла, как все животные, не сидевшие на привязи, устремились к источнику света, при чём практически бесшумно. В подавляющем большинстве это были кошки и собаки, что гуляли по двору без цепей и веревок. Лишь несколько овец и свиней, нашедших лазейки в хлевах и заборах, присоединились к бегущему стаду.

Только один житель Ворошиловки был свидетелем непонятного поведения домашних животных – бульдозерист Путов. Его так основательно «угостили зелёным змием» товарищи по работе, что он не смог добраться до дома, заночевав на уличной лавке. Мчащаяся живность разбудила и едва не растоптала его. Он не поверил в реальность происходящего, списав увиденное им зрелище, на большое количество выпитой водки.

– Оно бы, конечно, лучше баба голая с поллитровкой привиделась, чем свиньи с собаками. Но всё же лучше скотину увидеть, чем собственную жену, - рассудил вслух Путов и тут же смачно захрапел.

Пенсионерка Орехова в момент второй вспышки непонятного света направлялась из сарая, где хранилась вся изготовленная самогонка. Женщина с пятилитровой бутылью мутной жидкости в руках (в ночь накануне выходных товар шел в больших объемах) шагала осторожно и медленно. Внезапно ошалелая кошка заметалась у ног, ища выхода наружу. Орехова не удержала равновесия и упала, заветная бутыль выпала из рук и разбилась вдребезги.

– Ах ты, паразитка! – выкрикнула проклятие пенсионерка, - Лучше не возвращайся, гадина, убью тебя собственноручно!

Во время третьей вспышки семидесятитрехлетний инспектор ГАИ в отставке открыл дверь нужника. На потолке его висела огромнейшая летучая мышь, размером с взрослого гуся. Вспышка погасла, и тут же загорелись два желтых глаза перепончатокрылой твари, а по ушам ударило отвратительное верещание.

Майор бывшей государственной автоинспекции в отставке уже перенес в недавнем прошлом два инфаркта. Теперь третий удар боли и спазмов по больному сердцу, вызванный кошмарным видением, стал для него смертельным.

Мертвое озеро, 3:33.

Туман, клубившийся над озером, исчез в одно мгновение, словно скрытый в глубине пылесос затянул его туда. Вода забурлила, запенилась, заклокотала. Цезарь в тот же миг проснулся и зарычал. Часовский, привыкший к чуткому сну на зоне, бесшумно открыл глаза.

– Что с тобой? – спросил он своего пса.

Цезарь заскулил и метнулся к двери. Виктор вздохнул и нехотя встал.

– Нашел время, не мог до утра потерпеть…

Едва за овчаркой захлопнулась дверь, как в центре озера раздался громкий всплеск, будто огромный пузырь воздуха поднялся со дна. Нестерпимо яркий свет вырвался из глубин озера, залив собой все пространство.

Свечение погасло, и сразу же жёлтый свет загорелся в лесу. Как живой он помчался по кругу со скоростью горящего пороха. Все это длилось несколько секунд, а затем исчезло. Над озером вновь заклубился туман. Цезарь скульнул и помчался в лес.

Ворошиловка, 6:07.

Петух деда Матвея нехотя вспрыгнул на насест и вяленько кукарекнул, так, что лишь один хозяин и услышал. Матвея как током шарахнуло от этой неожиданной слабости питомца. «Заболел!», - мелькнуло в голове деда, и до конца не умывшись, он помчался в курятник.

Внешний осмотр Генерала не выявил патологии, петух выглядел боевито, охотно ел и пил, но вот петь не хотел, а на курей и вовсе не глядел. «Сглазили, так и есть, сглазили!» - в отчаянии подумал дед и помчался к местной бабке-ворожее. Никто никогда не видел ее ворожбы, но слава колдуньи уже полвека витала над ней.

Генка не появился утром, чтобы гнать стадо на выпас, никто не удивился этому – пастух тоже человек и имел полное право загулять в выходные. Скотиной занялась его сожительница Райка. Едва стадо запылило в сторону луга, как во дворе отставного майора раздался крик теперь уже вдовы, наткнувшейся на безжизненное тело мужа.

Еще через несколько минут в четырех местах завопили хозяева пропавших коз, свиней и овец. Столько «криминала» в одно утро не случалось более шестидесяти семи лет, когда поздней осенью тридцать пятого по подозрению во вредительстве и подготовке покушения на товарища Сталина были арестованы сразу шесть человек.

Единственный телефон находился в кабинете директора карьера, однако вызвать участкового и скорую помощь оказалось весьма затруднительно. Директор жестоко мучился похмельем и никак не мог найти связку с ключами, а второй ключ имелся у сторожа Харитоныча.

Тот, будучи страстным рыболовом, еще засветло ушел удить карася на речку Малую Гнилку, что протекала в девяти километрах от деревни. За ним вызвался сбегать бульдозерист Путов, но предварительно потребовал предоплаты – стакан браги или самогонки для «улучшения скорости». Бегать он не умел, но это был единственный способ опохмелиться.

Мертвое озеро, 7:21.

Часовский уже более часа тревожно бродил в ожидании между брошенными обломками давно брошенной драги. Его беспокоил отнюдь не расползавшийся по округе туман, а исчезновение собаки. Овчарка – единственное живое существо, которое было рядом в его новой жизни. Виктор сам не заметил, как привязался к верному и преданному Цезарю.

Шорох за спиной заставил обернуться. Часовский вздрогнул и похолодел, увидев желтые глаза бегущего зверя, но через секунду вздохнул с облегчением – это был Цезарь.

– Где ты был? – строго спросил пса хозяин.