Помоги проекту - поделись книгой:
Звук шагов - быстрых и злых. Вероника снова оказалась рядом, на этот раз без оружия, но я все равно занервничал. Правда, на меня она даже не взглянула.
- Ну-ка сел и пристегнулся, или я пристегну тебя сама! А для начала - свяжу, чтоб не дергался.
- Николас! - Джеронимо игнорировал сестру. - Ты - Николас Риверос, и внутри тебя есть все необходимое для того чтобы лететь. Найди это!
До столкновения с землей оставалась минута, двигатели уже глохли, и я осторожно выравнивал курс, чтобы самолет более-менее мягко приземлился на брюхо.
- Пусть он спокойно посадит самолет, - говорила Вероника. - Если хочешь поиграть в "Пробуждение силы", этим можно и на земле заниматься. Пристегнись!
- Нет! - Джеронимо вскочил на кресло, выпрямился, расставив руки, словно готовый к распятию. - Смотри, Николас! Я верю в тебя. Моя жизнь на то, что ты сможешь. Просто врежь этому самолету по морде и покажи, кто тут главный! Главный ты, Николас. Не я, не Вероника - только ты!
К этому моменту все датчики орали так, что глухой младенец сообразил бы - дело дрянь. Я повернул голову и увидел их. Безумный взгляд Джеронимо, отчаянный - его сестры. Вероника обеими руками держала брата за руку. Черт ее побери, она-то почему смотрит на меня с такой надеждой? И откуда, скажите на милость, внутри меня взялась эта идиотская вера в себя? Ее там не было, когда я в последний раз заглядывал. Там был только мой эмоциональный двойник, а ему подобное не по силам.
Нет, конечно, я верил, что моих способностей хватит посадить самолет, пусть и с небольшой болтанкой. Но почему, пресвятой Иисус, почему я тяну штурвал на себя? Зачем?
Я не поверил в себя. Я поверил в веру Джеронимо, и поникший самолет гордо задрал нос посреди бескрайней ледяной тьмы.
--
Глава 5
- Ай, блин, больно же!
- Руки убери!
- Убери йод!
- Джеронимо! Прекрати вести себя, как ребенок!
- А что, тебе разонравилось играть в мамочку?
Звук плевка, и сразу - полный ужаса возглас Вероники:
- Это что - зуб? О, santo Jesus!
- Подумаешь, один какой-то зуб. Ай! Старая коварная карга с черным, как преисподняя, сердцем!
- Пока не смажу все ссадины, никуда не вырвешься.
Я открыл глаза и застонал. Болело все, и вывихнутое плечо частично уступило место головной боли, боли в ребрах, во всех суставах и внутренностях. С помощью боли я нашел у себя такие органы, о которых и не подозревал. Вот, например, этот. Как он называется? Боль сиренево-ледяная, злая, нудная, кошмарная. По первым буквам получается "селезенка". Хм, забавно. Тоже интересный талант, если разобраться.
Надо мной матово светится потолок. Значит, я в салоне. Лежу на полу. Тихо и спокойно, можно дышать - значит, мы все еще герметичны. Память пока не показывала всего, но кое-что прорывалось. К примеру, летящие, будто в замедленной съемке, сцепившиеся Джеронимо и Вероника. Грохот, от которого чуть не лопаются барабанные перепонки. Штурвал, оставшийся у меня в руках. Кстати, вот он. Я отбросил бесполезную загогулину.
В двух шагах с пассажирского сиденья торчат ноги Джеронимо. Над ним нависает Вероника с пузырьком йода. Такая трогательная картина. Я улыбнулся и, сам того не желая, пропел:
- "Сестра и брат, взаимной верой вы были сильными вдвойне. Вы шли к любви и милосердью в немилосердной той войне"...
Мне отчего-то помстилось, будто я стою на сцене перед погруженным во тьму залом и пою в микрофон, а сзади кто-то наигрывает на рояле.
Придя в себя, я услышал свое собственное "а-а-а". Похоже, в реальной жизни песни не получилось дальше слова "сестра". Я сам себе напомнил умирающего танкиста из древнего фильма о войне.
Услышав мой писк, Вероника сунула пузырек в руки Джеронимо и в один прыжок одолела расстояние до меня. Я с любопытством посмотрел на черный солдатский ботинок, опустившийся мне на грудь. Медленно поднял взгляд выше и содрогнулся всем телом.
"Не смотри!" - крикнул я мысленно, ощущая себя теперь невероятной помесью Сэта Гекко и его знаменитого прототипа - Хомы Брута. Но не смотреть я не мог.
Вероника что-то искала в багажном отделе у меня над головой. Но, святые угодники, неужели она не понимает, до какой степени короткий у нее топ, как свободно болтается и какой открывает вид?
- Ага, вот! - торжествующе провозгласила Вероника, вытянувшись еще сильнее.
- Джеронимо, - прохрипел я. - Ты мне больше ничего не должен.
- Да, я уже понял, - послышался его спокойный голос.
Вероника достала с полки пистолет и опустилась на одно колено. Ствол уперся мне в лоб. Я перевел дыхание: наконец-то все вернулось на круги своя.
- А теперь, выродок, у тебя есть десять секунд, чтобы придумать хотя бы одну причину сохранить тебе жизнь.
- А моей безграничной к нему любви разве недостаточно? - спросил Джеронимо.
- Нет!
- Но я буду плакать!
- Джеронимо! - рявкнула Вероника и повернула голову ко мне. - Пять секунд. Поспеши.
Я облизнул пересохшие губы и подумал, что душу бы продал за глоток воды. Но у меня спрашивали не последнее желание, а... Постойте, о чем меня вообще спрашивали? Все из головы вылетело, знаю только, что времени все меньше. Что ж, хоть облегчу душу.
- В камере, - произнес я, набрав полную грудь воздуха, - когда ты вывихнула мне руку, я сказал, что у Кармен фигурка красивее. Так вот: я ошибался.
Судя по тому, как вытянулось лицо Вероники, она ожидала чего-то иного. Но чего?
- Очень хочется пить, - добавил я. - Зеленого чая, если можно. Два пакетика, без сахара. Скажи Рикардо, пусть пришлет Кармен, я попрошу ее починить виселицу и навещу папу...
Вероника справилась с потрясением. К этому моменту я сам понял, что несу бред. Кажется, мой эмоциональный двойник попытался взять власть в свои руки, но не учел сотрясения мозга.
Мне навстречу несется блестящая рукоять пистолета. Удара я уже не ощутил - просто рухнул в благословенную тьму.
***
Когда я снова очнулся, вокруг меня сгустилась тьма, только из далекой кабины струился мягкий и уютный свет. На грудь что-то давило, и, сфокусировав взгляд, я увидел пластиковую бутыль с водой. Правая рука уже почти не слушалась, пришлось сворачивать крышку одной левой. Облившись и едва не утонув, я все же утолил жажду и еще немного полежал с закрытыми глазами.
Головная боль почему-то подутихла, но мир то и дело норовил пуститься в хоровод вокруг меня. Пришлось открыть глаза. Серый мрачный потолок поплясал и успокоился. Шипя от боли, я принялся вставать. На середине движения по поднятию корпуса в глаза мне бросилась упаковка от шприц-ручки с надписью "Диазепам-форте". Она лежала на полу, пришпиленная ножом Вероники. Так вот почему мне так хорошо и странно сейчас... Мило.
Джеронимо спал, обнимая шарманку, на том же месте, где его мазала йодом сестра. Голову Вероники я увидел в кабине - она торчала над отломанным подголовником сиденья. Хм, странно - сиденье на месте. Как же я умудрился из него вылететь? Впрочем, сейчас есть заботы поинтереснее.
Я прошел в туалет и с удовольствием убедился, что он работает. Из крана потекла вода. Я вымыл руки, сполоснул лицо и долго собирался с духом, прежде чем взглянуть в зеркало...
Вот интересно, сколько тысяч рассказов и романов начинаются так: "Он проснулся, встал и подошел к зеркалу, откуда на него посмотрел высокий худощавый брюнет с черными глазами..." Может, у меня с психикой чего-то не так ("Может"? Ха-ха!), но я такого раздвоения личности не испытывал никогда. Подходя к зеркалу, всегда твердо знал, что никто на меня оттуда не посмотрит, а, напротив, я сам увижу свое отражение. И кому какое дело, блондин я или брюнет, и какого цвета у меня глаза?
Так все было до сего дня. Из зеркала на меня смотрел кусок просроченного мяса. Мне пришлось сделать несколько гримас, чтобы убедиться. Убедился - мясо корчилось.
- Ты это видишь? - спросил я эмоционального двойника.
Тот безмолвно спрятался в метафизический шкаф моей души, из-за дверок послышались всхлипывания.
- Слабак и баба, - резюмировал я, выключив лампочку над зеркалом.
И тут у меня случилась вспышка памяти. Падение, вопли, грохот... Порвался ремень безопасности, меня бьет лбом о панель. Обломок штурвала чудом расходится с глазом... Тишина. Я пытаюсь выпрямиться, и тут меня вышвыривают из сиденья чьи-то сильные руки. "Сука, козел, ублюдок, мразь, дебил, олень, подонок, скотина, тварь!" - на лицо сыплются удары, один за другим... Ясно теперь, как все было...
Придерживая руку, которая, кажется, распухла раза в четыре, я проковылял коридором и остановился в кабине. Вероника спала в обнимку с автоматом, положив ноги на приборную панель. Я попытался представить вместо автомата плюшевого медвежонка и смахнул непрошеную слезу. "Скройся!" - велел я двойнику. "Но она такая милая!" - возразил тот. "Она - машина для убийства, в дизайн которой вложили неоправданно много. Забыл, как она лупила нас и ломала нам руки?"
Двойник, замолчав, притворил дверки шкафа. Я же, полюбовавшись еще немного, отправился на поиски кухни.
Мне повезло дважды. Во-первых, кухню я нашел там, где и ожидал, а во-вторых, в ней оказался работающий синтезатор продуктов.
- Шестибаночная упаковка любого пива, производитель которого заплатит за рекламу в книге, - сказал я. Похоже, сознание у меня вновь помутилось, поскольку я представления не имел, что за чушь сейчас сморозил.
Синтезатор, тем не менее, отнесся ко мне с пониманием. Несколько секунд погудел, после чего поднял створку, и на транспортерной ленте показалась упаковка пива "***".
- О, - сказал я, - "***" - мое любимое! Еще, пожалуйста, пару пакетов чипсов "ХХХ".
Синтезатор выполнил и этот заказ. Оставив пиво и чипсы на металлическом столе, я подошел к двери слева. За ней оказалось нечто вроде подсобки, где переодевались стюардессы. Я окинул взглядом ветхую форму, продавленный диван и загрустил. Потом увидел привинченную к стене пробковую доску. К ней приколот единственный белый квадратик. Подойдя ближе, я прочитал выцветшую надпись:
"Пивной процессор в синтезаторе накрылся, делает только "***". Долг в тумбочке. Инна".
Я коснулся бумажки, и она осыпалась прахом, будто только и ждала, когда ее прочитают.
В тумбочке лежали две коробочки: одна с презервативами, другая - с канцелярскими кнопками. Я долго думал, что из этого долг, а что - предмет обихода. Вспоминал все, что мне было известно о стюардессах, но так ничего и не понял. Забрал и то, и то.
***
- Трибунал проспишь! - крикнул я, бросив на колени Веронике банку пива.
Вероника меня удивила - банку поймала, кажется, еще до того как открыла глаза. Глаза распахнулись одновременно со ртом, который выдал:
- Что, очухался, выродок?
- Да, доктор, - сказал я, открыв свою банку. - Зашел попросить еще немного ваших распрекрасных пилюлек. Три с половиной часа я не знал, что такое боль, а теперь опять.
Она поглядела на табло с часами.
- Откуда ты...
- Это моя суперспособность.
Вероника переложила автомат, открыла банку и отхлебнула пива.
- Вот есть же в тебе что-то хорошее, Николас Риверос. Но почему большую часть времени ты - куча дерьма?
- Потому что свали отсюда, вот почему.
Она так широко распахнула глаза, что напомнила мне японскую школьницу из трогательного мультика.
- Ты. Сейчас. Что-то сказал?
- Да. Велел тебе поднять задницу с кресла первого пилота и перенести ее в кресло второго пилота. И скажи спасибо, что я вообще разрешаю тебе остаться в кабине. Тут не место тем, кто не отличает тангаж от турбулентности.
Вероника отвернулась от меня, посмотрела вперед, будто спрашивая совета у кого-то по ту сторону стекла. Там только тьма и редкие снежинки.
Откашлявшись, Вероника поднялась и шагнула ко второму сиденью. Я ждал, затаив дыхание...
- Твою мать! - взвизгнула Вероника, подпрыгнув. Я отпустил нитку, которую незаметно держал до сих пор...
- Ну, теперь более-менее в расчете, - сказал я, с удовольствием устраиваясь в теплом кресле.
Автомат упал, едва початая банка пива - тоже. Вероника стояла, разведя руки в стороны. Смотрела то на кресло с рассыпанными по нему канцелярскими кнопками, то на себя, насквозь мокрую. Я тоже с удовольствием созерцал ее маечку, чувственно облепившую грудь.
Вероника медленно сняла с головы латексные ошметки.
- Ты что, - с каким-то благоговейным придыханием спросила она, - сбросил мне на голову гондон с водой?
- Я за безопасный секс. Исключаю саму его возможность. Или презервативы работают как-то иначе?
Она все стояла и стояла, будто не веря, что с ней могло произойти подобное. А я все смотрел и смотрел на нее, ждал и гадал, заплачет или разорется? Вероника оставила меня в дураках: она засмеялась. Медленно подняла к лицу руки, словно пряталась от всего мира, и сначала беззвучно задрожала, потом сквозь пальцы прорвалось хихиканье, и вот уже настоящий смех, звонкий и заливистый переполняет этот металлический гроб, застрявший в ледяной пустыне.
Я с разочарованным видом отхлебнул из банки и, пристроив ее на подлокотнике, открыл пакет с чипсами, положил его между двумя сидениями.
Вероника, даже хохоча, то и дело косилась в сторону темного салона, где беззаботно дрых Джеронимо. А мне вдруг захотелось к ней присоединиться, потому что именно в этот миг пришло осознание: они живы. Оба моих пассажира пережили крушение, хотя даже пристегнуты не были. Я отсалютовал банкой довольному призраку отца, на миг промелькнувшему в темном окне.
Поделиться книгой: