Гнев Земли (СИ)

Виктор брезгливо поморщился, его подсознание всегда старалось избегать этого явления природы. Он интуитивно чувствовал, что в тумане есть какая-то опасность. Ядовитая лужа, в какую превратилось озеро, не могла породить из своих глубин ничего хорошего.

– Подождем, пока эта дрянь рассеется, - сам себе вслух сказал Часовский, - Пойдем, Цезарь, до родника чистой водички наберем.

Собака завиляла хвостом, слыша речь хозяина, потом вдруг посмотрела на клубящиеся испарения. Шерсть на загривке стала дыбом, пасть тут же оскалилась, из горла донеслось раскатистое рычание.

– Ты чего? – удивился хозяин, - Это ж всего лишь туман, будь он неладен. Пошли за водой.

Родник с пригодной питьевой водой находился в двух километрах от озера. Приходилось ежедневно ходить с канистрами туда и обратно, в жаркие дни и не один раз. Несмотря на все трудности жить на берегу Мертвого озера было куда лучше, чем еще три года париться в бараке на нарах среди испарений немытых грязных человеческих тел, клопов, вшей, туберкулеза и безысходности.

Деревня Ворошиловка. Фельдшерско-акушерский пункт. 10:37.

Катасонов Егор Еремеевич хоть и имел диплом ветеринарного фельдшера, но таковым по сути своей не был. Диплом был куплен в подземном переходе за две сотни баксов, а животных лечить Егор научился давно – все свои пятьдесят семь лет провел в деревне, сначала подпаском был, потом пастухом, на скотобойне работал, птицеферме, коневодческом заводе.

Пять лет назад предложили занять должность ветеринара, которая пустовала несколько лет, нужен был лишь документ. Пришлось искать диплом образца семидесятых, нашел, в нынешние времена за деньги хоть грамоту от князя Рюрика можно достать. Не могли в деревню и фельдшера найти, ну, хотя бы медсестру.

Когда еще существовало распределение, удавалось насильно загонять выпускников медучилищ, да и то ненадолго, от силы месяцев на восемь. Был один фельдшер, уж очень не хотел в армии служить, вот и четыре года лечил местное население, а потом бурно отметил свое двадцатисемилетие и уволился.

Население Ворошиловки и в лучшие годы не превышало трех сотен жителей, Но болело часто, много и сильно. Вот и выдали Катасонову какую-то справку якобы он закончил какие-то курсы младших медицинских работников, а после определили местным фельдшером.

Егор не возражал. Деньги лишними не бывают, люди же, как и животные – те же болячки и лечение соответственно такое, если кто помрет, так в город не повезут на вскрытие, неправильно леченые жаловаться не побегут – до райцентра больше ста километров, свой транспорт у единиц, особенно не разъездишься по судам. А на крайний случай Катасонов бы заявил, что его насильно сделали лекарем.

Ворошиловцы болели слишком часто и все какими-то непонятными болезнями. Егор почти никогда не мог поставить даже приблизительный диагноз, но некомпетентность свою тщательно маскировал. Каждого обратившегося регистрировал в журнал, измерял температуру, выслушивал ветеринарским стетоскопом (точнее, просто тыкал им в разные участки тела и делал важное выражение лица).

Со столь же важным видом он пальпировал живот (вернее, мял его своими мозолистыми пальцами изрекая несколько заумных терминов из стоматологии, брошюра о кариесе была оставлена предыдущим фельдшером), заглядывал в глаза, смотрел язык, считал пульс.

После подробных исследований Катасонов ставил диагноз непременно на латыни, поражая больного своими обширными познаниями и в то же время пугая иностранными словами. Всем обратившимся не зависимо от патологии Егор прописывал глюкозу, витамины, валериану, мед, отвар зверобоя и ромашки, а также левомицетин. Что лечил он верно и быстро, так это похмелье, запой, ревматизм, понос, запор, экзему, всяческие нарывы и белую горячку.

Чтобы не угробить пациента и осрамить себя Егор после безуспешного лечения, особенно когда не знал даже предположительно с какой стороны подступиться, отправлял его в сельскую больницу к терапевту. По причине естественной старости умирали лишь древние старики, чье здоровье и сила жизни «закалялись» в довоенные годы, после разрухи второй мировой войны.

Выжившие тогда еще могли сопротивляться теперь. Чаще всего умирали ворошиловцы от пьянства – травились самопалом, тонули, будучи под градусом, попадали в аварии и несчастные случаи в нетрезвом состоянии, устраивали пьяные разборки с поножовщиной и летальными исходами.

На втором месте шли гематологические заболевания: лейкозы, лимфогранулематозы, лимфосаркомы и прочие смертельные длинные названия. От них в мир иной уходила половина всех умерших. На третьем месте находились заболевания легких, они убивали почти всех работников щебеночного карьера еще до того, как те достигали пенсионного возраста. Четвертое почетное место занимала онкология, от злокачественных опухолей умирали все остальные, кто не попал в первые три категории.

Пациенты что-то не шли сегодня, обычно уже с утра старики наведывались со своими «букетами болезней», как выражался Егор. Первый клиент появился уже почти к одиннадцати. Это была древняя бабка Данилиха, ей давно перевалило за девяносто, собственное имя её не помнили и звали по мужу, умершему еще при Хрущеве. Бабка была еще в своем уме, ходила на ногах, имела еще два десятка зубов, курила, отменно материлась и одна вела довольно большое хозяйство.

– Ты чего, Данилиха? – спросил Егор бабку, впервые переступившую порог ФАПа.

– Да вот кошка, стервоза такая, ни с того ни с сего взбесилась, - выругалась старуха, – Впилась зубищами прямо в ногу, сучка разэтакая…

– А, может, ей мужика, в смысле, кота надо? – захихикал лекарь.

– Да она, проститутка старая, мне ровесница! - возмутилась Данилиха, - Какой еще кот! Утром вышла в сени, гляжу: два желтых глазища, я и не поняла сначала, что это такое, а потом кошка, мать ее так, заверещала и в ногу вцепилась.

Егор, подавляя приступы накатывающегося изнутри смеха, спросил:

– Кошка от бешенства привита?

– Чегось? – не расслышала и не поняла бабка.

Ветеринар махнул рукой:

– В сельскую больницу тебе ее надо.

Данилиха подозрительно глянула на врачевателя:

– Это еще зачем?

– Уколы от бешенства делать.

Бабка сморщила и без того дрябло-морщинистое лицо:

– Я в жизни по больницам не шлялась, даже детишков в поле, лесу и дома рожала. Неча мне таперича свою задницу оголять.

– Так ведь если кошка бешенная, ты тоже заразишься и через неделю помрешь, - зевая, сообщил Катасонов.

Данилиха опять махнула рукой:

– Ну и х… с ним, мне ить зимой девяносто один исполнится. Я свое отжила, мне в гроб ложиться не страшно.

– Как хочешь, - обрадовался лекарь, - А то гляди всего семь уколов, ну и не пить во время лечения.

– Вот еще, - зашипела старуха, - Я без своей наливочки и дня не протяну. Ты лучше мне ногу перевяжи, да и пойду я.

Едва Данилиха ушла, на пороге появился дед Степан. Ветеринар приветствовал его вопросом:

– Опять геморрой одолел?

– Не-а-а, - прошамкал беззубым ртом дед, - Альма моя, сучья дочь, взбесилась!

Егор обрадовано хлопнул в ладоши:

– Я ее усыплю, а с тебя стакан первача.

Степан закачал головой:

– Да я ее уже топором укокошил. Она с утра взбесилась: кошку и двух курей разодрала в клочья, на старуху мою кинулась, та ухватом печным насилу отбилась, меня за задницу куснула. Не узнал я своей Альмы – шерсть дыбом, клыки оскалены, пена на пасти, глазища огнями желтыми сверкают.

– Бешенство, - авторитетно заявил Катасонов, - Теперь тебе только уколы помогут, у меня есть семь штук итальянские. Каждую ампулу по тридцатке отдаю.

– А без уколов никак? – скривился дед, подсчитав в уме всю сумму.

– Никак, - отрезал Егор, - А в больнице лечение дороже выйдет на сотню.

Степан покряхтел и кивнул:

– Ладно, начнем сегодня. Не хочется Богу душу отдавать в бешенстве.

Ворошиловка, отделение полиции, 12:07.

В деревне не было постоянного участкового – слишком население невелико, поэтому два-три раза в неделю он приезжал из райцентра. Апартаменты стража правопорядка представляли собой комнатенку в клубе с изолированным входом. Хоть и не положен был ворошиловцам по штату свой полицейский, как в соседних селах, но зато на их страже стоял не какой-нибудь забулдыга сержант, а целый старший лейтенант.

Бывший старший опер из отдела по розыску пропавших почти год был участковым в глухой сельской местности. Раскрутив последнее своё «оперское» дело, старший лейтенант Гончаленков вышел на криминальную верхушку, в которой заправляли свои же полковники и генералы из МВД.

Честному, а по понятиям начальства завравшемуся оперу, как водится, «обломали крылья на лету». Сначала отменили присвоение очередного звания, а затем и понизили в должности. Гончаленков, впрочем, не сдался, и скоро его подставили под ДТП со смертельным исходом.

Чтобы не угодить за решетку бывший старший опер на два года одел армейские сапоги в звании рядового в двадцать шесть лет. Пройдя круги «неуставщины» и «дедовщины» ВВ, а также, познав все тяготы семимесячной служебной командировки на Северный Кавказ, он вновь вернулся в структуру МВД. В звании восстановили, но из «большой игры» вышибли окончательно, определив в эту глухомань.

В деревне с населением двести шестьдесят три человека, где более половины жителей – это пенсионеры, дети, инвалиды, крайне редко происходило что-нибудь преступное. Четверо бывших заключенных, один из них досрочно освобожденный, один несовершеннолетний, состоящий на учете в детской комнате милиции за бродяжничество – вот и вся криминальная «элита».

За все время новой работы Гончаленков разобрал два десятка заявлений на почве «бытовухи» – в основном семейные скандалы на почве пьянки. Правда, было одно исчезновение, однако «пропавший» отыскался сам через две недели, которые провел у любовницы в соседнем селе, пока та его не выгнала. Имелся в «активе» участкового уполномоченного и один настоящий труп самоубийцы, что повесился опять-таки по пьяному делу.

Случалось, что воровали односельчане иногда друг у друга по «хозяйственной надобности» или уносили «плохо лежащее государственное имущество» с карьера. В таких случаях заявлений не писали – разбирались своими силами, били иногда по нетрезвости физиономии и тела, но и тут сор предпочитали из избы не выносить.

Сегодня старший лейтенант приехал по поводу заявления гражданки Коняевой об избиении ее сожителем. Все было ясно наперед: пьяный мужик избил свою бабу, та тоже была в изрядном подпитии. Ещё поорут два-три дня, может, и опять побои будут, а потом помирятся, вновь напьются и заберут «заяву».

Однако сигнал есть, и участковый обязан на него отреагировать. Выдохнув и, приняв безразличное выражение лица, Гончаленков постучал в ворота дома Коняевой. Никакого отзыва, видимо, его обитатели еще спали после ночной попойки.

Деревенское кладбище. 14:41.

Кто-то мечтал в детстве стать космонавтом, кто-то врачом или кинозвездой, новое поколение грезит о теплом местечке менеджера банкира или президента. А вот Николай Николаевич Бесплатников всю свою сорокалетнюю жизнь имел одну только страсть – кладбище и все, что с этим связано.

С раннего детства маленький Коля посещал все окрестные похороны, дневал и ночевал на старых и новых кладбищах, вызывая этим восхищение сверстников и даже более старших ребят. Обеспокоенные родители отвели Колю к психиатру, тот долго беседовал, обследовал, устраивал консилиумы, а потом выдал какой-то заумный диагноз с незнакомо-устрашающим словосочетанием «некрофильные тенденции».

Мать заглянула в медицинский энциклопедический словарь и чуть не хлопнулась в обморок. Единственным утешением было то, что призывник Бесплатников получил белый билет. Однако Николай Николаевич не был психом или извращенцем.

Просто его привлекали величественный покой и торжественная тишина погостов, шелест травы и листвы, под которые мысли само собой переносятся на тайны бытия, вопросы вечности, бессмертия, мистицизма и оккультизма. Он любил философствовать о жизни и смерти среди последнего пристанища человеческих тел, смотреть за работой землекопов, слушать байки и россказни гробовщиков, могильщиков и сторожей.

В мистику Бесплатников не верил, ибо тысячи ночей он провел на сотнях кладбищ в дни шабаша, полнолуний, всевозможных «черных» и пророческих дат, смены эпох. Увы, но летающих ведьм и гробов, оживших мертвецов, каннибалов, «зомби», сатанинских проделок, колдунов и прочей деятельности «нечистой» силы не видел ни разу. Да, встречал он вандалов, антисемитов, оскверняющих еврейские могилы, бомжей, поедавших оставленные на памятниках гостинцы и живущих в древних могилах или ямах.

Лишь однажды Николай Николаевич издали наблюдал за обрядами какой-то сатанинской секты, резавшей кошек в полночь. Да, действительно на старых захоронениях в темноте иногда вспыхивало слабое свечение. Но явление это наукой объяснено – в костях фосфор содержится, с годами земля поднимается, и поэтому некоторые могилы, которым было по двадцать-тридцать лет, светились этим самым фосфором, что почва выталкивала из своих недр.

Бесплатников оказался в Ворошиловке по случаю, до этого он предпочитал работать в больших городах. Он давно усвоил, что чем больше население и хуже экология, тем больше кладбищ. Ну, а если граду и не один век, то и старинных погостов в округе много.

Кроме того, сестра его родная тут жила и померла от белокровия. Целый год Николай Николаевич ухаживал за ее могилой, заодно подобнейшим образом изучил историю и обитателей местного кладбища. Он знал всех умерших за последние два десятка лет и, конечно, тех, кого закапывал сам лично.

В биографии усопшего его интересовали три момента: дата рождения, смерти и от чего скончался. В любое время года и суток, в любом состоянии он мог дать всю исчерпывающую информацию о любой могиле местного погоста. Дом сестры Бесплатников давно продал, жил во времянке тут же на кладбище.

Он уже решил, что через пару дней уедет в областной центр. Один знакомец подыскал хорошее местечко на тамошнем городском кладбище. Сотни могил еще с тридцатых годов прошлого века, масса свидетельств о «нехороших» местах, бомжи-старожилы с бесчисленными байками и преданиями – что может быть лучше? В городе иногда в день умирает по десятку человек, значит работа будет постоянной и чрезвычайно интересной!

В Ворошиловке Бесплатникова держало последнее дело. Он обещал похоронить достойно бывшего зэка, что провел в неволе тридцать девять лет из шестидесяти прожитых на свете. Лагерный авторитет по кличке «Арбуз» умирал от заработанного еще много лет назад туберкулеза.

Николай Николаевич сам смастерил отличный гроб из сосны, привез отличную чугунную ограду в стиле старинного литья, памятник из мраморной крошки с фото (оставалось лишь выбить числа). Теперь требовалось лишь выкопать яму. Гроб так понравился Бесплатникову, что он ночевал в нем – мягкий матрас на опилках, запах свежей сосновой смолы – нет ничего лучше…

Пока кладбищенский сторож ожидал смерти Арбуза, внезапно умерла бабка Анна. За пять литров первача, выставленных родственниками бабки, Бесплатников согласился вырыть могилу и сколотить гроб с крестом. Употребив два стакана предоплатной самогонки, Бесплатников вышел на работу.

Оглядел он перед работой свою вотчину. Полгектара поросшей кустарником и сосняком земли на самой окраине деревни, обнесено кладбище покосившимся и полуистлевшим забором, один лишь домик-времянка с торчащей трубой печки-буржуйки был более – менее обжит и ухожен.

Половина территории занимали заброшенные захоронения, от которых остались едва приметные холмики и почерневшие от времени кресты, а то и просто камни. Могилы, где покойник был известен, поддерживались смотрителем в отличном состоянии. После шести выпитых стограммовок первача Бесплатников любил поговорить с фотографиями на памятниках. Бабка не оставила завещания о том, где ее похоронить, значит, выбор придется делать самому.

– Ну-с, где же вас уложить, мадам? – вслух спросил Николай Николаевич и огляделся по сторонам.

В это время подул ветер, и с одной из сосен свалилась большая шишка.

– Это знак, - решил могильщик.

Кстати, сам Бесплатников слова этого не выносил, а профессию свою точнее, стиль жизни, именовал длинно и торжественно: «ответственный эксперт по вопросам оказания погребальных услуг населению».

Он подошел к месту падения шишки и обратился к фото на памятнике слева:

– Вы не возражаете, Кирилл Трофимыч? Рядом с вами будет лежать бывшая соседка, у которой вы в детстве воровали яблоки и горох.

Усопший, которого только что обвинили в похищении яблок и гороха, не возражал.

– Вот и отлично, - удовлетворительно заявил Николай Николаевич.

Он подошел к выбранному месту и с размаха вонзил лопату в землю. Точнее он, попытался это сделать, поскольку наточенное новое железо почему-то отскочило от поверхности.

– Не понял, - пьяно пробубнил землекоп, - Наверно, камень.

Однако на влажной почве не было ни единого камушка. Бесплатников, недолго думая, воткнул лопату несколькими сантиметрами правее. Теперь все произошло с точностью наоборот: от небольшого усилия лопата ушла в землю до середины черенка, будто горячий нож в масло вошел, да еще с отвратительным чавкающим звуком.

– Что за хреновина! – отпрянул Бесплатников, но тут же попытался выдернуть лопату назад, однако, ничего не вышло.

Уперевшись двумя руками в черенок, могильщик приложил все свои усилия, но не выиграл и миллиметра.

– Вот б…! – в сердцах воскликнул горе-копатель и отправился в свою времянку.

Приняв еще стаканчик первача, Николай Николаевич отправился на выручку застрявшего шанцевого инструмента с новой лопатой и заступом. Когда он добрался до места, то вновь был вынужден выругаться: злосчастная лопата оказалась в десяти метрах от точки своего недавнего «пленения», словно какая-то неведомая сила вышвырнула ее.

Бесплатников по-прежнему не верил в мистику, он понял одно – нужно просто найти другое место для могилы. Вот у куста дикой вишни и выкопает. Лопата вновь вошла в почву с хлюпаньем и каким-то протяжным стоном. Николай Николаевич без ужаса, но с горечью почувствовал впервые в жизни, что ему хочется поскорее покинуть кладбище.

Он недоумённо глянул на острие лопаты, и волосы его зашевелились по всему телу: она была вся в крови. Ему внезапно захотелось пить, потом забилось сердце, секунду спустя возникло непреодолимое желание бежать отсюда без оглядки. Тут он услышал писк и сразу все понял: это были мыши, проклятые серые грызуны! Он разворошил их гнездо!

– Ах вы, серые паразиты, я вас!.. – озверел Бесплатников и бросился на мышей. Он давил их ногами и рубил лопатой, мстя за свой страх, панику, а главное за то, что едва не разлюбил кладбища из-за каких-то полёвок.

Мертвое озеро. 16:07.

День пересек свой экватор, а туман и не думал рассеиваться, густым смогом он так и клубился над водной гладью. Делать было нечего, пришлось Часовскому со своими пробирками и флаконами идти в этот неуютный мрак. Забор воды и почвы из семнадцати мест дело нужное и долгое.

– Пошли, - невесело позвал собаку лаборант и нехотя шагнул навстречу туману.

Верный Цезарь поспешил за ним, настороженно глядя на плотную завесу цвета молока, и недовольно бурча. Часовский вдруг поймал себя на том, что всегда испытывает дискомфорт рядом с подобным туманом, чем ближе к нему находишься, тем больше беспокойство.

Будто не испарения это вовсе, а какое-то живое существо, причем затаившееся и готовое к внезапному прыжку. Как ни хотел Виктор, но ему пришлось-таки войти в плотную пелену. Звуки разом притихли, кожа ощутила повышенную влажность. Он испытал что-то вроде брезгливой тревоги, лишь присутствие у ноги верного пса не позволяло страху глубоко вклиниться в душу.

Часовский вдруг понял причину беспокойствия – за ним явно следили. Это не бред, ни галлюцинации, ни паранойя; шесть лет на зоне, где постоянно наблюдают за тобой в глазок камерной двери, сформировали звериное чутье на подобные вещи. А тут ещё Цезарь утробно зарычал.

– Тихо, - шепотом приказал хозяин.