Повесть о старых женщинах - английский и русский параллельные тексты

"I shall take good care we don't go there anyway," Mr. Povey mumbled, in his heat, half to himself and half to Constance.	- Сделаю все возможное, чтобы мы туда не поехали, - бормотал разгневанный мистер Пови наполовину для себя, наполовину для Констанции.
He had stained the brightness of the day.	Он омрачил сияние дня.
CHAPTER II	Глава II.
CHRISTMAS AND THE FUTURE	Рождество и последующее
I	I
Mr. Povey was playing a hymn tune on the harmonium, it having been decided that no one should go to chapel.	Мистер Пови играл гимн на фисгармонии, ибо было решено, что в церковь никто не пойдет.
Constance, in mourning, with a white apron over her dress, sat on a hassock in front of the fire; and near her, in a rocking-chair, Mrs. Baines swayed very gently to and fro.	Констанция в траурном платье и белом переднике сидела на подушечке перед камином, а около нее спокойно покачивалась в качалке миссис Бейнс.
The weather was extremely cold. Mr. Povey's mittened hands were blue and red; but, like many shopkeepers, he had apparently grown almost insensible to vagaries of temperature.	Стояла необычайно холодная погода, и руки мистера Пови в митенках были красно-синего цвета, но, подобно многим владельцам лавок, он почти перестал ощущать капризы температуры.
Although the fire was immense and furious, its influence, owing to the fact that the mediaeval grate was designed to heat the flue rather than the room, seemed to die away at the borders of the fender.	Хотя огонь в камине неистовствовал, тепло в комнату не проникало, потому что этот средневековый очаг был построен с целью обогревать лишь дымоход и каминную решетку.
Constance could not have been much closer to it without being a salamander.	Придвинуться к камину ближе Констанция могла бы, только превратившись в саламандру.
The era of good old-fashioned Christmases, so agreeably picturesque for the poor, was not yet at an end.	Эра доброго, старомодного празднования Рождества, столь уютно благолепного для бедных, еще не завершилась.
Yes, Samuel Povey had won the battle concerning the locus of the family Christmas.	Да, Сэмюел Пови одержал победу в битве за место, где семья проведет Рождество.
But he had received the help of a formidable ally, death.	Но он получил поддержку грозного союзника -смерти.
Mrs. Harriet Maddack had passed away, after an operation, leaving her house and her money to her sister.	Миссис Г арриет Мэддек скончалась после операции, завещав свой дом и деньги сестре.
The solemn rite of her interment had deeply affected all the respectability of the town of Axe, where the late Mr. Maddack had been a figure of consequence; it had even shut up the shop in St. Luke's Square for a whole day.	Торжественный обряд ее погребения произвел огромное впечатление на благопристойных жителей города Экса, где покойная миссис Мэддек была персоной значительной, даже лавку на Площади св. Луки закрыли на целый день.

It was such a funeral as Aunt Harriet herself would have approved, a tremendous ceremonial which left on the crushed mind an ineffaceable, intricate impression of shiny cloth, crape, horses with arching necks and long manes, the drawl of parsons, cake, port, sighs, and Christian submission to the inscrutable decrees of Providence.	Похороны были таковы, что сама тетушка Г арриет одобрила бы их - грандиозная церемония, которая оставила у сокрушенных людей неизгладимое, сложное воспоминание о блестящих покровах, траурных креповых повязках, лошадях с выгнутыми шеями и длинными гривами, распевной речи священников, пироге, портвейне, вздохах и христианском смирении перед непостижимой волей Провидения.
Mrs. Baines had borne herself with unnatural calmness until the funeral was over: and then Constance perceived that the remembered mother of her girlhood existed no longer.	Миссис Бейнс держалась с неестественным спокойствием до самого конца похорон, а потом Констанция почувствовала, что прежней мамы, мамы ее детства, более не существует.
For the majority of human souls it would have been easier to love a virtuous principle, or a mountain, than to love Aunt Harriet, who was assuredly less a woman than an institution.	Для большинства людей легче было бы питать любовь к принципам добродетели или к горной вершине, чем к тете Г арриет, которая, несомненно, была не столько женщиной, сколько сводом законов.
But Mrs. Baines had loved her, and she had been the one person to whom Mrs. Baines looked for support and guidance.	Но миссис Бейнс любила ее, она была единственным человеком, к кому миссис Бейнс обращалась за поддержкой и советом.
When she died, Mrs. Baines paid the tribute of respect with the last hoarded remains of her proud fortitude, and weepingly confessed that the unconquerable had been conquered, the inexhaustible exhausted; and became old with whitening hair.	Когда она умерла, миссис Бейнс отдала ей дань уважения, собрав последние остатки своей величественной силы духа, а потом, рыдая, признала, что непобедимое побеждено и неисчерпаемое исчерпано, и превратилась в старуху с седеющими волосами.
She had persisted in her refusal to spend Christmas in Bursley, but both Constance and Samuel knew that the resistance was only formal.	Она упорно продолжала отказываться от празднования Рождества в Берсли, но Констанция и Сэмюел понимали, что она сопротивляется для вида.
She soon yielded.	Вскоре она уступила.
When Constance's second new servant took it into her head to leave a week before Christmas, Mrs. Baines might have pointed out the finger of Providence at work again, and this time in her favour. But no!	Когда вторая новая служанка Констанции пожелала уйти за неделю до Рождества, миссис Бейнс могла бы сослаться на волю Провидения, на этот раз действующего в ее пользу, но нет!
With amazing pliancy she suggested that she should bring one of her own servants to 'tide Constance over' Christmas.	Проявив удивительную сговорчивость, она предложила захватить с собою одну из своих служанок, "чтобы Констанция справилась" с Рождеством.
She was met with all the forms of loving solicitude, and she found that her daughter and son-in-law had 'turned out of1 the state bedroom in her favour.	Ее встретили проявлениями нежной заботливости, и она обнаружила, что дочь и зять ради нее "покинули" парадную спальную.
Intensely flattered by this attention (which was Mr. Povey's magnanimous idea), she nevertheless protested strongly. Indeed she 'would not hear of it.'	Весьма польщенная подобным вниманием (которое явилось результатом великодушия мистера Пови), она все же усиленно возражала, "слышать об этом не желала".
"Now, mother, don't be silly," Constance had said firmly.	- Но, мама, это нелепо, - решительно заявила Констанция.

"You don't expect us to be at all the trouble of moving back again, do you?"	- Не хотите же вы, чтобы мы опять мучились с переездом обратно?
And Mrs. Baines had surrendered in tears.	- И миссис Бейнс в слезах согласилась.
Thus had come Christmas.	Так началось Рождество.
Perhaps it was fortunate that, the Axe servant being not quite the ordinary servant, but a benefactor where a benefactor was needed, both Constance and her mother thought it well to occupy themselves in household work, 'sparing' the benefactor as much as possible.	Вероятно, к счастью, служанка из Экса оказалась скорее благодетельницей, чем обычной прислугой, и была приемлема только в этой роли, поэтому Констанция и ее мать сочли нужным лично заняться домашней работой, дабы, сколь возможно, не утруждать благодетельницу.
Hence Constance's white apron.	Вот почему на Констанции был белый передник.
"There he is!" said Mr. Povey, still playing, but with his eye on the street.	- А вот и он! - произнес мистер Пови, продолжая играть, но глядя на улицу.
Constance sprang up eagerly.	Констанция стремительно встала.
Then there was a knock on the door.	Раздался стук в дверь.
Constance opened, and an icy blast swept into the room.	Констанция открыла ее, и в комнату ворвалась струя ледяного ветра.
The postman stood on the steps, his instrument for knocking (like a drumstick) in one hand, a large bundle of letters in the other, and a yawning bag across the pit of his stomach.	На ступеньках стоял почтальон, держа нечто вроде барабанной палочки для стука в дверь в одной руке, большую пачку писем в другой и широко раскрытую сумку - на животе.
"Merry Christmas, ma'am!" cried the postman, trying to keep warm by cheerfulness.	- Желаю веселого Рождества, мэм! - крикнул почтальон, пытаясь согреться хотя бы веселостью.
Constance, taking the letters, responded, while Mr. Povey, playing the harmonium with his right hand, drew half a crown from his pocket with the left.	Констанция взяла письма и ответила на пожелание, а мистер Пови, продолжая играть на фисгармонии правой рукой, левой вытащил из кармана полкроны.
"Here you are!" he said, giving it to Constance, who gave it to the postman.	- Вот, возьмите! - сказал он, передавая монету Констанции, которая отдала ее почтальону.
Fan, who had been keeping her muzzle warm with the extremity of her tail on the sofa, jumped down to superintend the transaction.	Фэн, гревшая мордочку, уткнувшись в собственный хвостик, спрыгнула с софы, чтобы проследить за деловой операцией.
"Brrr!" vibrated Mr. Povey as Constance shut the door.	- Б-р-р! - дрожа произнес мистер Пови, когда Констанция затворила дверь.
"What lots!" Constance exclaimed, rushing to the fire.	- Как много писем! - воскликнула Констанция, подбежав к огню.
"Here, mother! Here, Sam!"	- Мама, Сэм, идите сюда!
The girl had resumed possession of the woman's body.	В женщине вновь проснулась девочка.

Though the Baines family had few friends (sustained hospitality being little practised in those days) they had, of course, many acquaintances, and, like other families, they counted their Christmas cards as an Indian counts scalps.	Хотя у семьи Бейнсов было мало друзей (в те времена поддерживать постоянное общение было не принято), знакомых у них, конечно, было много, и они, подобно другим семьям, подсчитывали количество полученных рождественских открыток, как индейцы -количество снятых скальпов.
The tale was satisfactory. There were between thirty and forty envelopes.	Итог оказался внушительным - тридцать с лишним конвертов.
Constance extracted Christmas cards rapidly, reading their contents aloud, and then propping them up on the mantelpiece.	Констанция быстро вынимала открытки, читала вслух текст и складывала их на каминную доску.
Mrs. Baines assisted.	Миссис Бейнс помогала ей.
Fan dealt with the envelopes on the floor.	Фэн была занята конвертами, валявшимися на полу.
Mr. Povey, to prove that his soul was above toys and gewgaws, continued to play the harmonium.	Мистер Пови, дабы показать, что его душа витает выше всяческих забав и безделиц, продолжал музицировать.
"Oh, mother!" Constance murmured in a startled, hesitant voice, holding an envelope.	- О, мама! - испуганно, с запинкой тихо произнесла Констанция, держа в руке конверт.
"What is it, my chuck?"	- Что там, детка?
"It's—"	- Это...
The envelope was addressed to	Конверт был адресован
"Mrs. and Miss Baines" in large, perpendicular, dashing characters which Constance instantly recognised as Sophia's.	"Миссис и мисс Бейнс", надпись была сделана крупным, прямым, решительным почерком, в котором Констанция сразу узнала руку Софьи.
The stamps were strange, the postmark	Марки были им незнакомы, штемпель гласил
' Paris.'	"Париж".
Mrs. Baines leaned forward and looked.	Миссис Бейнс наклонилась и пристально стала разглядывать конверт.
"Open it, child," she said.	- Открой, дитя мое, - сказала она.
The envelope contained an English Christmas card of a common type, a spray of holly with greetings, and on it was written,	В конверте лежала обычная английская рождественская открытка с изображением веточки остролиста и поздравлением, и на ней было написано:
"I do hope this will reach you on Christmas morning.	"Надеюсь, вы получите это письмо в рождественское утро.
Fondest love."	С нежной любовью".
No signature, nor address.	Ни подписи, ни адреса.
Mrs. Baines took it with a trembling hand, and adjusted her spectacles.	Миссис Бейнс дрожащей рукой взяла открытку и надела очки.
She gazed at it a long time.	Долгое время она напряженно смотрела на нее.
"And it has done!" she said, and wept.	- Так оно и прибыло, - сказала она и зарыдала.

She tried to speak again, but not being able to command herself, held forth the card to Constance and jerked her head in the direction of Mr. Povey.	Она попыталась снова заговорить, но, не сумев справиться с собой, протянула открытку Констанции и движением головы указала ей на мистера Пови.
Constance rose and put the card on the keyboard of the harmonium.	Констанция встала и положила открытку на клавиатуру фисгармонии.
"Sophia!" she whispered.	- Софья! - прошептала она.
Mr. Povey stopped playing.	Мистер Пови перестал играть.
"Dear, dear!" he muttered.	- Вот так так! - пробормотал он.
Fan, perceiving that nobody was interested in her feats, suddenly stood still.	Фэн, почувствовав, что никто не интересуется ее подвигами, внезапно замерла.
Mrs. Baines tried once more to speak, but could not.	Миссис Бейнс еще раз попыталась заговорить, но не смогла.
Then, her ringlets shaking beneath the band of her weeds, she found her feet, stepped to the harmonium, and, with a movement almost convulsive, snatched the card from Mr. Povey, and returned to her chair.	Затем она, потряхивая локонами, спускающимися из-под траурной повязки, с трудом встала, подошла к фисгармонии, судорожным движением выхватила открытку из рук мистера Пови и вернулась к своему креслу.
Mr. Povey abruptly left the room, followed by Fan.	Мистер Пови стремительно вышел из комнаты в сопровождении Фэн.
Both the women were in tears, and he was tremendously surprised to discover a dangerous lump in his own throat.	Обе женщины заливались слезами, и он, к своему крайнему удивлению, ощутил комок в горле.
The beautiful and imperious vision of Sophia, Sophia as she had left them, innocent, wayward, had swiftly risen up before him and made even him a woman too!	Перед ним мгновенно возник гордый образ Софьи, такой, какой она покинула их -непорочной и своевольной - и даже его она сейчас заставила вести себя как женщина!
Yet he had never liked Sophia.	Однако Софья никогда ему не нравилась.
The awful secret wound in the family pride revealed itself to him as never before, and he felt intensely the mother's tragedy, which she carried in her breast as Aunt Harriet had carried a cancer.	Ужасная тайная рана, нанесенная достоинству семьи, отчетливо, как никогда раньше, открылась перед ним, и он глубоко проникся трагедией, которую мать носила у себя в груди, как носила тетя Гарриет раковую опухоль.
At dinner he said suddenly to Mrs. Baines, who still wept:	За обедом он неожиданно обратился к миссис Бейнс, все еще плакавшей.
"Now, mother, you must cheer up, you know."	- Послушайте, матушка, вам нужно приободриться.
"Yes, I must," she said quickly.	- Да, нужно, - сразу ответила она.
And she did do.	Так она и поступила.
Neither Samuel nor Constance saw the card again.	Ни Сэмюел, ни Констанция больше открытки не видели.
Little was said. There was nothing to say.	Говорили об этом мало, ибо говорить было не о чем.
As Sophia had given no address she must be still ashamed of her situation.	Раз Софья не дала своего адреса, значит, она все еще стыдится своего положения.

But she had thought of her mother and sister.	Однако она не забыла мать и сестру.
She ... she did not even know that Constance was married ... What sort of a place was Paris?	Она... она даже не знает, что Констанция замужем... Что за место этот Париж?
To Bursley, Paris was nothing but the site of a great exhibition which had recently closed.	В Берсли он был известен как город, где состоялась какая-то грандиозная выставка, которая недавно закрылась.
Through the influence of Mrs. Baines a new servant was found for Constance in a village near Axe, a raw, comely girl who had never been in a 'place.'	С помощью миссис Бейнс для Констанции нашли в деревне под Эксом новую прислугу -неискушенную миловидную девушку, которая еще никогда "не была в услужении".
And through the post it was arranged that this innocent should come to the cave on the thirty-first of December.	По почте договорились, что эта простушка прибудет в свою пещеру тридцать первого декабря.
In obedience to the safe rule that servants should never be allowed to meet for the interchange of opinions, Mrs. Baines decided to leave with her own servant on the thirtieth.	Придерживаясь испытанного правила, что служанкам не следует встречаться друг с другом и обмениваться мнениями, миссис Бейнс решила уехать со своей служанкой тридцатого.
She would not be persuaded to spend the New Year in the Square.	Ее не удалось убедить, чтобы она осталась на Новый год в доме на Площади.
On the twenty-ninth poor Aunt Maria died all of a sudden in her cottage in Brougham Street.	Двадцать девятого в своем коттедже на Брогем-стрит в одночасье скончалась бедная тетя Мария.
Everybody was duly distressed, and in particular Mrs. Baines's demeanour under this affliction showed the perfection of correctness.	Все были должным образом огорчены, а поведение миссис Бейнс в связи с этим несчастьем отличалось безупречной благопристойностью.
But she caused it to be understood that she should not remain for the funeral.	Однако она дала понять, что на похороны не останется.
Her nerves would be unequal to the ordeal; and, moreover, her servant must not stay to corrupt the new girl, nor could Mrs. Baines think of sending her servant to Axe in advance, to spend several days in idle gossip with her colleague.	Ее нервы не могли вынести столь тяжкого испытания, и, кроме того, ее служанке не следует здесь оставаться и развращать новую девушку, а о том, чтобы отослать свою служанку в Экс заранее и дать ей возможность провести несколько дней, занимаясь праздной болтовней со своими подружками, миссис Бейнс и подумать не могла.
This decision took the backbone out of Aunt Maria's funeral, which touched the extreme of modesty: a hearse and a one-horse coach.	Это решение нарушило процедуру похорон тети Марии, и они прошли весьма скромно: похоронные дроги и наемная карета, запряженная одной лошадью.
Mr. Povey was glad, because he happened to be very busy.	Мистер Пови был доволен, потому что как раз в это время он был очень занят.
An hour before his mother-in-law's departure he came into the parlour with the proof of a poster.	За час до отъезда тещи он вошел в нижнюю гостиную с оттиском объявления в руке.
"What is that, Samuel?" asked Mrs. Baines, not dreaming of the blow that awaited her.	- Что это, Сэмюел? - спросила миссис Бейнс, не подозревая, какой ее ждет удар.

"It's for my first Annual Sale," replied Mr. Povey with false tranquillity.	- Это объявление о моей первой ежегодной распродаже, - ответил мистер Пови с наигранным спокойствием.
Mrs. Baines merely tossed her head.	Миссис Бейнс лишь вскинула голову.
Constance, happily for Constance, was not present at this final defeat of the old order.	Констанция, к счастью для нее, не присутствовала при этом окончательном падении старого порядка.
Had she been there, she would certainly not have known where to look.	Будь она здесь, она не знала бы куда глаза девать.
II	II
"Forty next birthday!" Mr. Povey exclaimed one day, with an expression and in a tone that were at once mock-serious and serious.	- Через год мне сорок! - воскликнул как-то мистер Пови, причем выражение его лица было одновременно насмешливым и серьезным.
This was on his thirty-ninth birthday.	Произошло это в день, когда ему исполнилось тридцать девять.
Constance was startled.	Констанция вздрогнула.
She had, of course, been aware that they were getting older, but she had never realized the phenomenon.	Она, конечно, знала, что они становятся старше, но никогда глубоко не вникала в суть этого явления.
Though customers occasionally remarked that Mr. Povey was stouter, and though when she helped him to measure himself for a new suit of clothes the tape proved the fact, he had not changed for her.	Хотя заказчики иногда отмечали, что мистер Пови раздобрел, и хотя, когда она помогала ему снять с себя мерку для нового костюма, мерная лента подтверждала сей факт, она в нем изменений не замечала.
She knew that she too had become somewhat stouter; but for herself, she remained exactly the same Constance.	Она сознавала, что и сама несколько поправилась, но казалась себе точно такой же, как прежде.
Only by recalling dates and by calculations could she really grasp that she had been married a little over six years and not a little over six months.	Только вспоминая даты и производя подсчеты, она на самом деле убеждалась, что замужем уже немногим более шести лет и многим более шести месяцев.
She had to admit that, if Samuel would be forty next birthday, she would be twenty-seven next birthday.	Она вынуждена была признать, что если Сэмюелу через год минет сорок, то ей исполнится двадцать семь.
But it would not be a real twenty-seven; nor would Sam's forty be a real forty, like other people's twenty-sevens and forties.	Но это не будут настоящие двадцать семь и настоящие сорок в отличие от двадцати семи и сорока у других людей.
Not long since she had been in the habit of regarding a man of forty as senile, as practically in his grave.	Не так давно она смотрела на человека сорока лет, как на глубокого старика, стоящего одной ногой в могиле.
She reflected, and the more she reflected the more clearly she saw that after all the almanacs had not lied.	Она стала размышлять, и чем дольше размышляла, тем яснее убеждалась, что календари все же не врут.
Look at Fan!	Взгляните на Фэн!

Yes, it must be five years since the memorable morning when doubt first crossed the minds of Samuel and Constance as to Fan's moral principles.	Да, прошло уже, должно быть, лет пять с того памятного утра, когда в души Сэмюела и Констанции вкралось сомнение относительно моральных устоев Фэн.
Samuel's enthusiasm for dogs was equalled by his ignorance of the dangers to which a young female of temperament may be exposed, and he was much disturbed as doubt developed into certainty.	Пристрастию Сэмюела к собакам не уступала по силе его неосведомленность о тех опасностях, коим может подвергнуться юная темпераментная особа, и он очень расстроился, когда вышеуказанное сомнение перешло в уверенность.
Fan, indeed, was the one being who did not suffer from shock and who had no fears as to the results.	Фэн же оказалась единственным существом, не переживающим испуга и не боявшимся последствий.
The animal, having a pure mind, was bereft of modesty.	Животное, обладающее непорочным разумом, не ведало чувства скромности.
Sundry enormities had she committed, but none to rank with this one!	Как ни разнообразны были совершенные ею преступления, ни одно из них не шло в сравнение с этим!
The result was four quadrupeds recognizable as fox-terriers.	В результате появилось четверо четвероногих, которых признали фокстерьерами.
Mr. Povey breathed again.	Мистер Пови вздохнул с облегчением.
Fan had had more luck than she deserved, for the result might have been simply anything.	Фэн повезло больше, чем она того заслуживала, ибо результат мог бы быть совсем иным.
Her owners forgave her and disposed of these fruits of iniquity, and then married her lawfully to a husband who was so high up in the world that he could demand a dowry.	Хозяева простили ее и избавились от греховного плода, а потом нашли ей законного супруга, столь знатного, что он мог бы потребовать приданого.
And now Fan was a grandmother, with fixed ideas and habits, and a son in the house, and various grandchildren scattered over the town.	А теперь Фэн уже бабушка с определившимися представлениями и привычками, вместе с ней в доме живет ее сын, многочисленные же внуки рассеяны по всему городу.
Fan was a sedate and disillusioned dog.	Фэн стала степенной, лишенной иллюзий собакой.
She knew the world as it was, and in learning it she had taught her owners above a bit.	Она принимала мир таким, каков он есть, и в процессе познания мира научила кое-чему и своих хозяев.
Then there was Maggie Hollins.	Кроме того, существовала еще Мэгги Холлинз.
Constance could still vividly recall the self-consciousness with which she had one day received Maggie and the heir of the Hollinses; but it was a long time ago.	Констанция до сих пор отчетливо помнила, какое чувство неловкости она испытала, когда однажды принимала у себя Мэгги с наследником Холлинзов, было это давным-давно.
After staggering half the town by the production of this infant (of which she nearly died) Maggie allowed the angels to waft it away to heaven, and everybody said that she ought to be very thankful--at her age.	Взбудоражив полгорода тем, что произвела на свет младенца (чуть не отдав богу душу), Мэгги позволила ангелам унести его на небо, и все говорили, что в ее-то возрасте она должна быть за это благодарна.
Old women dug up out of their minds forgotten histories of the eccentricities of the goddess Lucina.	Старые женщины откапывали в своей памяти забытые сказки о проделках богини Люцины.

Mrs. Baines was most curiously interested; she talked freely to Constance, and Constance began to see what an incredible town Bursley had always been--and she never suspected it!	Миссис Бейнс проявляла к этим делам необычайный интерес; она говорила с Констанцией без утайки, и Констанция начала понимать, каким удивительным городом был всегда Берсли, а она-то ничего такого не подозревала!
Maggie was now mother of other children, and the draggled, lame mistress of a drunken home, and looked sixty.	Теперь Мэгги уже имеет других детей, неумело и неопрятно ведет хозяйство в доме мужа-пьяницы и выглядит на все шестьдесят.
Despite her prophecy, her husband had conserved his 'habits.'	Вопреки предсказанию Мэгги, ее супруг не отказался от своих "привычек".
The Poveys ate all the fish they could, and sometimes more than they enjoyed, because on his sober days Hollins invariably started his round at the shop, and Constance had to buy for Maggie's sake.	Мистер и миссис Пови ели столько рыбы, сколько были в состоянии, а иногда больше, чем им бы хотелось, потому что мистер Холлинз в свои трезвые дни неизменно начинал обход города с их лавки, а Констанции ради Мэгги приходилось каждый раз покупать его товар.
The worst of the worthless husband was that he seldom failed to be cheery and polite.	Наихудшим в этом никчемном муже было то, что он почти всегда был весел и вежлив.
He never missed asking after the health of Mrs. Baines.	Не было случая, чтобы он забыл справиться о здоровье миссис Бейнс.
And when Constance replied that her mother was 'pretty well considering,' but that she would not come over to Bursley again until the Axe railway was opened, as she could not stand the drive, he would shake his grey head and be sympathetically gloomy for an instant.	А когда Констанция отвечала, что ее мать "в общем чувствует себя хорошо", но приедет в Берсли из Экса только после открытия железной дороги, потому что не может переносить поездку в коляске, он качал седой головой и некоторое время сохранял на лице сочувственно-печальное выражение.
All these changes in six years!	Все эти перемены произошли всего за шесть лет!
The almanacs were in the right of it.	Календари не лгали.
But nothing had happened to her.	С ней же ничего особенного не случалось.
Gradually she had obtained a sure ascendency over her mother, yet without seeking it, merely as the outcome of time's influences on her and on her mother respectively.	Постепенно она приобрела твердую власть над матерью, но не от стремления к господству, а просто в результате воздействия времени на них обеих.
Gradually she had gained skill and use in the management of her household and of her share of the shop, so that these machines ran smoothly and effectively and a sudden contretemps no longer frightened her.	Мало-помалу она научилась управлять домом и приносить свою долю пользы лавке, так что оба механизма действовали гладко и с успехом, ее больше не страшили непредвиденные помехи.
Gradually she had constructed a chart of Samuel's individuality, with the submerged rocks and perilous currents all carefully marked, so that she could now voyage unalarmed in those seas.	Постепенно она составила морскую карту особенностей характера Сэмюела, тщательно обозначив все подводные рифы и опасные течения, так что теперь она могла безмятежно плавать по этим морям.
But nothing happened. Unless their visits to Buxton could be called happenings!	Но ничего особенного с ними не происходило, если не считать происшествиями их поездки в Бакстон.

Decidedly the visit to Buxton was the one little hill that rose out of the level plain of the year.	Без сомнения, поездка в Бакстон образовывала холм на гладкой равнине их повседневного бытия.
They had formed the annual habit of going to Buxton for ten days.	По заведенному порядку они ежегодно ездили в Бакстон на десять дней.
They had a way of saying:	Они привычно повторяли:
"Yes, we always go to Buxton.	"Да, мы всегда ездим в Бакстон.
We went there for our honeymoon, you know."	Ведь мы провели там медовый месяц".
They had become confirmed Buxtonites, with views concerning St. Anne's Terrace, the Broad Walk and Peel's Cavern.	Они стали убежденными бакстонцами с собственными взглядами касательно Террасы св. Анны, Широкой аллеи и Пещеры Пиля.
They could not dream of deserting their Buxton. It was the sole possible resort.	Они и подумать не могли о том, чтобы отказаться от Бакстона, который казался им единственным возможным местом отдыха.
Was it not the highest town in England?	Разве не расположен он выше всех других городов Англии?
Well, then!	Ну, то-то!
They always stayed at the same lodgings, and grew to be special favourites of the landlady, who whispered of them to all her other guests as having come to her house for their honeymoon, and as never missing a year, and as being most respectable, superior people in quite a large way of business.	Они всегда останавливались в одних и тех же меблированных комнатах и были любимцами хозяйки, которая рассказывала всем своим гостям на ушко, что они провели у нее медовый месяц, ни разу не пропустили ни одного года, что они весьма благопристойные люди, принадлежащие к высшему кругу и имеющие крупное дело.
Each year they walked out of Buxton station behind their luggage on a truck, full of joy and pride because they knew all the landmarks, and the lie of all the streets, and which were the best shops.	Каждый год, выйдя из поезда на станции Бакстон, они следовали за тележкой с багажом, полные радости и гордости от того, что знали все места в городе, расположение всех улиц и самые лучшие магазины.
At the beginning, the notion of leaving the shop to hired custody had seemed almost fantastic, and the preparations for absence had been very complicated.	Сначала мысль о том, чтобы оставить лавку на попечение нанятого постороннего человека, казалась невероятной, и приготовления, связанные с их предстоящим отсутствием, бывали чрезвычайно сложными.
Then it was that Miss Insull had detached herself from the other young lady assistants as a creature who could be absolutely trusted.	Но потом мисс Инсал выделилась из среды других молодых помощниц, как человек, которому можно полностью доверять.
Miss Insull was older than Constance; she had a bad complexion, and she was not clever, but she was one of your reliable ones.	Мисс Инсал была старше Констанции, цвет лица у нее был скверный, умом она не отличалась, но заслуживала всяческого доверия.
The six years had witnessed the slow, steady rise of Miss Insull.	Медленное, но неуклонное восхождение мисс Инсал продолжалось в течение шести лет.
Her employers said 'Miss Insull' in a tone quite different from that in which they said 'Miss Hawkins,' or 'Miss Dadd.'	Ее хозяева произносили "мисс Инсал" совершенно иным тоном, чем "мисс Хокинс" или "мисс Дэдд".
'Miss Insull' meant the end of a discussion.	Ссылка на мисс Инсал прекращала любую дискуссию:

'Better tell Miss Insull.'	"Лучше обратитесь к мисс Инсал",
'Miss Insull will see to that.'	"Мисс Инсал позаботится об этом",
' I shall ask Miss Insull.'	"Я спрошу у мисс Инсал".
Miss Insull slept in the house ten nights every year.	Десять суток в году мисс Инсал жила в хозяйском доме.
Miss Insull had been called into consultation when it was decided to engage a fourth hand in the shape of an apprentice.	К мисс Инсал обратились за советом, когда было решено взять ученицу, чтобы подготовить из нее четвертую мастерицу.
Trade had improved in the point of excellence.	Торговля развивалась весьма успешно.
It was now admitted to be good--a rare honour for trade!	Теперь уже все признавали, что она идет хорошо -для торговли явление редкое!
The coal-mining boom was at its height, and colliers, in addition to getting drunk, were buying American organs and expensive bull-terriers.	Добыча угля достигла небывалых размеров, и углекопы помимо пьянства занимались приобретением фисгармоний и дорогих бультерьеров.
Often they would come to the shop to purchase cloth for coats for their dogs.	Они частенько заходили в лавку, чтобы купить ткани для собачьих попон.
And they would have good cloth.	И покупали хорошие ткани.
Mr. Povey did not like this.	Мистеру Пови все это не нравилось.
One day a butty chose for his dog the best cloth of Mr. Povey's shop-- at 12s. a yard.	Однажды некий штейгер выбрал для своей собаки самую дорогую в лавке мистера Пови ткань - по 12 шиллингов ярд.
"Will ye make it up?	- Сошьете эту штуку?
I've gotten th' measurements," asked the collier.	Мерка у меня с собой, - спросил шахтер.
"No, I won't!" said Mr. Povey, hotly.	- Ни в коем случае! - сердито ответил мистер Пови.
"And what's more, I won't sell you the cloth either!	- Более того, я и ткань-то вам не продам.
Cloth at 12s. a yard on a dog's back indeed!	Слыханное ли дело, ткань по 12 шиллингов собаке на спину!
I'll thank you to get out of my shop!"	Попрошу вас покинуть мою лавку!
The incident became historic, in the Square.	На Площади этот случай стал историческим.
It finally established that Mr. Povey was a worthy son-in-law and a solid and successful man. It vindicated the old pre-eminence of "Baines's."	Он окончательно упрочил мнение, что мистер Пови - зять, достойный своего тестя, а также -человек благонадежный и преуспевающий.
Some surprise was expressed that Mr. Povey showed no desire nor tendency towards entering the public life of the town.	Правда, мистер Пови вызвал некоторое удивление тем, что не выказывал намерения или желания принять участие в общественной жизни города.
But he never would, though a keen satirical critic of the Local Board in private.	Но он и не собирался заниматься ею, хотя у себя дома остро и в сатирическом духе критиковал местные власти.
And at the chapel he remained a simple private worshipper, refusing stewardships and trusteeships.	В церкви же он оставался частным лицом, простым прихожанином, отказывающимся от роли казначея или попечителя.

III	III
Was Constance happy?	Была ли счастлива Констанция?
Of course there was always something on her mind, something that had to be dealt with, either in the shop or in the house, something to employ all the skill and experience which she had acquired.	Конечно, что-то всегда занимало ее мысли: какие-то дела в лавке и по дому, что-то требующее всего приобретенного ею умения и опыта.
Her life had much in it of laborious tedium--tedium never-ending and monotonous.	Жизнь ее была полна утомительного однообразия, однообразия бесконечного и скучного.
And both she and Samuel worked consistently hard, rising early, 'pushing forward,' as the phrase ran, and going to bed early from sheer fatigue; week after week and month after month as season changed imperceptibly into season.	Они оба - она и Сэмюел - трудились дружно и тяжело: вставали чуть свет, работали, как говорится, "не покладая рук", ложились спать рано, сраженные усталостью, так неделя следовала за педелей, месяц за месяцем, незаметно сменяли друг друга времена года.
In June and July it would happen to them occasionally to retire before the last silver of dusk was out of the sky.	В июне и июле они иногда отходили ко сну еще засветло.
They would lie in bed and talk placidly of their daily affairs.	Они лежали в постели и мирно обсуждали повседневные дела.
There would be a noise in the street below. "Vaults closing!" Samuel would say, and yawn.	Когда с улицы доносился шум, Сэмюел, зевая, говорил: "Закрывают Погреба!"
"Yes, it's quite late," Constance would say.	А Констанция добавляла: "Да, уже совсем поздно".
And the Swiss clock would rapidly strike eleven on its coil of resonant wire.	А швейцарские часы быстро отбивали одиннадцать ударов по звонкой струне.
And then, just before she went to sleep, Constance might reflect upon her destiny, as even the busiest and smoothest women do, and she would decide that it was kind.	И тогда, перед тем как заснуть, Констанция иногда предавалась раздумью о своей судьбе, как это случается даже с самыми занятыми и сдержанными женщинами, и приходила к выводу, что судьба к ней благосклонна.
Her mother's gradual decline and lonely life at Axe saddened her.	Ее огорчали неотвратимое старение и одиночество матери в Эксе.
The cards which came now and then at extremely long intervals from Sophia had been the cause of more sorrow than joy.	Открытки, которые чрезвычайно редко приходили от Софьи, вызывали скорее грусть, чем радость.
The naive ecstasies of her girlhood had long since departed--the price paid for experience and self-possession and a true vision of things.	Наивные восторги времен ее девичества давно растаяли, ибо такова цена опыта, самообладания и трезвого восприятия действительности.
The vast inherent melancholy of the universe did not exempt her.	Не миновала ее и присущая всему человечеству беспредельная тоска.
But as she went to sleep she would be conscious of a vague contentment.	Но засыпала она с ощущением неотчетливой удовлетворенности.
The basis of this contentment was the fact that she and Samuel comprehended and esteemed each other, and made allowances for each other.	Основой этой удовлетворенности служило то, что они с Сэмюелом понимали и уважали друг друга и шли на взаимные уступки.

Their characters had been tested and had stood the test.	Их характеры подверглись испытанию и выдержали его.
Affection, love, was not to them a salient phenomenon in their relations.	В отношениях между ними любовная страсть не занимала главного места.
Habit had inevitably dulled its glitter.	Привычка неизбежно умеряла ее сияние.
It was like a flavouring, scarce remarked; but had it been absent, how they would have turned from that dish!	Для них она уподобилась едва ощутимой приправе, но если бы этой приправы не было, как оттолкнуло бы их от себя все блюдо!
Samuel never, or hardly ever, set himself to meditate upon the problem whether or not life had come up to his expectations.	Сэмюел никогда или крайне редко предавался размышлениям о том, оправдала ли жизнь его надежды.
But he had, at times, strange sensations which he did not analyze, and which approached nearer to ecstasy than any feeling of Constance's.	Но временами его одолевали необычные ощущения, которые он не подвергал анализу, но которые были ближе к восторженности, чем любое из чувств Констанции.
Thus, when he was in one of his dark furies, molten within and black without, the sudden thought of his wife's unalterable benignant calm, which nothing could overthrow, might strike him into a wondering cold.	Например, когда он испытывал один из свойственных ему приступов неистовой ярости, внутри кипящей, снаружи мрачной, внезапное воспоминание о неизменном, кротком, непоколебимом самообладании жены удивительным образом успокаивало его.
For him she was astoundingly feminine.	Она представлялась ему воплощением женственности.
She would put flowers on the mantelpiece, and then, hours afterwards, in the middle of a meal, ask him unexpectedly what he thought of her 'garden;' and he gradually divined that a perfunctory reply left her unsatisfied; she wanted a genuine opinion; a genuine opinion mattered to her.	Поставит она, скажем, цветы на каминную доску, а потом, через несколько часов, вовремя еды неожиданно спросит, как ему понравился ее "садик", а он уже интуитивно понимал, что ее не удовлетворит поверхностный ответ, что ей нужно его искреннее мнение, только искреннее мнение имеет значение для нее.
Fancy calling flowers on a mantelpiece a 'garden'!	Подумать только, цветы на каминной доске назвать "садиком"!
How charming, how childlike!	Как очаровательно! Как по-детски!
Then she had a way, on Sunday mornings, when she descended to the parlour all ready for chapel, of shutting the door at the foot of the stairs with a little bang, shaking herself, and turning round swiftly as if for his inspection, as if saying:	Еще у нее была манера - в воскресенье утром, когда она спускалась в нижнюю гостиную, готовая отправиться в церковь, затворяла с негромким стуком входную дверь, прихорашивалась, как бы призывая его осмотреть ее со всех сторон, и ждала ответа на немой вопрос:
"Well, what about this?	"Ну что?
Will this do?"	Тебе нравится?"
A phenomenon always associated in his mind with the smell of kid gloves!	Этот обряд всегда связывался у него в памяти с ароматом лайковых перчаток!
Invariably she asked him about the colours and cut of her dresses.	Она неизменно советовалась с ним относительно цвета и покроя ее туалетов.
Would he prefer this, or that?	Предпочитает ли он то или это?

He could not take such questions seriously until one day he happened to hint, merely hint, that he was not a thorough-going admirer of a certain new dress--it was her first new dress after the definite abandonment of crinolines.	Он не воспринимал подобные вопросы серьезно до того дня, когда намеком, всего лишь намеком дал ей понять, что ее новое платье не вызывает у него полного восторга, это было первое платье, пошитое после окончательной отмены кринолинов.
She never wore it again.	Она его никогда больше не надевала.
He thought she was not serious at first, and remonstrated against a joke being carried too far.	Сначала муж полагал, что она поддразнивает его, и убеждал ее прекратить эту шутку.
She said:	Однажды она на это ответила:
"It's not a bit of use you talking, I shan't wear it again."	"Не уговаривай меня. Это платье я больше носить не буду".
And then he so far appreciated her seriousness as to refrain, by discretion, from any comment.	И тогда он понял всю глубину ее серьезности и благоразумно воздержался от комментариев.
The incident affected him for days.	Еще долгое время это происшествие волновало его.
It flattered him; it thrilled him; but it baffled him.	Оно льстило ему, беспокоило его и вместе с тем озадачивало.
Strange that a woman subject to such caprices should be so sagacious, capable, and utterly reliable as Constance was!	Очень странно, что женщина, подверженная подобным капризам, может быть такой мудрой, умелой и совершенно надежной, как Констанция!
For the practical and commonsense side of her eternally compelled his admiration.	Ибо ее практическая сметка и здравый смысл неизменно вызывали в нем восхищение.
The very first example of it--her insistence that the simultaneous absence of both of them from the shop for half an hour or an hour twice a day would not mean the immediate downfall of the business-had remained in his mind ever since.	Он навсегда запомнил первый случай, когда она проявила эти качества: она настояла на том, что, если они оба одновременно будут покидать лавку два раза в день на полчаса или на час, немедленного крушения всего их дела не произойдет.
Had she not been obstinate--in her benevolent way--against the old superstition which he had acquired from his employers, they might have been eating separately to that day.	Не выступи она с упорством, но и со свойственной ей благожелательностью против старого предрассудка, который он унаследовал от своих хозяев, они бы до сих пор садились за трапезу врозь.
Then her handling of her mother during the months of the siege of Paris, when Mrs. Baines was convinced that her sinful daughter was in hourly danger of death, had been extraordinarily fine, he considered. And the sequel, a card for Constance's birthday, had completely justified her attitude.	А каким поразительно тонким было отношение Констанции к матери во время четырехмесячной осады Парижа, вспомнил он, когда миссис Бейнс была уверена, что ее грешной дочери ежеминутно угрожает гибель, и открытка ко дню рождения Констанции - явилась достойным воздаянием за ее отношение.
Sometimes some blundering fool would jovially exclaim to them:	Когда какой-нибудь бестолковей глупец восклицал:
"What about that baby?" Or a woman would remark quietly:	"Ну, как там у вас насчет малыша?" или женщина негромко замечала:

"I often feel sorry you've no children." And they would answer that really they did not know what they would do if there was a baby.	"Я часто сожалею, что у вас нет детей", они отвечали, что и представить себе не могут, как бы они справлялись, если бы у них был ребенок.
What with the shop and one thing or another ...! And they were quite sincere.	Ведь лавка, да то, да се!., И слова их были совершенно искренними.
IV	IV
It is remarkable what a little thing will draw even the most regular and serious people from the deep groove of their habits.	Просто удивительно, что какая-то мелочь может выбить даже самых положительных и серьезных людей из привычной колеи.
One morning in March, a boneshaker, an affair on two equal wooden wheels joined by a bar of iron, in the middle of which was a wooden saddle, disturbed the gravity of St. Luke's Square.	Однажды мартовским утром некий драндулет -адская штука на двух одинаковых деревянных колесах, соединенных железной перекладиной, в центре которой было прикреплено деревянное седло, - нарушил покой Площади св. Луки.
True, it was probably the first boneshaker that had ever attacked the gravity of St. Luke's Square.	Правда, это был, вероятно, первый велосипед-драндулет, покусившийся на спокойствие Площади св. Луки.
It came out of the shop of Daniel Povey, the confectioner and baker, and Samuel Povey's celebrated cousin, in Boulton Terrace.	Он появился из лавки Дэниела Пови, кондитера и булочника, а также прославленного кузена Сэмюела Пови, жившего на Боултен-Терес.
Boulton Terrace formed nearly a right angle with the Baines premises, and at the corner of the angle Wedgwood Street and King Street left the Square.	Боултен-Терес располагалась почти под прямым углом к дому Бейнсов, а из вершины угла расходились Веджвуд-стрит и Кинг-стрит, покидая пределы Площади.
The boneshaker was brought forth by Dick Povey, the only son of Daniel, now aged eleven years, under the superintendence of his father, and the Square soon perceived that Dick had a natural talent for breaking-in an untrained boneshaker.	Драндулет выкатил под наблюдением отца единственный сын Дэниела одиннадцатилетний Дик Пови, и Площадь вскоре убедилась, что Дик обладает врожденным талантом к обузданию необученного велосипеда.
After a few attempts he could remain on the back of the machine for at least ten yards, and his feats had the effect of endowing St. Luke's Square with the attractiveness of a circus.	После нескольких попыток ему удалось проехать верхом на машине расстояние по меньшей мере в десять ярдов, и благодаря его подвигам Площадь св. Луки обрела притягательность цирка.
Samuel Povey watched with candid interest from the ambush of his door, while the unfortunate young lady assistants, though aware of the performance that was going on, dared not stir from the stove.	Сэмюел Пови с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим из-за приоткрытой двери, а многострадальные юные мастерицы, хотя и знали, что разыгрывается на Площади, не смели отойти от печи.
Samuel was tremendously tempted to sally out boldly, and chat with his cousin about the toy; he had surely a better right to do so than any other tradesman in the Square, since he was of the family; but his diffidence prevented him from moving.	Сэмюел испытывал сильнейшее искушение смело выйти из засады и поговорить с кузеном об этой безделице, у него, несомненно, было больше прав поступить так, чем у любого другого лавочника на Площади, потому что они принадлежали к одной семье, но ему мешала застенчивость.
Presently Daniel Povey and Dick went to the top of the Square with the machine, opposite Holl's, and Dick, being carefully installed in the saddle, essayed to descend the gentle paven slopes of the Square.	Между тем Дэниел Пови и Дик добрались с машиной до верхней точки Площади, где находилась лавка Холла, и Дик, надежно усевшись в седле, сделал попытку спуститься по отлогому мощеному склону.

He failed time after time; the machine had an astonishing way of turning round, running uphill, and then lying calmly on its side.	Иной раз дело у него не спорилось, потому что машина странным образом поворачивалась, совершала движение вверх и затем спокойно укладывалась на бок.
At this point of Dick's life-history every shop-door in the Square was occupied by an audience.	Этот миг в биографии Дика был отмечен небывалым скоплением зрителей в дверях всех лавок.
At last the boneshaker displayed less unwillingness to obey, and lo! in a moment Dick was riding down the Square, and the spectators held their breath as if he had been Blondin crossing Niagara.	В конце концов драндулет умерил свое непослушание, и - гляньте только! - Дик уже катит вниз по Площади, а зрители стоят затаив дыхание, как будто это сам Блонден идет по канату над Ниагарой.
Every second he ought to have fallen off, but he contrived to keep upright.	Каждую секунду казалось, что он вот-вот свалится, но ему удавалось сохранять равновесие.
Already he had accomplished twenty yards--thirty yards!	Он уже проехал двадцать ярдов, тридцать!
It was a miracle that he was performing! The transit continued, and seemed to occupy hours.	Он совершал чудо!
And then a faint hope rose in the breast of the watchers that the prodigy might arrive at the bottom of the Square.	Тогда в груди у зрителей затеплилась надежда, что этот чудодей достигнет нижней точки Площади.
His speed was increasing with his 'nack.'	Скорость его увеличивалась по мере усиления его ретивости.
But the Square was enormous, boundless.	Но Площадь была огромной, безграничной.
Samuel Povey gazed at the approaching phenomenon, as a bird at a serpent, with bulging, beady eyes.	Сэмюел Пови глядел на приближающуюся диковину выпученными круглыми глазами, как птица на змею.
The child's speed went on increasing and his path grew straighter.	Мальчик ехал все быстрее и ровнее.
Yes, he would arrive; he would do it!	Да, он доедет, он добьется своего!
Samuel Povey involuntarily lifted one leg in his nervous tension.	От нервного напряжения Сэмюел Пови невольно приподнял ногу.
And now the hope that Dick would arrive became a fear, as his pace grew still more rapid.	Теперь, когда скорость все нарастала, надежда, что Дик достигнет цели, сменилась страхом.
Everybody lifted one leg, and gaped.	Все зрители вытянули шеи и разинули рты.
And the intrepid child surged on, and, finally victorious, crashed into the pavement in front of Samuel at the rate of quite six miles an hour.	А отважный ребенок взбирался вверх и опускался, пока наконец, двигаясь со скоростью целых шесть миль в час, победоносно не свалился, налетев на тротуар, у ног Сэмюела.
Samuel picked him up, unscathed.	Сэмюел поднял его невредимым.
And somehow this picking up of Dick invested Samuel with importance, gave him a share in the glory of the feat itself.	Помощь, оказанная им Дику, придала ему значительности, приобщила его к славе самого подвига.
Daniel Povey same running and joyous.	Прибежал радостный Дэниел Пови.

"Not so bad for a start, eh?" exclaimed the great Daniel.	- Не плохо для начала, правда? - воскликнул знаменитый Дэниел.
Though by no means a simple man, his pride in his offspring sometimes made him a little naive.	Хотя он отнюдь не отличался простодушием, чувство гордости за сына иногда делало его несколько наивным.
Father and son explained the machine to Samuel, Dick incessantly repeating the exceedingly strange truth that if you felt you were falling to your right you must turn to your right and vice versa.	Отец и сын объяснили Сэмюелу устройство машины, причем Дик неустанно повторял невообразимо странное правило: если вы чувствуете, что падаете вправо, вы должны повернуть направо, и наоборот.
Samuel found himself suddenly admitted, as it were, to the inner fellowship of the boneshaker, exalted above the rest of the Square.	Сэмюел внезапно обнаружил, что он принят, так сказать, в теснейшее сообщество друзей велосипеда, вознесенное превыше всех других на Площади.
In another adventure more thrilling events occurred.	После первого рискованного приключения произошли еще более волнующие события.
The fair-haired Dick was one of those dangerous, frenzied madcaps who are born without fear.	Белокурый Дик принадлежал к числу тех необузданных, диких сорванцов, которые от рождения лишены чувства страха.
The secret of the machine had been revealed to him in his recent transit, and he was silently determining to surpass himself.	Секрет действия машины открылся ему во время первой поездки, и он, не говоря ни слова, решил превзойти самого себя.
Precariously balanced, he descended the Square again, frowning hard, his teeth set, and actually managed to swerve into King Street.	Сохраняя неустойчивое равновесие, он, нахмуренный, со стиснутыми зубами, вновь спустился по склону Площади и сумел-таки свернуть на Кинг-стрит.
Constance, in the parlour, saw an incomprehensible winged thing fly past the window.	Констанция из нижней гостиной увидела, как мимо окна пролетела какая-то непонятная крылатая штука.
The cousins Povey sounded an alarm and protest and ran in pursuit; for the gradient of King Street is, in the strict sense, steep.	Кузены Пови издали протестующие вопли тревоги и пустились в погоню, поскольку склон Кинг-стрит круто уходил вниз.
Half-way down King Street Dick was travelling at twenty miles an hour, and heading straight for the church, as though he meant to disestablish it and perish.	Полпути по Кинг-стрит Дик ехал со скоростью двадцать миль в час, держа направление прямо на церковь, как будто собирался отделить ее от государства и погибнуть.
The main gate of the churchyard was open, and that affrighting child, with a lunatic's luck, whizzed safely through the portals into God's acre.	Главные ворота ограды были открыты, и этот ужасный ребенок, которому везло, как безумцу, благополучно проскочил через вход на кладбище.
The cousins Povey discovered him lying on a green grave, clothed in pride.	Кузены Пови обнаружили его лежащим на поросшей травой могиле и преисполненным гордости.
His first words were:	Первыми его словами были:
"Dad, did you pick my cap up?"	"Папа, вы подобрали мою шапку?"
The symbolism of the amazing ride did not escape the Square; indeed, it was much discussed.	Символический финал этого путешествия не ускользнул от внимания Площади, во всяком случае о нем много говорили.

This incident led to a friendship between the cousins.	Происшествие сблизило кузенов.
They formed a habit of meeting in the Square for a chat.	Они обрели привычку встречаться на Площади, чтобы поболтать.
The meetings were the subject of comment, for Samuel's relations with the greater Daniel had always been of the most distant.	Встречи стали предметом всеобщего обсуждения, поскольку прежде отношения между Сэмюелом и знаменитым Дэниелом были весьма холодными.
It was understood that Samuel disapproved of Mrs. Daniel Povey even, more than the majority of people disapproved of her.	Было известно, что Сэмюел осуждает миссис Дэниел Пови более резко, чем большинство ее недоброжелателей.
Mrs. Daniel Povey, however, was away from home; probably, had she not been, Samuel would not even have gone to the length of joining Daniel on the neutral ground of the open Square.	Однако миссис Дэниел Пови была в отъезде; возможно, если бы она была дома, Сэмюел не решился бы примкнуть к Дэниелу даже на нейтральной почве - Площади.
But having once broken the ice, Samuel was glad to be on terms of growing intimacy with his cousin.	Но сломав лед отчуждения, Сэмюел радовался, что между ним и кузеном установились более близкие отношения.
The friendship flattered him, for Daniel, despite his wife, was a figure in a world larger than Samuel's; moreover, it consecrated his position as the equal of no matter what tradesman (apprentice though he had been), and also he genuinely liked and admired Daniel, rather to his own astonishment.	Эта дружба льстила ему потому, что Дэниел, несмотря на супругу, был заметной фигурой в кругу более широком, чем круг Сэмюела; кроме того, новая дружба утверждала его в положении человека, равного любому члену торгового сословия (а ведь он раньше был всего лишь приказчиком). К тому же он, к своему удивлению, искренне полюбил Дэниела и восторгался им.
Every one liked Daniel Povey; he was a favourite among all ranks.	Все без исключения благоволили к Дэниелу Пови, он был любимцем во всех слоях общества.
The leading confectioner, a member of the Local Board, and a sidesman at St. Luke's, he was, and had been for twenty-five years, very prominent in the town.	Крупнейший торговец кондитерскими товарами, член муниципального совета и помощник старосты церкви св. Луки, он был уже в течение двадцати пяти лет выдающейся личностью в городе.
He was a tall, handsome man, with a trimmed, greying beard, a jolly smile, and a flashing, dark eye.	Это был высокий, красивый мужчина с подстриженной седеющей бородкой, приветливой улыбкой и блестящими темными глазами.
His good humour seemed to be permanent.	Его добродушие казалось неиссякаемым.
He had dignity without the slightest stiffness; he was welcomed by his equals and frankly adored by his inferiors.	Он отличался достоинством без тени чопорности, люди его круга относились к нему с радушием, нижестоящие нескрываемо обожали его.
He ought to have been Chief Bailiff, for he was rich enough; but there intervened a mysterious obstacle between Daniel Povey and the supreme honour, a scarcely tangible impediment which could not be definitely stated.	Ему следовало бы стать главным мировым судьей, для этого он был достаточно богат; но между Дэниелом Пови и высшими почестями стояло одно таинственное препятствие, едва ощутимая помеха, которой невозможно было дать точное определение.

He was capable, honest, industrious, successful, and an excellent speaker; and if he did not belong to the austerer section of society, if, for example, he thought nothing of dropping into the Tiger for a glass of beer, or of using an oath occasionally, or of telling a facetious story--well, in a busy, broad-minded town of thirty thousand inhabitants, such proclivities are no bar whatever to perfect esteem.	Он был способным, честным, трудолюбивым, преуспевающим человеком и великолепным оратором; пусть он и не принадлежал к аскетически настроенному слою общества, пусть не гнушался забежать в трактир "Тигр" и выпить там кружку пива или в редких случаях чертыхнуться либо рассказать фривольный анекдот, - что ж, в деловом, свободомыслящем городе с тридцатитысячным населением подобные наклонности не препятствуют вполне уважительному отношению к человеку.
But--how is one to phrase it without wronging Daniel Povey?	Но... как бы это сказать, не обидев Дэниела Пови?
He was entirely moral; his views were unexceptionable.	Он был высоко нравствен, взгляды его были безупречны.
The truth is that, for the ruling classes of Bursley, Daniel Povey was just a little too fanatical a worshipper of the god Pan.	Дело в том, что для правящей верхушки Берсли Дэниел Пови был чуть-чуть слишком фанатичным поклонником бога Пана.
He was one of the remnant who had kept alive the great Pan tradition from the days of the Regency through the vast, arid Victorian expanse of years.	Он был из тех немногих, кто пронес великие традиции Пана времен Регентства{41} сквозь длинную вереницу бесплодных викторианских лет.
The flighty character of his wife was regarded by many as a judgment upon him for the robust Rabelaisianism of his more private conversation, for his frank interest in, his eternal preoccupation with, aspects of life and human activity which, though essential to the divine purpose, are not openly recognized as such--even by Daniel Poveys.	Многие считали ветреность его супруги карой, постигшей его за раблезианскую грубоватость, какую он допускал в некоторых частных разговорах, за откровенный интерес и непреходящее тяготение к тем сторонам жизни и человеческой деятельности, которые, хоть и необходимы во исполнение божественной воли, однако открыто таковыми не признаются даже Дэниелами Пови.
It was not a question of his conduct; it was a question of the cast of his mind.	Вопрос заключался не в его поведении, а в складе его ума.
If it did not explain his friendship with the rector of St. Luke's, it explained his departure from the Primitive Methodist connexion, to which the Poveys as a family had belonged since Primitive Methodism was created in Turnhill in 1807.	Если этим нельзя было объяснить его дружбу с англиканским священником церкви св. Луки, то можно было объяснить его отход от общины первометодистов, к которой семья Пови принадлежала с 1807 года, когда она была основана в Тернхилле.
Daniel Povey had a way of assuming that every male was boiling over with interest in the sacred cult of Pan.	Дэниел Пови предполагал, что всякий мужчина горит интересом к священному культу Пана.
The assumption, though sometimes causing inconvenience at first, usually conquered by virtue of its inherent truthfulness.	Подобное предположение, хотя поначалу иногда вызывало некое чувство неловкости, будучи по существу правильным, одерживало победу.
Thus it fell out with Samuel.	Одержало оно победу и над Сэмюелом.
Samuel had not suspected that Pan had silken cords to draw him.	Сэмюел не подозревал, что Пан имеет в своем распоряжении шелковые шнуры, коими может притянуть его к себе.

He had always averted his eyes from the god--that is to say, within reason.	Он всегда отводил взор от этого бога - ну, конечно, в разумных пределах.
Yet now Daniel, on perhaps a couple of fine mornings a week, in full Square, with Fan sitting behind on the cold stones, and Mr. Critchlow ironic at his door in a long white apron, would entertain Samuel Povey for half an hour with Pan's most intimate lore, and Samuel Povey would not blench.	Теперь же Дэниел раза два в неделю погожим утром на виду у всей Площади, в присутствии Фэн, сидящей на холодных булыжниках, и мистера Кричлоу, с ироничной улыбкой стоящего в длинном белом переднике у своей двери, по полчаса приобщал Сэмюела Пови к самым сокровенным тайнам учения Пана, а Сэмюел Пови сему не препятствовал.
He would, on the contrary, stand up to Daniel like a little man, and pretend with all his might to be, potentially, a perfect arch-priest of the god.	Наоборот, он старался дотянуться до Дэниела и изо всех сил делал вид, что подспудно является убежденным приверженцем этой доктрины.
Daniel taught him a lot; turned over the page of life for him, as it were, and, showing the reverse side, seemed to say:	Дэниел научил его многому, он, так сказать, перевернул перед ним страницу жизни, показал ее обратную сторону, как бы говоря:
"You were missing all that."	"А ты прошел мимо всего этого".
Samuel gazed upwards at the handsome long nose and rich lips of his elder cousin, so experienced, so agreeable, so renowned, so esteemed, so philosophic, and admitted to himself that he had lived to the age of forty in a state of comparative boobyism.	Сэмюел, задрав голову, смотрел на красивый прямой нос и сочные губы старшего кузена, такого опытного, такого приятного, такого знаменитого, такого уважаемого, такого мудрого, и сознавал, что прожил свои сорок лет довольно бестолково.
And then he would gaze downwards at the faint patch of flour on Daniel's right leg, and conceive that life was, and must be, life.	А потом, опустив глаза и заметив след муки на правой ноге Дэниела, подумал, что жизнь остается и должна оставаться жизнью.
Not many weeks after his initiation into the cult he was startled by Constance's preoccupied face one evening.	Однажды вечером, через несколько недель после посвящения в тайны нового культа, его встревожило озабоченное лицо Констанции.
Now, a husband of six years' standing, to whom it has not happened to become a father, is not easily startled by such a face as Constance wore.	Вообще-то всякий мужчина, женатый уже целых шесть лет и не ставший отцом, не очень тревожится при виде такого выражения лица, какое было тогда у Констанции.
Years ago he had frequently been startled, had frequently lived in suspense for a few days.	Три-четыре года тому назад он часто по нескольку дней находился в состоянии напряжения.
But he had long since grown impervious to these alarms.	Но уже давно он стал невосприимчив к волнениям такого рода.
And now he was startled again--but as a man may be startled who is not altogether surprised at being startled.	Теперь он опять растревожился, на этот раз испытывая тревогу мужчины, которого она не застает врасплох.
And seven endless days passed, and Samuel and Constance glanced at each other like guilty things, whose secret refuses to be kept.	Прошло семь бесконечных дней, и Сэмюел с Констанцией посмотрели друг на друга, как провинившиеся люди, чью тайну не спрячешь.
Then three more days passed, and another three.	Миновало еще три дня и еще три.
Then Samuel Povey remarked in a firm, masculine, fact-fronting tone:	Тогда Сэмюел Пови твердо, по-мужски, не таясь, произнес:

"Oh, there's no doubt about it!"	- Никаких сомнений быть не может!
And they glanced at each other like conspirators who have lighted a fuse and cannot take refuge in flight.	И они взглянули друг на друга, как заговорщики, которые подожгли запальный шнур и не могут спастись бегством.
Their eyes said continually, with a delicious, an enchanting mixture of ingenuous modesty and fearfuljoy:	Их глаза, в коих восхитительно и пленительно сочетались простодушная застенчивость и несмелая радость, казалось, говорили:
"Well, we've gone and done it!"	"Итак, свершилось!"
There it was, the incredible, incomprehensible future--coming!	Вот и приближается невообразимое, непостижимое будущее!
Samuel had never correctly imagined the manner of its heralding.	Сэмюел никогда правильно не представлял себе, как будет возвещено это событие.
He had imagined in his early simplicity that one day Constance, blushing, might put her mouth to his ear and whisper--something positive.	Он, в простоте душевной, предполагал, что в один прекрасный день Констанция, зардевшись, коснется губами его уха и шепнет... ну, что-то достоверное.
It had not occurred in the least like that.	Ничего похожего не произошло.
But things are so obstinately, so incurably unsentimental.	Но все на свете столь решительно, столь непоправимо лишено чувствительности.
"I think we ought to drive over and tell mother, on Sunday," said Constance.	- Я думаю, в воскресенье нам нужно съездить к маме и сказать ей, - предложила Констанция.
His impulse was to reply, in his grand, offhand style:	Он чуть было не ответил в своей исполненной величия небрежной манере:
"Oh, a letter will do!" But he checked himself and said, with careful deference:	"По-моему, хватит и письма!" - но спохватился и спросил с заботливой почтительностью:
"You think that will be better than writing?"	- Ты полагаешь, что лучше поехать?
All was changed.	Все изменилось.
He braced every fibre to meet destiny, and to help Constance to meet it.	Он приложил все усилия к тому, чтобы должным образом самому подготовиться к неизбежному и помочь в этом Констанции.
The weather threatened on Sunday. He went to Axe without Constance.	В воскресенье погода испортилась, и он поехал в Экс один.
His cousin drove him there in a dog-cart, and he announced that he should walk home, as the exercise would do him good.	Туда его отвез в бричке кузен, а обратно, заявил Сэмюел, он пойдет пешком - ему полезен моцион.
During the drive Daniel, in whom he had not confided, chattered as usual, and Samuel pretended to listen with the same attitude as usual; but secretly he despised Daniel for a man who has got something not of the first importance on the brain.	По дороге Дэниел, которому он не доверил своей тайны, как обычно болтал, а Сэмюел делал вид, что внимательно слушает его, но в душе отнесся к нему с некоторым презрением, как к человеку, занятому пустяками.
His perspective was truer than Daniel's.	Его будущее реальнее, чем будущее Дэниела.
He walked home, as he had decided, over the wavy moorland of the county dreaming in the heart of England.	Домой он, как и решил, отправился пешком по холмистой вересковой пустоши, дремлющей в сердце Англии.

Night fell on him in mid- career, and he was tired.	Он прошел полпути, когда стало темно, и он изрядно устал.
But the earth, as it whirled through naked space, whirled up the moon for him, and he pressed on at a good speed.	Однако Земля, кружась в пустынном пространстве, вытолкнула для него Луну, и он быстро зашагал вперед.
A wind from Arabia wandering cooled his face.	Блуждающий по свету ветер из Аравии остудил ему лицо.
And at last, over the brow of Toft End, he saw suddenly the Five Towns a- twinkle on their little hills down in the vast amphitheatre.	И наконец, с уступа холма Тофт-энд он увидел внизу, в обширном амфитеатре, мерцающие огни Пяти Г ородов, расположившихся на своих невысоких холмиках.
And one of those lamps was Constance's lamp--one, somewhere.	И один из этих огоньков излучает лампа Констанции - один где-то там вдалеке.
He lived, then.	Значит, он жив.
He entered into the shadow of nature. The mysteries made him solemn.	Он ступил под сень природы, тайны которой пробудили в нем душевный подъем.
What! A boneshaker, his cousin, and then this!	Куда уж всяким драндулетам и кузенам до этого величия!
"Well, I'm damned!	- Черт меня побери!
Well, I'm damned!" he kept repeating, he who never swore.	Черт меня побери! - повторял он, никогда раньше не бранившийся.
CHAPTER III	Глава III.
CYRIL	Сирил
I	I
Constance stood at the large, many-paned window in the parlour.	Констанция стояла в нижней гостиной у большого, с частым переплетом окна.
She was stouter.	Она очень располнела.
Although always plump, her figure had been comely, with a neat, well-marked waist.	Хотя всегда она выглядела пышной, фигура у нее была складная, с узкой, подчеркнутой талией.
But now the shapeliness had gone; the waist-line no longer existed, and there were no more crinolines to create it artificially.	Теперь контуры сгладились, талия исчезла, кринолины, искусно ее подчеркивавшие, вышли из моды.
An observer not under the charm of her face might have been excused for calling her fat and lumpy.	Можно было бы понять человека, который, не поддавшись обаянию ее лица, назвал бы ее толстой и неуклюжей.
The face, grave, kind, and expectant, with its radiant, fresh cheeks, and the rounded softness of its curves, atoned for the figure.	Лицо ее, серьезное, доброе и полное упования, с ослепительными, свежими щечками и округлой мягкостью линий, возмещало недостатки фигуры.
She was nearly twenty-nine years of age.	Ей было почти двадцать девять лет.
It was late in October.	Стоял конец октября.

In Wedgwood Street, next to Boulton Terrace, all the little brown houses had been pulled down to make room for a palatial covered market, whose foundations were then being dug.	На Веджвуд-стрит, что рядом с Боултен-Терес, снесли все маленькие коричневые домишки, чтобы освободить место для строительства роскошного крытого рынка, фундамент которого закладывался как раз в это время.
This destruction exposed a vast area of sky to the north-east.	Дома уже не заслоняли обширного участка неба на северо-востоке.
A great dark cloud with an untidy edge rose massively out of the depths and curtained off the tender blue of approaching dusk; while in the west, behind Constance, the sun was setting in calm and gorgeous melancholy on the Thursday hush of the town.	Огромная темная туча с рваными краями поднялась из глубин и заслонила нежную синеву опускающихся сумерек, а на западе, за спиной Констанции, безмятежно и величаво печальное солнце садилось на затихший, как обычно по четвергам, город.
It was one of those afternoons which gather up all the sadness of the moving earth and transform it into beauty.	Это был один из тех дней, которые впитывают в себя всю грусть кружащейся Земли и преобразуют ее в красоту.
Samuel Povey turned the corner from Wedgwood Street, and crossed King Street obliquely to the front-door, which Constance opened.	Сэмюел Пови повернул с Веджвуд-стрит за угол, пересек по косой Кинг-стрит и подошел к парадной двери, которую открыла Констанция.
He seemed tired and anxious.	Он выглядел усталым и встревоженным.
"Well?" demanded Constance, as he entered.	- Ну, что? - спросила Констанция, когда он вошел.
"She's no better.	- Ей не лучше.
There's no getting away from it, she's worse.	Не скрою - ей хуже.
I should have stayed, only I knew you'd be worrying.	Мне бы следовало остаться, но я понимал, что ты будешь волноваться.
So I caught the three-fifty."	Поэтому я поспешил на трехчасовой поезд.
"How is that Mrs. Gilchrist shaping as a nurse?"	- А как справляется миссис Джилкрайст с обязанностями сиделки?
"She's very good," said Samuel, with conviction.	- Очень хорошо, - уверенно сказал Сэмюел.
"Very good!"	- Очень хорошо!
"What a blessing!	- Какое счастье!
I suppose you didn't happen to see the doctor?"	Тебе, вероятно, не удалось поговорить с доктором?
"Yes, I did."	- Удалось.
"What did he say to you?"	- Что он сказал?
Samuel gave a deprecating gesture.	Сэмюел отмахнулся.
"Didn't say anything particular.	- Ничего определенного.
With dropsy, at that stage, you know ..."	Ты же знаешь, на этой стадии, когда водянка...
Constance had returned to the window, her expectancy apparently unappeased.	Констанция вернулась к окну, ее надежды явно не оправдались.
"I don't like the look of that cloud," she murmured.	- Что-то эта туча мне не нравится, - тихо сказала она.

"What!	- Как!
Are they out still?" Samuel inquired, taking off his overcoat.	Они все еще на улице? - спросил Сэмюел, снимая пальто.
"Here they are!" cried Constance.	- Вот они! - воскликнула Констанция.
Her features suddenly transfigured, she sprang to the door, pulled it open, and descended the steps.	Лицо ее внезапно преобразилось, она подскочила к двери, отворила ее и спустилась по лестнице.
A perambulator was being rapidly pushed up the slope by a breathless girl.	Запыхавшаяся девушка быстро катила в горку детскую коляску.
"Amy," Constance gently protested, "I told you not to venture far."	- Эми, - с мягкой укоризной произнесла Констанция, - я же велела вам не забираться далеко.
"I hurried all I could, mum, soon as I seed that cloud," the girl puffed, with the air of one who is seriously thankful to have escaped a great disaster.	- Я, как увидела эту тучу, помчалась изо всех сил,- едва переводя дух, ответила девушка, как бы благодаря судьбу за избавление от беды.
Constance dived into the recesses of the perambulator and extricated from its cocoon the centre of the universe, and scrutinized him with quiet passion, and then rushed with him into the house, though not a drop of rain had yet fallen.	Констанция нырнула в глубь коляски, извлекла из ее нутра свое сокровище и с немой страстью осмотрела его, а потом с ним на руках стремительно бросилась в дом, хотя еще не упала ни одна капля дождя.
"Precious!" exclaimed Amy, in ecstasy, her young virginal eyes following him till he disappeared.	- Ненаглядный мой! - воскликнула Эми в экстазе, следя за ним юными, чистыми глазами, пока он не исчез из ее поля зрения.
Then she wheeled away the perambulator, which now had no more value nor interest than an egg-shell.	Затем она вывезла коляску, которая теперь потеряла для них всякий интерес.
It was necessary to take it right round to the Brougham Street yard entrance, past the front of the closed shop.	Ее следовало прокатить мимо фасада запертой лавки ко входу со стороны Брогем-стрит.
Constance sat down on the horsehair sofa and hugged and kissed her prize before removing his bonnet.	Констанция села на софу, набитую конским волосом, и, не сняв со своего сокровища капора, принялась обнимать и целовать его.
"Here's Daddy!" she said to him, as if imparting strange and rapturous tidings.	- А вот и папа! - сообщила она ему, как бы делясь с ним необычайными и радостными новостями.
"Here's Daddy come back from hanging up his coat in the passage!	- Папа повесил пальто в передней и пришел к нам!
Daddy rubbing his hands!"	Папа растирает руки, чтобы согреть их!
And then, with a swift transition of voice and features: "Do look at him, Sam!"	- А затем, мгновенно изменив голос и выражение лица: - Посмотри же на него, Сэм!
Samuel, preoccupied, stooped forward.	Поглощенный своими мыслями, Сэм шагнул вперед.
"Oh, you little scoundrel! Oh, you little scoundrel!" he greeted the baby, advancing his finger towards the baby's nose.	- Ах ты маленький негодник! - обратился он к ребенку, поднеся палец к его носику.

The baby, who had hitherto maintained a passive indifference to external phenomena, lifted elbows and toes, blew bubbles from his tiny mouth, and stared at the finger with the most ravishing, roguish smile, as though saying:	Малыш, сохранявший до сих пор полное равнодушие к происходящему, поднял ручки и ножки, пустил пузыри из крохотного ротика и уставился на палец с невообразимо восхитительной и лукавой улыбкой, как бы говоря:
"I know that great sticking-out limb, and there is a joke about it which no one but me can see, and which is my secret joy that you shall never share."	"Мне знаком этот торчащий предмет, только я вижу, какой он смешной, в нем моя тайная радость, которую вы никогда не поймете".
"Tea ready?" Samuel asked, resuming his gravity and his ordinary pose.	- Чай готов? - спросил Сэмюел, вновь обретя серьезность и свой обычный вид.
"You must give the girl time to take her things off," said Constance.	- Дай девочке раздеться, - сказала Констанция.
"We'll have the table drawn, away from the fire, and baby can lie on his shawl on the hearthrug while we're having tea." Then to the baby, in rapture: "And play with his toys; all his nice, nice toys!"	- Нужно отодвинуть стол от камина, тогда малыш сможет лежать на каминном коврике, покрытом его пледом, пока мы пьем чай, - и, повернувшись к ребенку, восторженно добавила: - и играть своими игрушками, всеми чудными, чудными игрушками!
"You know Miss Insull is staying for tea?"	- Ты помнишь, что мисс Инсал остается к чаю?
Constance, her head bent over the baby, who formed a white patch on her comfortable brown frock, nodded without speaking.	Констанция, склонившись к ребенку, лежавшему, словно белая отделка на ее уютном коричневом платье, молча кивнула головой.
Samuel Povey, walking to and fro, began to enter into details of his hasty journey to Axe.	Сэмюел, шагая взад и вперед по комнате, обдумывал подробности своей поспешной поездки в Экс.
Old Mrs. Baines, having beheld her grandson, was preparing to quit this world.	Старая миссис Бейнс, повидав внука, готовилась покинуть земную обитель.
Never again would she exclaim, in her brusque tone of genial ruthlessness:	Никогда уже она не воскликнет резко и с ласковой строгостью:
' Fiddlesticks!'	"Вздор!"
The situation was very difficult and distressing, for Constance could not leave her baby, and she would not, until the last urgency, run the risks of a journey with him to Axe.	У них возникло очень сложное и мучительное положение, ибо Констанция не могла оставить ребенка дома и не рискнула бы до последнего момента везти его в Экс.
He was being weaned.	Как раз сейчас она отнимала его от груди.
In any case Constance could not have undertaken the nursing of her mother.	Во всяком случае, у нее не было возможности ухаживать за больной матерью.
A nurse had to be found.	Необходимо было найти сиделку.
Mr. Povey had discovered one in the person of Mrs. Gilchrist, the second wife of a farmer at Malpas in Cheshire, whose first wife had been a sister of the late John Baines.	Мистер Пови обрел таковую в лице миссис Джилкрайст из графства Чешир, второй жены фермера из Мальпаса, первая жена которого была сестрой покойного Джона Бейнса.
All the credit of Mrs. Gilchrist was due to Samuel Povey.	Своей репутацией миссис Джилкрайст была полностью обязана Сэмюелу Пови.

Mrs. Baines fretted seriously about Sophia, who had given no sign of life for a very long time.	Миссис Бейнс была в сильном волнении из-за Софьи, которая давно не давала о себе знать.
Mr. Povey went to Manchester and ascertained definitely from the relatives of Scales that nothing was known of the pair.	Мистер Пови поехал в Манчестер и, поговорив с родственниками Скейлза, твердо убедился, что об этой супружеской паре ничего не известно.
He did not go to Manchester especially on this errand.	В Манчестер он ездил не только по этому поводу.
About once in three weeks, on Tuesdays, he had to visit the Manchester warehouses; but the tracking of Scales's relative cost him so much trouble and time that, curiously, he came to believe that he had gone to Manchester one Tuesday for no other end.	Примерно раз в три недели ему нужно было посещать манчестерские склады, но поиски родственников Скейлза принесли ему столько беспокойства и отняли столько времени, что как-то раз ему самому показалось, что он съездил в Манчестер только с этой целью.
Although he was very busy indeed in the shop, he flew over to Axe and back whenever he possibly could, to the neglect of his affairs.	Хотя в лавке у него действительно было очень много дел, он, когда только мог, даже пренебрегая своими обязанностями, наезжал в Экс.
He was glad to do all that was in his power; even if he had not done it graciously his sensitive, tyrannic conscience would have forced him to do it.	Он с радостью делал все, что было в его силах; даже если бы он делал это не по доброте душевной, его чувствительная, деспотичная совесть вынудила бы его поступать именно так.
But nevertheless he felt rather virtuous, and worry and fatigue and loss of sleep intensified this sense of virtue.	Как бы то ни было, но он сознавал, что приносит пользу, а волнения, переутомление и бессонница лишь усиливали ощущение своей полезности.
"So that if there is any sudden change they will telegraph," he finished, to Constance.	- Так что в случае резкого ухудшения они отправят депешу, - заключил он свои размышления, обращаясь к Констанции.
She raised her head.	Она подняла голову.
The words, clinching what had led up to them, drew her from her dream and she saw, for a moment, her mother in an agony.	Слова, подчеркивающие истинное положение вещей, пробудили ее от грез, и она на мгновение увидела мать в предсмертных муках.
"But you don't surely mean--?" she began, trying to disperse the painful vision as unjustified by the facts.	- Но ты ведь не имеешь в виду, - начала было она, пытаясь рассеять страшное видение, как не подтвержденное реальностью.
"My dear girl," said Samuel, with head singing, and hot eyes, and a consciousness of high tension in every nerve of his body, "I simply mean that if there's any sudden change they will telegraph."	- Дорогая моя, - произнес Сэмюел, чувствуя, как шумит у него в голове, жжет глаза, как напряжены все нервы, - я просто хочу сказать, что в случае резкого ухудшения они пришлют депешу.
While they had tea, Samuel sitting opposite to his wife, and Miss Insull nearly against the wall (owing to the moving of the table), the baby rolled about on the hearthrug, which had been covered with a large soft woollen shawl, originally the property of his great-grandmother.	Во время чая Сэмюел сидел напротив жены, мисс Инсал - почти у стены (из-за того, что стол передвинули), а ребенок перекатывался по каминному коврику, покрытому большим мягким шерстяным пледом, некогда принадлежавшим его прабабушке.
He had no cares, no responsibilities.	У него не было ни забот, ни обязанностей.
The shawl was so vast that he could not clearly distinguish objects beyond its confines.	Плед был такой огромный, что он не мог ясно различить предметы за его границами.

On it lay an indiarubber ball, an indiarubber doll, a rattle, and fan.	На пледе лежали гуттаперчевый мяч, гуттаперчевая кукла, погремушка и Фэн.
He vaguely recollected all four items, with their respective properties.	Он смутно узнавал эти четыре предмета и присущие им свойства.
The fire also was an old friend.	Его старым другом был и огонь.
He had occasionally tried to touch it, but a high bright fence always came in between.	Он иногда пытался дотронуться до него, но между ними всегда оказывалась высокая блестящая преграда.
For ten months he had never spent a day without making experiments on this shifting universe in which he alone remained firm and stationary.	За все десять месяцев не прошло ни одного дня, когда он не производил бы опытов над этой меняющейся вселенной, внутри которой только он один оставался неизменным и устойчивым.
The experiments were chiefly conducted out of idle amusement, but he was serious on the subject of food.	Опыты проводились главным образом ради забавы, но к проблемам еды он относился серьезно.
Lately the behaviour of the universe in regard to his food had somewhat perplexed him, had indeed annoyed him.	Последнее время отношение вселенной к его питанию стало несколько озадачивать, вернее, даже беспокоить его.
However, he was of a forgetful, happy disposition, and so long as the universe continued to fulfil its sole end as a machinery for the satisfaction, somehow, of his imperious desires, he was not inclined to remonstrate. He gazed at the flames and laughed, and laughed because he had laughed.	Однако он обладал забывчивым и веселым нравом, и пока вселенная продолжала стремиться к своей единственной цели - тем или иным образом удовлетворять его настойчивые желания, он не склонен был протестовать и, глядя на пламя, опять заливался смехом.
He pushed the ball away and wriggled after it, and captured it with the assurance of practice.	Он толкал мяч, полз за ним вслед и хватал его с ловкостью, выработанной на практике.
He tried to swallow the doll, and it was not until he had tried several times to swallow it that he remembered the failure of previous efforts and philosophically desisted.	Он пытался проглотить куклу и, лишь повторив такую попытку несколько раз, запомнил, что неоднократно терпел крах в своих попытках, и философски смирился.
He rolled with a fearful shock, arms and legs in air, against the mountainous flank of that mammoth Fan, and clutched at Fan's ear.	Задрав ручки и ножки, он покатился и сильно ударился о высокий, как гора, бок этой громадины - Фэн, тогда он ухватил ее за ухо.
The whole mass of Fan upheaved and vanished from his view, and was instantly forgotten by him.	Огромная Фэн поднялась и исчезла из поля его зрения, а он сразу забыл о ней.
He seized the doll and tried to swallow it, and repeated the exhibition of his skill with the ball.	Он схватил куклу и попытался проглотить ее, потом повторил такой же фокус с мячом.
Then he saw the fire again and laughed.	Затем опять увидел огонь и рассмеялся.
And so he existed for centuries: no responsibilities, no appetites; and the shawl was vast.	Так он жил уже целые века: без обязанностей, без страстей, а плед был такой огромный.
Terrific operations went on over his head. Giants moved to and fro. Great vessels were carried off and great books were brought and deep voices rumbled regularly in the spaces beyond the shawl.	У него над головой творились необыкновенные дела: туда и сюда двигались великаны, уносили огромные сосуды, приносили громадные книги, а в пространстве за пределами пледа непрерывно гудели голоса.
But he remained oblivious.	Но он все забывал.

At last he became aware that a face was looking down at his.	Наконец он обнаружил, что над ним склонилось лицо.
He recognized it, and immediately an uncomfortable sensation in his stomach disturbed him; he tolerated it for fifty years or so, and then he gave a little cry.	Он узнал его, и сейчас же неприятное ощущение в желудке нарушило его покой, лет пятьдесят или долее он терпел его, а потом вскрикнул.
Life had resumed its seriousness.	Жизнь вновь обернулась к нему серьезной стороной.
"Black alpaca.	- Черная альпага.
B quality.	Сорт В.
Width 20, t.a. 22 yards," Miss Insull read out of a great book.	Ширина 20, длина куска 22 ярда, - читала мисс Инсал по конторской книге.
She and Mr. Povey were checking stock.	Они с мистером Пови проверяли запасы товара.
And Mr. Povey responded,	Мистер Пови повторял:
"Black alpaca B quality.	- Черная альпага. Сорт В.
Width 20, t.a. 22 yards.	Ширина 20, длина куска 22 ярда.
It wants ten minutes yet." He had glanced at the clock.	Нам нужно еще десять минут, - сказал он, взглянув на часы.
"Does it?" said Constance, well knowing that it wanted ten minutes.	- Разве? - спросила Констанция, прекрасно зная, что им нужно еще десять минут.
The baby did not guess that a high invisible god named Samuel Povey, whom nothing escaped, and who could do everything at once, was controlling his universe from an inconceivable distance.	Ребенок не подозревал, что его вселенной с немыслимо далекого расстояния управляет невидимый верховный бог по имени Сэмюел Пови, от которого ничего не ускользало и который был способен без промедления свершить все, что ему угодно.
On the contrary, the baby was crying to himself, There is no God.	Наоборот, ребенок, плача, жаловался самому себе, что бога нет.
His weaning had reached the stage at which a baby really does not know what will happen next.	Отлучение его от груди достигло той стадии, когда любой ребенок действительно не знает, что произойдет дальше.
The annoyance had begun exactly three months after his first tooth, such being the rule of the gods, and it had grown more and more disconcerting.	Неприятности начались точно через три месяца после того, как у него прорезался первый зуб, ибо таково было веление богов, и чем дальше, тем больше эти неприятности сбивали его с толку.
No sooner did he accustom himself to a new phenomenon than it mysteriously ceased, and an old one took its place which he had utterly forgotten.	Не успевал он привыкнуть к какому-нибудь новому явлению, как оно таинственно исчезало, а на его место возвращалось старое, которое он уже забыл.
This afternoon his mother nursed him, but not until she had foolishly attempted to divert him from the seriousness of life by means of gewgaws of which he was sick.	Вот, например, сегодня днем мама кормила его, но потом вдруг начала глупейшим образом отвлекать его от первоосновы жизни всякими безделушками, которые ему давно надоели.
Still; once at her rich breast, he forgave and forgot all.	Однако, оказавшись у ее щедрой груди, он все прощал и забывал.

He preferred her simple natural breast to more modern inventions.	Он предпочитал ее простую, природой созданную грудь более современным выдумкам.
And he had no shame, no modesty.	Его не обременяли ни стыд, ни застенчивость.
Nor had his mother.	Его маму тоже.
It was an indecent carouse at which his father and Miss Insull had to assist.	Отцу же и мисс Инсал приходилось быть свидетелями непристойных пирушек.
But his father had shame. His father would have preferred that, as Miss Insull had kindly offered to stop and work on Thursday afternoon, and as the shop was chilly, the due rotation should have brought the bottle round at half-past five o'clock, and not the mother's breast.	Но его отец обладал чувством стыдливости и предпочел бы, чтобы по четвергам, когда мисс Инсал любезно предлагала остаться и поработать в довольно холодной лавке, принятый порядок кормления в половине шестого нарушался, то есть ребенка кормили бы из бутылочки.
He was a self-conscious parent, rather apologetic to the world, rather apt to stand off and pretend that he had nothing to do with the affair; and he genuinely disliked that anybody should witness the intimate scene of HIS wife feeding HIS baby.	Он был застенчивым отцом, человеком малообщительным, склонным оставаться в стороне и делать вид, что никакого отношения к происходящему не имеет: ему очень не нравилось, чтобы кто-нибудь был свидетелем интимной сцены, когда его жена кормит грудью его ребенка.
Especially Miss Insull, that prim, dark, moustached spinster!	Особенно если этот свидетель не кто иной, как мисс Инсал, - чопорная, угрюмая, усатая старая дева!
He would not have called it an outrage on Miss Insull, to force her to witness the scene, but his idea approached within sight of the word.	Он не назвал бы оскорбительным для мисс Инсал ее вынужденное присутствие при этой сцене, но нечто подобное приходило ему в голову.
Constance blandly offered herself to the child, with the unconscious primitive savagery of a young mother, and as the baby fed, thoughts of her own mother flitted to and fro ceaselessly like vague shapes over the deep sea of content which filled her mind.	Констанция с нежностью и слепой первобытной необузданностью молодой матери отдавала себя в распоряжение своего дитяти, но пока ребенок сосал грудь, испытываемое ею наслаждение нарушалось беспрерывным потоком неотчетливых мыслей о ее собственной матери.
This illness of her mother's was abnormal, and the baby was now, for the first time perhaps, entirely normal in her consciousness.	Болезнь матери - явление противоестественное, а ребенок (такая мысль впервые осенила ее именно сейчас) - явление совершенно естественное.
The baby was something which could be disturbed, not something which did disturb.	Ребенок - это создание, которому можно повредить, но которое никому вреда не приносит.
What a change!	Какие перемены!
What a change that had seemed impossible until its full accomplishment!	Перемены, казавшиеся невозможными, пока они не совершились!
For months before the birth, she had glimpsed at nights and in other silent hours the tremendous upset.	В течение нескольких месяцев до родов, по ночам или в тихие дневные часы, у нее мелькала мысль о грядущем перевороте.
She had not allowed herself to be silly in advance; by temperament she was too sagacious, too well balanced for that; but she had had fitful instants of terror, when solid ground seemed to sink away from her, and imagination shook at what faced her.	Она не позволяла себе заранее предаваться глупым мыслям, для этого она была слишком здравомыслящей и уравновешенной, но у нее случались приступы страха, когда, казалось, почва уходит из-под ног, и воображение трепетало пред тем, что ее ждет.

Instants only!	Но такое длилось лишь мгновение!
Usually she could play the comedy of sensible calmness to almost perfection.	Обычно же у нее хватало сил разыгрывать комедию разумного спокойствия.
Then the appointed time drew nigh. And still she smiled, and Samuel smiled.	Затем пришел назначенный срок, а она все продолжала улыбаться, и Сэмюел тоже улыбался.
But the preparations, meticulous, intricate, revolutionary, belied their smiles.	Однако тщательные, сложные, решительные приготовления противоречили их улыбкам.
The intense resolve to keep Mrs. Baines, by methods scrupulous or unscrupulous, away from Bursley until all was over, belied their smiles.	Твердые меры, направленные на то, чтобы деликатным или неделикатным способом до самого конца удержать миссис Бейнс вне пределов Берсли, противоречили их улыбкам.
And then the first pains, sharp, shocking, cruel, heralds of torture!	А потом - первые острые, ужасные, жестокие боли - провозвестники пытки!
But when they had withdrawn, she smiled, again, palely.	Но, когда они отпустили ее, она слабо улыбнулась.
Then she was in bed, full of the sensation that the whole house was inverted and disorganized, hopelessly.	Потом она лежала в постели, полная ощущений, что все в доме безнадежно перевернуто вверх дном.
And the doctor came into the room.	В комнату вошел доктор.
She smiled at the doctor apologetically, foolishly, as if saying:	Она встретила его извиняющейся нелепой улыбкой, как бы говоря:
"We all come to it.	"Мы все проходим через это.
Here I am."	Теперь и я".
She was calm without.	Внешне она сохраняла спокойствие.
Oh, but what a prey of abject fear within!	Но какой малодушный страх испытывала она внутри!
"I am at the edge of the precipice," her thought ran; "in a moment I shall be over."	"Я на краю пропасти, - мелькало у нее в голове, -через мгновение я в нее провалюсь".
And then the pains--not the heralds but the shattering army, endless, increasing in terror as they thundered across her.	А затем опять боли, но не провозвестники, а все сокрушающие полчища, грозная сила которых нарастала и прорывалась сквозь нее.
Yet she could think, quite clearly:	И все же она сохраняла способность ясно мыслить:
"Now I'm in the middle of it.	"Теперь я дошла до переломного момента.
This is it, the horror that I have not dared to look at.	Вот он, тот ужас, который я не осмеливалась вообразить.
My life's in the balance.	Моя жизнь лежит на чаше весов.
I may never get up again.	Быть может, я уже никогда не встану.
All has at last come to pass.	Все должно когда-нибудь прийти к концу.
It seemed as if it would never come, as if this thing could not happen to me.	Казалось, что это никогда не наступит, что со мной этого не может случиться.
But at last it has come to pass!"	Но вот конец и наступил!"

Ah!	О!
Some one put the twisted end of a towel into her hand again-- she had loosed it; and she pulled, pulled, enough to break cables.	Кто-то опять вложил ей в руку свернутый жгутом конец полотенца, который она выронила; и она тянула, тянула его с силой, достаточной, чтобы разорвать канат.
And then she shrieked.	А потом она пронзительно закричала.
It was for pity. It was for some one to help her, at any rate to take notice of her.	Она просила сочувствия, она просила помощи или хотя бы внимания.
She was dying.	Она умирает.
Her soul was leaving her.	Душа покидает ее.
And she was alone, panic-stricken, in the midst of a cataclysm a thousand times surpassing all that she had imagined of sickening horror.	А она одинока, охвачена паникой, она в тисках бедствия, в тысячу раз превосходящего все, что ей представлялось смертельным ужасом.
"I cannot endure this," she thought passionately.	"Я не могу перенести это, - с отчаянием думала она.
"It is impossible that I should be asked to endure this!"	- Нельзя требовать, чтобы я переносила это!"
And then she wept; beaten, terrorized, smashed and riven.	И она разрыдалась, разбитая, испуганная, сломанная и разорванная на части.
No commonsense now!	Не осталось и следа здравого смысла!
No wise calmness now!	Ни следа мудрого спокойствия!
No self-respect now!	Ни следа уважения к себе!
Why, not even a woman now!	Да она теперь и не женщина!
Nothing but a kind of animalized victim!	Она - жертва животного страха!
And then the supreme endless spasm, during which she gave up the ghost and bade good-bye to her very self.	А потом сильнейшая нескончаемая схватка, во время которой она прощалась с жизнью и с самой собой...
She was lying quite comfortable in the soft bed; idle, silly: happiness forming like a thin crust over the lava of her anguish and her fright.	Ей, праздной и ослабевшей, было удобно лежать в мягкой постели; счастье тонкой пеленой покрыло чашу ее страданий и страха.
And by her side was the soul that had fought its way out of her, ruthlessly; the secret disturber revealed to the light of morning.	А рядом с ней находился человечек, который безжалостно пробивал себе путь из ее чрева; этот таинственный возмутитель спокойствия появился на рассвете.
Curious to look at!	Какой смешной!
Not like any baby that she had ever seen; red, creased, brutish!	Не похож ни на одного новорожденного, каких ей приходилось видеть, красный, морщинистый, неразумный!
But--for some reason that she did not examine--she folded it in an immense tenderness.	Но по некоей причине, которую она не подвергла изучению, она окутала его облаком несказанной нежности.
Sam was by the bed, away from her eyes.	Сэм стоял у постели, но она его не видела.

She was so comfortable and silly that she could not move her head nor even ask him to come round to her eyes.	Ей было так уютно и так она была слаба, что не могла повернуть голову или попросить его подойти к ней, чтобы она его видела.
She had to wait till he came.	Ей пришлось подождать, пока он подойдет сам.
In the afternoon the doctor returned, and astounded her by saying that hers had been an ideal confinement.	После обеда вернулся доктор и поразил ее, сказав, что роды прошли наилучшим образом.
She was too weary to rebuke him for a senseless, blind, callous old man.	Она была слишком утомлена, чтобы сделать ему выговор и назвать бесчувственным, невнимательным, нечутким старикашкой.
But she knew what she knew.	Но она-то знала правду.
"No one will ever guess," she thought, "no one ever can guess, what I've been through!	"Никто никогда не представит себе, - думала она, - и не может себе представить, что выпало на мою долю!
Talk as you like. I KNOW, now."	Говорите что хотите, но я знаю, как это было!"
Gradually she had resumed cognizance of her household, perceiving that it was demoralized from top to bottom, and that when the time came to begin upon it she would not be able to settle where to begin, even supposing that the baby were not there to monopolize her attention.	Постепенно она стала обращать внимание на домашние дела, которые, как она заметила, пришли в полный упадок, и поняла, что, когда наступит время заняться ими, она не сможет решить, с чего начать, даже если бы не было ребенка, требующего от нее неограниченного внимания.
The task appalled her.	Такая перспектива приводила ее в смятение.
Then she wanted to get up.	Потом ей захотелось встать с постели.
Then she got up.	Она встала.
What a blow to self-confidence!	Какой удар по ее самоуверенности!
She went back to bed like a little scared rabbit to its hole, glad, glad to be on the soft pillows again.	Она вернулась в постель, как крольчонок в свою норку, счастливая, счастливая, что оказалась опять на мягких подушках.
She said:	Она сказала себе:
"Yet the time must come when I shall be downstairs, and walking about and meeting people, and cooking and superintending the millinery."	"Однако должно ведь наступить время, когда я спущусь вниз и буду ходить повсюду, встречаться с людьми, варить еду и наблюдать за мастерской".
Well, it did come-- except that she had to renounce the millinery to Miss Insull--but it was not the same. No, different!	И это время наступило, правда, ей пришлось передать мастерскую в ведение мисс Инсал, но все изменилось, пошло по-другому.
The baby pushed everything else on to another plane.	Ребенок полностью нарушил привычный порядок.
He was a terrific intruder; not one minute of her old daily life was left; he made no compromise whatever.	Он был ужасающе бесцеремонным, не осталось и следа от ее прежней, обычной жизни, он не допускал никаких компромиссов.
If she turned away her gaze from him he might pop off into eternity and leave her.	Если бы она отвела от него взгляд, он мог бы исчезнуть в вечности и навсегда покинуть ее.
And now she was calmly and sensibly giving him suck in presence of Miss Insull.	Теперь же она спокойно и благоразумно кормила его грудью в присутствии мисс Инсал.

She was used to his importance, to the fragility of his organism, to waking twice every night, to being fat.	Она уже привыкла к его важной роли в ее жизни, к хрупкости его организма, к необходимости дважды вставать к нему ночью, к своей тучности.
She was strong again.	К ней вернулись силы.
The convulsive twitching that for six months had worried her repose, had quite disappeared.	Конвульсивные подергивания, которые в течение полугода нарушали ее покой, прекратились.
The state of being a mother was normal, and the baby was so normal that she could not conceive the house without him.	Положение матери стало нормой для ее бытия, а ребенок был таким нормальным явлением, что она не могла представить себе свой дом без него.
All in ten months!	И все это за десять месяцев!
When the baby was installed in his cot for the night, she came downstairs and found Miss Insull and Samuel still working, and Larder than ever, but at addition sums now.	Уложив ребенка в кроватку на ночь, она спустилась вниз и обнаружила, что мисс Инсал и Сэмюел все еще работают, да еще напряженнее, чем обычно, но на этот раз они занимались подсчетом наличности.
She sat down, leaving the door open at the foot of the stairs.	Она села, оставив дверь на лестницу открытой.
She had embroidery in hand: a cap.	В руке она держала чепчик, намереваясь его вышить.
And while Miss Insull and Samuel combined pounds, shillings, and pence, whispering at great speed, she bent over the delicate, intimate, wasteful handiwork, drawing the needle with slow exactitude.	Пока мисс Инсал и Сэмюел быстрым шепотом считали фунты, шиллинги и пенсы, она, склонившись над тонким, нежным, трудоемким рукоделием, с неторопливой аккуратностью продергивала иголку.
Then she would raise her head and listen.	Иногда она поднимала голову и прислушивалась.
"Excuse me," said Miss Insull, "I think I hear baby crying."	- Простите, - сказала мисс Инсал, - мне кажется, ребенок плачет.
"And two are eight and three are eleven.	- ...и два - это восемь, и три - это одиннадцать.
He must cry," said Mr. Povey, rapidly, without looking up.	Ему полезно поплакать, - быстро проговорил Сэмюел, не отрывая взгляда от работы.
The baby's parents did not make a practice of discussing their domestic existence even with Miss Insull; but Constance had to justify herself as a mother.	Родители мальчика не считали возможным обсуждать семейные дела даже с мисс Инсал, но Констанции нужно было утвердить себя в роли матери.
"I've made perfectly sure he's comfortable," said Constance.	- Я все обеспечила, чтобы ему было удобно.
"He's only crying because he fancies he's neglected.	Он плачет только потому, что воображает себя заброшенным.
And we think he can't begin too early to learn."	А мы полагаем, что ему еще рано разбираться в таких делах.
"How right you are!" said Miss Insull.	- Вы совершенно правы! - воскликнула мисс Инсал.
"Two and carry three."	- Два, три переносим.
That distant, feeble, querulous, pitiful cry continued obstinately.	Далекий слабый, печальный, жалобный плач упорно продолжался.

It continued for thirty minutes.	Он продолжался уже целых полчаса.
Constance could not proceed with her work.	Констанция не могла более заниматься своей работой.
The cry disintegrated her will, dissolved her hard sagacity.	Плач подавлял ее волю, разрушал ее стойкое благоразумие.
Without a word she crept upstairs, having carefully deposed the cap on her rocking-chair.	Не говоря ни слова, она медленно поднялась по лестнице, осторожно положив чепчик на кресло.
Mr. Povey hesitated a moment and then bounded up after her, startling Fan.	Мистер Пови, после минутного колебания, бросился следом за ней, испугав Фэн.
He shut the door on Miss Insull, but Fan was too quick for him.	Он затворил дверь перед мисс Инсал, но Фэн успела проскочить.
He saw Constance with her hand on the bedroom door.	Он увидел, что Констанция держится рукой за дверь спальной.
"My dear girl," he protested, holding himself in. "Now what ARE you going to do?"	- Милочка, - укоризненно произнес он, стараясь сдержаться, - что же ты все-таки намерена делать?
"I'm just listening," said Constance.	- Я просто слушаю, - ответила Констанция.
"Do be reasonable and come downstairs."	- Прошу тебя, образумься и спустись вниз.
He spoke in a low voice, scarcely masking his nervous irritation, and tiptoed along the corridor towards her and up the two steps past the gas-burner.	Он говорил тихо, едва скрывая нервное возбуждение, и на цыпочках двинулся к ней по коридору мимо газового рожка.
Fan followed, wagging her tail expectant.	Фэн последовала за ним, ожидающе помахивая хвостом.
"Suppose he's not well?" Constance suggested.	- А вдруг он нездоров? - высказала Констанция предположение.
"Pshaw!" Mr. Povey exclaimed contemptuously.	- Ха! - презрительно воскликнул мистер Пови.
"You remember what happened last night and what you said!"	- Помнишь, что случилось сегодня ночью и что ты говорила?
They argued, subduing their tones to the false semblance of good- will, there in the closeness of the corridor.	Они спорили в духоте коридора вполголоса, чтобы создать ложное впечатление добродушного разговора.
Fan, deceived, ceased to wag her tail and then trotted away.	Разочарованная Фэн перестала вилять хвостом и потопала прочь.
The baby's cry, behind the door, rose to a mysterious despairing howl, which had such an effect on Constance's heart that she could have walked through fire to reach the baby.	Плач ребенка за дверью превратился в невообразимо отчаянный вопль и так сжал сердце Констанции, что она прошла бы сквозь огонь, чтобы добраться до своего дитяти.
But Mr. Povey's will held her.	Ее удерживала железная воля мистера Пови.
And she rebelled, angry, hurt, resentful.	Но она, разгневанная, оскорбленная, возмущенная, взбунтовалась.
Commonsense, the ideal of mutual forbearance, had winged away from that excited pair.	Здравый смысл - идеальное средство для сохранения взаимной снисходительности -отлетел от этой взволнованной пары.

It would have assuredly ended in a quarrel, with Samuel glaring at her in black fury from the other side of a bottomless chasm, had not Miss Insull most surprisingly burst up the stairs.	Все непременно закончилось бы ссорой, ибо Сэмюел в неистовой ярости свирепо смотрел на жену с противоположного края бездонной пропасти, если бы, к их великому удивлению, наверх не ворвалась мисс Инсал.
Mr. Povey turned to face her, swallowing his emotion.	Мистер Пови повернулся к ней, смирив свои чувства.
"A telegram!" said Miss Insull.	- Телеграмма! - объявила мисс Инсал.
"The postmaster brought it down himself--"	- Почтмейстер лично принес ее...
"What?	- Как?
Mr. Derry?" asked Samuel, opening the telegram with an affectation of majesty.	Мистер Дерри? - спросил Сэмюел, открывая телеграмму с величественным видом.
"Yes.	- Да
He said it was too late for delivery by rights. But as it seemed very important ..."	Он сказал, что доставить ее обычным путем было уже слишком поздно, но, поскольку, она, видимо, очень серьезная...
Samuel scanned it and nodded gravely; then gave it to his wife.	Сэмюел быстро прочитал телеграмму, с мрачным выражением лица кивнул головой и отдал ее жене.
Tears came into her eyes.	У нее глаза наполнились слезами.
"I'll get Cousin Daniel to drive me over at once," said Samuel, master of himself and of the situation.	- Пойду к кузену Дэниелу, он сразу отвезет меня туда, - сказал Сэмюел, овладев собой и ощутив себя хозяином положения.
"Wouldn't it be better to hire?" Constance suggested.	- Не лучше ли нанять экипаж? - спросила Констанция.
She had a prejudice against Daniel.	Она относилась к Дэниелу с предубеждением.
Mr. Povey shook his head.	Мистер Пови отрицательно покачал головой.
"He offered," he replied. "I can't refuse his offer."	- Он уже предлагал мне, - ответил он, - я не могу ему отказать.
"Put your thick overcoat on, dear," said Constance, in a dream, descending with him.	- Надень теплое пальто, дорогой, - сказала Констанция, как во сне спускаясь с ним вниз.
"I hope it isn't--" Miss Insull stopped.	- Надеюсь, это не о... - не закончила своего вопроса мисс Инсал.
"Yes it is, Miss Insull," said Samuel, deliberately.	- Именно об этом, мисс Инсал, -многозначительно ответил Сэмюел.
In less than a minute he was gone.	Через полминуты его уже не было.
Constance ran upstairs.	Констанция взбежала вверх по лестнице.
But the cry had ceased.	Но плач прекратился.
She turned the door-knob softly, slowly, and crept into the chamber.	Она бесшумно и медленно повернула дверную ручку и на цыпочках вошла в комнату.

A night- light made large shadows among the heavy mahogany and the crimson, tasselled rep in the close-curtained room.	В этой спальной с плотно завешенными окнами свет ночника отбрасывал широкие тени от тяжелой мебели красного дерева и малиновых репсовых штор с бахромой.
And between the bed and the ottoman (on which lay Samuel's newly-bought family Bible) the cot loomed in the shadows.	А между большой кроватью и оттоманкой (на которой лежала только что купленная семейная Библия Сэмюела) под покровом теней смутно виднелась детская кроватка.
She picked up the night-light and stole round the bed.	Она взяла в руку ночник и неслышно обогнула кровать.
Yes, he had decided to fall asleep.	Да, он решил уснуть.
The hazard of death afar off had just defeated his devilish obstinacy.	Такое событие, как смерть вдалеке, сломило его отчаянное упрямство.
Fate had bested him.	Судьба взяла верх над ним.
How marvellously soft and delicate that tear-stained cheek!	Как прелестна эта мягкая, нежная щечка со следами слез!
How frail that tiny, tiny clenched hand!	Как хрупки эти маленькие, крохотные ручки!
In Constance grief and joy were mystically united.	В душе Констанции таинственно сочетались горе и радость.
II	II
The drawing-room was full of visitors, in frocks of ceremony.	Г остиная была полна приглашенных, одетых соответственно этикету.
The old drawing-room, but newly and massively arranged with the finest Victorian furniture from dead Aunt Harriet's house at Axe; two "Canterburys," a large bookcase, a splendid scintillant table solid beyond lifting, intricately tortured chairs and armchairs!	Эта старая гостиная была тесно и по-новому обставлена прекраснейшей викторианской мебелью из дома покойной тети Гарриет в Эксе: две этажерки с дверцами, большой книжный шкаф, великолепный сверкающий неподъемный стол, истерзанные резьбой стулья.
The original furniture of the drawing-room was now down in the parlour, making it grand.	Прежнюю мебель перенесли в нижнюю гостиную, которая приобрела величественный вид.
All the house breathed opulence; it was gorged with quiet, restrained expensiveness; the least considerable objects, in the most modest corners, were what Mrs. Baines would have termed 'good.'	Весь дом светился богатством, он был до предела насыщен спокойным, сдержанным изобилием; миссис Бейнс назвала бы даже самые незначительные предметы, стоявшие в самых незаметных углах, "добротными".
Constance and Samuel had half of all Aunt Harriet's money and half of Mrs. Baines's; the other half was accumulating for a hypothetical Sophia, Mr. Critchlow being the trustee.	Констанция и Сэмюел располагали половиной денег тети Гарриет и половиной денег миссис Бейнс; вторая половина предназначалась для Софьи, возвращение которой оставалось маловероятным, опекуном был определен мистер Кричлоу.
The business continued to flourish.	Дело Пови продолжало процветать.
People knew that Samuel Povey was buying houses.	Окружающие знали, что мистер Пови покупает дома.

Yet Samuel and Constance had not made friends; they had not, in the Five Towns phrase, 'branched out socially,' though they had very meetly branched out on subscription lists.	Однако у Сэмюела и Констанции друзей не прибавилось; они, как говорят в Пяти Городах, "не расширяли связей в обществе", зато весьма щедро расширяли свое участие в благотворительных подписных листах.
They kept themselves to themselves (emphasizing the preposition).	Они держались особняком.
These guests were not their guests; they were the guests of Cyril.	Гости пришли не к ним, а к Сирилу.
He had been named Samuel because Constance would have him named after his father, and Cyril because his father secretly despised the name of Samuel; and he was called Cyril; 'Master Cyril,' by Amy, definite successor to Maggie.	Его нарекли Сэмюелом потому, что Констанция хотела, чтобы он носил имя отца, а Сирилом потому, что его отец в тайниках души презирал имя Сэмюел; так что все называли его Сирил, а Эми, признанная преемница Мэгги, именовала его "мастером Сирилом".
His mother's thoughts were on Cyril as long as she was awake.	Во все часы бодрствования мысли его матери были сосредоточены только на нем одном.
His father, when not planning Cyril's welfare, was earning money whose unique object could be nothing but Cyril's welfare.	Его отец в то время, которое он не посвящал планам обогащения Сирила, зарабатывал деньги с единственной целью - обогатить Сирила.
Cyril was the pivot of the house; every desire ended somewhere in Cyril.	Сирил был центром, притягивающим к себе весь дом, любое стремление было направлено на Сирила.
The shop existed now solely for him.	Лавка теперь существовала только для него.
And those houses that Samuel bought by private treaty, or with a shamefaced air at auctions--somehow they were aimed at Cyril.	Дома, которые Сэмюел покупал по частным договорам или, смущаясь, на аукционах, так или иначе были связаны с Сирилом.
Samuel and Constance had ceased to be self-justifying beings; they never thought of themselves save as the parents of Cyril.	Сэмюел и Констанция потеряли способность правильно оценивать себя, теперь они видели в себе только родителей Сирила.
They realized this by no means fully.	Этого они почти не осознавали.
Had they been accused of monomania they would have smiled the smile of people confident in their commonsense and their mental balance.	Упрекни их кто-нибудь в мономании, у них на лицах появилась бы улыбка людей, уверенных в своем здравомыслии и психическом равновесии.
Nevertheless, they were monomaniacs.	Но, несмотря на это, они были истинными маньяками.
Instinctively they concealed the fact as much as possible; They never admitted it even to themselves.	Инстинктивно они, насколько могли, скрывали этот факт. Они не признавались в этом даже самим себе.
Samuel, indeed, would often say:	Сэмюел действительно нередко говорил:
"That child is not everybody.	"Ребенок - это еще не все.
That child must be kept in his place."	Мальчишка должен знать свое место".
Constance was always teaching him consideration for his father as the most important person in the household.	Констанция всегда внушала сыну уважение к отцу, как к главнейшему лицу в доме.

Samuel was always teaching him consideration for his mother as the most important person in the household.	Сэмюел всегда внушал ему уважение к матери, как к главнейшему лицу в доме.
Nothing was left undone to convince him that he was a cipher, a nonentity, who ought to be very glad to be alive.	Делалось все возможное, дабы убедить его, что он нуль, ничто и обязан радоваться, что живет на свете.
But he knew all about his importance.	Но он-то знал, каково его значение.
He knew that the entire town was his.	Он знал, что ему принадлежит весь город.
He knew that his parents were deceiving themselves.	Он знал, что родители обманывают себя.
Even when he was punished he well knew that it was because he was so important.	Даже когда его наказывали, он знал, что это происходит потому, что он так значителен.
He never imparted any portion of this knowledge to his parents; a primeval wisdom prompted him to retain it strictly in his own bosom.	Он никогда не делился с родителями даже частью этого знания, первобытная мудрость подсказывала ему, что свое понимание надо затаить глубоко в душе.
He was four and a half years old, dark, like his father; handsome like his aunt, and tall for his age; not one of his features resembled a feature of his mother's, but sometimes he 'had her look.'	Ему было четыре с половиной года. В этом смуглом, как отец, красивом, как тетка, высоком для своего возраста мальчике не было ни одной черты, напоминающей мать, лишь иногда "проступало что-то общее".
From the capricious production of inarticulate sounds, and then a few monosyllables that described concrete things and obvious desires, he had gradually acquired an astonishing idiomatic command over the most difficult of Teutonic languages; there was nothing that he could not say.	От причудливых нечленораздельных звуков, а потом - нескольких односложных слов, выражающих конкретные предметы и определенные желания, он перешел к удивительному, тонкому владению самым трудным из германских языков и мог сказать решительно все.
He could walk and run, was full of exact knowledge about God, and entertained no doubt concerning the special partiality of a minor deity called Jesus towards himself.	Он умел быстро ходить и бегать, обладал многими точными представлениями о Боге и не сомневался в особом расположении к нему младшего божества по имени Иисус.
Now, this party was his mother's invention and scheme.	Итак, настоящий прием был изобретением его матери и осуществлен по ее проекту.
His father, after flouting it, had said that if it was to be done at all, it should be done well, and had brought to the doing all his organizing skill.	Отец сначала отнесся к нему насмешливо, но потом сказал, что если уж устраивать прием, то как следует, и приложил к этому делу все свои организационные способности.
Cyril had accepted it at first--merely accepted it; but, as the day approached and the preparations increased in magnitude, he had come to look on it with favour, then with enthusiasm.	Сирил на первых порах принял этот проект к сведению без особого интереса, но по мере приближения назначенного дня и усиления подготовки он начал относиться к нему благосклонно, а потом и восторженно.
His father having taken him to Daniel Povey's opposite, to choose cakes, he had shown, by his solemn and fastidious waverings, how seriously he regarded the affair.	Отец взял его с собой в кондитерскую Дэниела, и ребенок подошел к решению столь сложной задачи весьма серьезно, взвешивая все "за" и "против".
Of course it had to occur on a Thursday afternoon.	Прием, естественно, был назначен на вторую половину четверга.

The season was summer, suitable for pale and fragile toilettes.	Было лето, то есть сезон светлых и легких туалетов.
And the eight children who sat round Aunt Harriet's great table glittered like the sun.	И восемь детей, сидевших вокруг большого стола тети Гарриет, сверкали, как солнце.
Not Constance's specially provided napkins could hide that wealth and profusion of white lace and stitchery.	Даже специально приготовленные Констанцией салфетки не смогли спрятать под собой роскошь и изобилие белых кружев и шитья.
Never in after-life are the genteel children of the Five Towns so richly clad as at the age of four or five years.	В последующей жизни детей из благородных семейств Пяти Городов уже больше никогда не одевали так богато, как в возрасте четырех-пяти лет.
Weeks of labour, thousands of cubic feet of gas, whole nights stolen from repose, eyesight, and general health, will disappear into the manufacture of a single frock that accidental jam may ruin in ten seconds.	Многие недели труда, тысячи кубических футов газа, бессонные ночи, наносящие ущерб зрению и здоровью вообще, тратились на создание одного платьица, которое могло за десять секунд быть испорчено каплей варенья.
Thus it was in those old days; and thus it is to-day.	Так было принято в давние времена, и так продолжается сегодня.
Cyril's guests ranged in years from four to six; they were chiefly older than their host; this was a pity, it impaired his importance; but up to four years a child's sense of propriety, even of common decency, is altogether too unreliable for a respectable party.	Гостям Сирила было от четырех до шести лет, в большинстве своем, они были старше хозяина, что вызывало досаду, ибо умаляло его значение; но у ребенка до четырех лет представление о пристойном поведении и даже о простых правилах приличия слишком неустойчиво для благородного общества.
Round about the outskirts of the table were the elders, ladies the majority; they also in their best, for they had to meet each other.	В дальней части стола сидели родители, главным образом, дамы. Они тоже надели свои лучшие наряды, потому что им предстояло встретиться друг с другом.
Constance displayed a new dress, of crimson silk; after having mourned for her mother she had definitely abandoned the black which, by reason of her duties in the shop, she had constantly worn from the age of sixteen to within a few months of Cyril's birth; she never went into the shop now, except casually, on brief visits of inspection.	Констанция облачилась в новое платье из малинового шелка. Сняв траур по матери, она навсегда рассталась с черным цветом, который, из-за своих обязанностей в лавке, вынуждена была носить постоянно, начиная с шестнадцати лет, и перестала носить лишь за несколько месяцев до рождения Сирила; в лавку она теперь заходила редко и ненадолго, лишь с целью проверки.
She was still fat; the destroyer of her figure sat at the head of the table.	Она все еще была тучной, виновник же метаморфозы в ее фигуре сидел во главе стола.
Samuel kept close to her; he was the only male, until Mr. Critchlow astonishingly arrived; among the company Mr. Critchlow had a grand-niece.	Сэмюел держался поближе к ней, он оставался здесь единственным мужчиной до тех пор, пока, к их удивлению, не появился мистер Кричлоу -оказывается, среди гостей находилась его внучатая племянница.
Samuel, if not in his best, was certainly not in his everyday suit.	На Сэмюеле был если не самый лучший, то, во всяком случае, не будничный костюм.

With his large frilled shirt-front, and small black tie, and his little black beard and dark face over that, he looked very nervous and self-conscious.	На нем была рубашка, украшенная спереди рюшами и маленьким черным галстуком, а смуглое лицо, окаймленное темной бородкой, выражало беспокойство и смущение.
He had not the habit of entertaining. Nor had Constance; but her benevolence ever bubbling up to the calm surface of her personality made self-consciousness impossible for her.	Он не привык занимать гостей, да и Констанция тоже, но искренняя доброжелательность и сдержанность избавляли ее от застенчивости.
Miss Insull was also present, in shop-black, 'to help.'	"Для помощи" здесь присутствовала также мисс Инсал в своем черном рабочем платье.
Lastly there was Amy, now as the years passed slowly assuming the character of a faithful retainer, though she was only twenty- three.	И наконец, тут была Эми, с годами постепенно приобретавшая характер верного вассала, хотя ей исполнилось всего двадцать три.
An ugly, abrupt, downright girl, with convenient notions of pleasure! For she would rise early and retire late in order to contrive an hour to go out with Master Cyril; and to be allowed to put Master Cyril to bed was, really, her highest bliss.	Эта уродливая, нескладная честная девушка с соответствующими ее натуре представлениями об удовольствии вставала рано и ложилась поздно, чтобы ухитриться вырвать часок для прогулки с мастером Сирилом; верхом блаженства для нее было получить разрешение уложить мастера Сирила в кроватку.
All these elders were continually inserting arms into the fringe of fluffy children that surrounded the heaped table; removing dangerous spoons out of cups into saucers, replacing plates, passing cakes, spreading jam, whispering consolations, explanations, and sage counsel.	Все мамы непрерывно просовывали руки меж пышно одетых детей, сидящих рядком у загроможденного стола, чтобы переложить ложечки из чашек в блюдца, сменить тарелки, передать пирожное, положить варенье, шепнуть слова утешения, дать объяснение или мудрый совет.
Mr. Critchlow, snow-white now but unbent, remarked that there was 'a pretty cackle,' and he sniffed.	Мистер Кричлоу, теперь совершенно седой, но сохранивший стройность, заметил, что здесь "много кудахчут", и фыркнул.
Although the window was slightly open, the air was heavy with the natural human odour which young children transpire.	Хотя окно было приоткрыто, в комнате чувствовался естественный человеческий запах, обычно исходящий от маленьких детей.
More than one mother, pressing her nose into a lacy mass, to whisper, inhaled that pleasant perfume with a voluptuous thrill.	И почти каждая мать, прижавшись носом к облаченному в кружева тельцу, чтобы шепнуть ребенку какие-то слова, вдыхала этот приятный аромат с сладострастным волнением.
Cyril, while attending steadily to the demands of his body, was in a mood which approached the ideal.	Сирил, относясь весьма серьезно к удовлетворению своего аппетита, находился в расположении духа, близком к блаженству.
Proud and radiant, he combined urbanity with a certain fine condescension.	Гордый и сияющий, он совмещал в себе учтивость с некоторой долей снисходительности.
His bright eyes, and his manner of scraping up jam with a spoon, said:	Его блестящие глаза, его манера выскребывать до капли варенье ложечкой как бы говорили:
"I am the king of this party.	"На этом празднике я король.
This party is solely in my honour.	Этот прием устроен только в мою честь.
I know that.	Я знаю это.

We all know it.	Мы все знаем это.
Still, I will pretend that we are equals, you and I."	Но я буду делать вид, что мы равны - вы и я".
He talked about his picture-books to a young woman on his right named Jennie, aged four, pale, pretty, the belle in fact, and Mr. Critchlow's grand-niece.	Он беседовал о своих книжках с картинками с сидевшей справа от него юной дамой по имени Дженни, четырех лет от роду, бледной, хорошенькой, пожалуй, даже красавицей, и к тому же внучатой племянницей мистера Кричлоу.
The boy's attractiveness was indisputable; he could put on quite an aristocratic air.	Мальчик, вне сомнения, отличался привлекательностью и умел напускать на себя изысканно аристократический вид.
It was the most delicious sight to see them, Cyril and Jennie, so soft and delicate, so infantile on their piles of cushions and books, with their white socks and black shoes dangling far distant from the carpet; and yet so old, so self-contained!	Все вместе дети представляли собой очаровательное зрелище. Сирил и Дженни, такие ласковые и нежные, выглядели совсем младенцами на стопках подложенных подушек и книг, с болтающимися высоко над полом ножками в белых носочках и черных туфлях, и вместе с тем казались такими взрослыми и скрытными!
And they were merely an epitome of the whole table.	На самом деле они лишь олицетворяли собой суть всех сидевших за столом людей.
The whole table was bathed in the charm and mystery of young years, of helpless fragility, gentle forms, timid elegance, unshamed instincts, and waking souls.	Взрослые купались в лучах очарования и таинственности детства, его беспомощной хрупкости, нежных форм, робкого изящества, бесстыдных инстинктов и пробуждающихся душ.
Constance and Samuel were very satisfied; full of praise for other people's children, but with the reserve that of course Cyril was hors concours.	Констанция и Сэмюел были очень довольны, осыпали маленьких гостей похвалами, но про себя полагали, что Сирил, безусловно, hors concours.
They both really did believe, at that moment, that Cyril was, in some subtle way which they felt but could not define, superior to all other infants.	В тот момент они оба искренне считали, что Сирил в каком-то тончайшем смысле, который они ощущали, но не могли определить, стоит выше всех остальных детей.
Some one, some officious relative of a visitor, began to pass a certain cake which had brown walls, a roof of cocoa-nut icing, and a yellow body studded with crimson globules.	Одна из навязчивых родственниц маленького гостя принялась раздавать некий торт с коричневыми боками, верхом из шоколадной глазури и желтой сердцевиной с малиновой начинкой.
Not a conspicuously gorgeous cake, not a cake to which a catholic child would be likely to attach particular importance; a good, average cake!	Не то чтобы это был особенно великолепный торт, на какой ребенок из благородной семьи обратил бы сугубое внимание, а просто - обычный хороший торт!
Who could have guessed that it stood, in Cyril's esteem, as the cake of cakes?	Кто мог предположить, что по мнению Сирила это был всем тортам торт?
He had insisted on his father buying it at Cousin Daniel's, and perhaps Samuel ought to have divined that for Cyril that cake was the gleam that an ardent spirit would follow through the wilderness.	Он настоял, чтобы отец купил его в лавке кузена Дэниела, и, возможно, Сэмюелу следовало бы догадаться, что для Сирила этот торт явился тем лучом света, за которым пылкая душа последует через пустыню.
Samuel, however, was not a careful observer, and seriously lacked imagination.	Сэмюел, однако, не был наблюдателен, и ему не хватало воображения.

Constance knew only that Cyril had mentioned the cake once or twice.	Констанция же знала только, что Сирил один или два раза заговаривал об этом торте.
Now by the hazard of destiny that cake found much favour, helped into popularity as it was by the blundering officious relative who, not dreaming what volcano she was treading on, urged its merits with simpering enthusiasm.	А теперь, по воле судьбы, сей торт снискал всеобщее расположение, причем его популярности способствовала взбалмошная навязчивая родственница, которая, не подозревая, какое пламя она разжигает, превозносила его достоинства с глуповатой восторженной улыбкой.
One boy took two slices, a slice in each hand; he happened to be the visitor of whom the cake-distributor was a relative, and she protested; she expressed the shock she suffered.	Один мальчик взял два куска - по одному в каждую руку, но, поскольку он оказался родственником распределительницы торта, она запротестовала и заявила, что потрясена его поступком.
Whereupon both Constance and Samuel sprang forward and swore with angelic smiles that nothing could be more perfect than the propriety of that dear little fellow taking two slices of that cake.	В тот же миг Констанция и Сэмюел подскочили к ней и с ангельской улыбкой заверили ее, что милый малыш проявил безупречную воспитанность, взяв два куска торта.
It was this hullaballoo that drew Cyril's attention to the evanescence of the cake of cakes.	Эта суматоха привлекла внимание Сирила к исчезновению вышеупомянутого торта тортов.
His face at once changed from calm pride to a dreadful anxiety. His eyes bulged out. His tiny mouth grew and grew, like a mouth in a nightmare.	У него на лице спокойная гордость мгновенно сменилась ужасной тревогой... Он вытаращил глаза, а его крохотный ротик уродливо искривился и разбух, как у чудовища из ночного кошмара.
He was no longer human; he was a cake-eating tiger being balked of his prey.	Это был уже не человек, а тигр-тортоед, который упустил добычу.
Nobody noticed him.	Никто не обратил на него внимания.
The officious fool of a woman persuaded Jennie to take the last slice of the cake, which was quite a thin slice.	Навязчивая дура убедила Дженни взять последний, совсем тоненький, кусок торта.
Then every one simultaneously noticed Cyril, for he gave a yell.	И тут все одновременно повернулись к Сирилу, потому что он издал вопль.
It was not the cry of a despairing soul who sees his beautiful iridescent dream shattered at his feet; it was the cry of the strong, masterful spirit, furious.	Это не был крик отчаявшегося создания, которое видит, как у его ног разбивается вдребезги прекрасная, радужная мечта; это был крик сильной, властной, разъяренной души.
He turned upon Jennie, sobbing, and snatched at her cake.	Он, всхлипывая, бросился к Дженни и ухватился за ее кусок торта.
Unaccustomed to such behaviour from hosts, and being besides a haughty put-you-in-your-place beauty of the future, Jennie defended her cake.	Непривычная к такого рода поведению со стороны хозяина дома, и, кроме того, ощущая себя будущей красавицей типа "не тронь меня", Дженни стала на защиту своей порции.
After all, it was not she who had taken two slices at once.	В конце концов не она же взяла два куска.
Cyril hit her in the eye, and then crammed most of the slice of cake into his enormous mouth.	Сирил ударил ее в глаз, а потом стал судорожно запихивать торт в свой огромный рот.

He could not swallow it, nor even masticate it, for his throat was rigid and tight.	Он не смог ни проглотить его, ни даже разжевать, потому что горло сжалось и пересохло.
So the cake projected from his red lips, and big tears watered it.	Кусок торчал у него в зубах, орошаемый крупными слезами.
The most awful mess you can conceive!	Большей кутерьмы представить себе невозможно!
Jennie wept loudly, and one or two others joined her in sympathy, but the rest went on eating tranquilly, unmoved by the horror which transfixed their elders.	Дженни громко рыдала, один или двое детей присоединились к ней из сочувствия, а остальные продолжали спокойно есть, нисколько не тронутые ужасом, который объял их родителей.
A host to snatch food from a guest!	Слыхано ли, чтобы хозяин вырвал еду из рук гостя!
A host to strike a guest!	Чтобы хозяин ударил гостя!
A gentleman to strike a lady!	Чтобы джентльмен ударил даму!
Constance whipped up Cyril from his chair and flew with him to his own room (once Samuel's), where she smacked him on the arm and told him he was a very, very naughty boy and that she didn't know what his father would say.	Констанция сдернула Сирила со стула и со всех ног бросилась с ним в его комнату (некогда принадлежавшую Сэмюелу), где шлепнула его по руке и сказала, что он очень, очень скверный мальчик и что она не представляет себе, как будет с ним говорить отец.
She took the food out of his disgusting mouth--or as much of it as she could get at--and then she left him, on the bed.	Она вытащила из его отвратительного перепачканного рта остатки торта, вернее, то, что смогла достать, а потом ушла, оставив его на кровати.
Miss Jennie was still in tears when, blushing scarlet and trying to smile, Constance returned to the drawing- room.	Когда побагровевшая, пытающаяся улыбаться Констанция вернулась в гостиную, мисс Дженни все еще была в слезах.
Jennie would not be appeased.	Ее никак не могли успокоить.
Happily Jennie's mother (being about to present Jennie with a little brother--she hoped) was not present.	К счастью, ее матушка (собиравшаяся вскоре подарить Дженни, как она надеялась, братишку) отсутствовала.
Miss Insull had promised to see Jennie home, and it was decided that she should go.	Мисс Инсал пообещала проводить Дженни домой, и было принято решение, что ей следует уйти.
Mr. Critchlow, in high sardonic spirits, said that he would go too; the three departed together, heavily charged with Constance's love and apologies.	Мистер Кричлоу, весьма разгневанный, заявил, что он тоже уходит. Все трое удалились, сопровождаемые бесконечными изъявлениями любви и сожаления по поводу случившегося со стороны Констанции.
Then all pretended, and said loudly, that what had happened was naught, that such things were always happening at children's parties.	Все делали вид, что ничего особенного не произошло, и громко изрекали, что на детских праздниках всегда бывают подобные приключения.
And visitors' relatives asseverated that Cyril was a perfect darling and that really Mrs. Povey must not ...	А родственники маленьких гостей утверждали, что Сирил - прелестное дитя и миссис Пови не должна...
But the attempt to keep up appearance was a failure.	Но попытки притвориться, что приличия не нарушены, потерпели фиаско.

The Methuselah of visitors, a gaping girl of nearly eight years, walked across the room to where Constance was standing, and said in a loud, confidential, fatuous voice:	Изумленная девочка почти восьми лет, Мафусаил среди гостей, направилась через комнату к Констанции и громогласно произнесла доверительным и придурковатым тоном:
"Cyril HAS been a rude boy, hasn't he, Mrs. Povey?"	- Ведь правда, Сирил вел себя грубо, миссис Пови?
The clumsiness of children is sometimes tragic.	Бестактность детей принимает иногда трагические формы.
Later, there was a trickling stream of fluffy bundles down the crooked stairs and through the parlour and so out into King Street.	Несколько позже на Кинг-стрит по винтовой лестнице и через нижнюю гостиную вытек тонкий ручеек пышных маленьких фигурок.
And Constance received many compliments and sundry appeals that darling Cyril should be forgiven.	А Констанция выслушала множество комплиментов и просьб простить милого Сирила.
"I thought you said that boy was in his bedroom," said Samuel to Constance, coming into the parlour when the last guest had gone.	- Кажется, ты сказала, что мальчик у себя в комнате, - обратился Сэмюел к Констанции, вернувшись в нижнюю гостиную после проводов гостей.
Each avoided the other's eyes.	Они избегали смотреть друг на друга.
"Yes, isn't he?"	- Да, а что?
"No."	- Его там нет.
"The little jockey!" ("Jockey," an essay in the playful, towards making light of the jockey's sin!) "I expect he's been in search of Amy."	- Вот плутишка! ("Плутишка" - шутливая попытка не относиться серьезно к провинности плута!) Он, наверное, ищет Эми.
She went to the top of the kitchen stairs and called out: "Amy, is Master Cyril down there?"	- Она спустилась по лестнице, ведущей в кухню, и крикнула: - Эми, мастер Сирил внизу?
"Master Cyril?	- Мастер Сирил?
No, mum.	Нет, мэм.
But he was in the parlour a bit ago, after the first and second lot had gone.	Но он был в нижней гостиной, когда ушли сперва первые, а потом вторые гости.
I told him to go upstairs and be a good boy."	Я велела ему пойти наверх и хорошо вести себя.
Not for a few moments did the suspicion enter the minds of Samuel and Constance that Cyril might be missing, that the house might not contain Cyril. But having once entered, the suspicion became a certainty.	Сначала у Констанции и Сэмюела лишь мелькнуло подозрение, что Сирил мог исчезнуть, что его может не быть дома, но, мелькнув, подозрение превратилось в уверенность.
Amy, cross-examined, burst into sudden tears, admitting that the side-door might have been open when, having sped 'the second lot,' she criminally left Cyril alone in the parlour in order to descend for an instant to her kitchen.	Эми, подвергнутая перекрестному допросу, внезапно разразилась слезами и призналась, что боковая дверь, возможно, осталась открытой, когда, отправив "вторых гостей", она преступным образом бросила Сирила одного в нижней гостиной, отлучившись на минутку в кухню.
Dusk was gathering.	Сумерки сгущались.
Amy saw the defenceless innocent wandering about all night in the deserted streets of a great city.	Перед глазами Эми возникло видение: беззащитный невинный младенец бредет ночью по пустынным улицам большого города.

A similar vision with precise details of canals, tramcar-wheels, and cellar-flaps, disturbed Constance.	Подобное же видение, украшенное такими деталями, как каналы, колеса трамваев и дверцы люков, возникло и пред глазами Констанции.
Samuel said that anyhow he could not have got far, that some one was bound to remark and recognize him, and restore him.	Сэмюел сказал, что так или иначе он не мог уйти далеко, что кто-нибудь непременно заметил бы его, узнал и вернул домой.
"Yes, of course," thought sensible Constance. "But supposing--"	"Да, конечно, - подумала рассудительная Констанция, - но вдруг..."
They all three searched the entire house again.	Втроем они вновь обыскали весь дом.
Then, in the drawing-room (which was in a sad condition of anticlimax) Amy exclaimed:	Потом, в гостиной (которая находилась в состоянии полной разрухи), Эми воскликнула:
"Eh, master!	- Послушайте, хозяин!
There's town-crier crossing the Square.	Вон, через Площадь, идет городской глашатай.
Hadn't ye better have him cried?"	Может, попросите его, чтоб он объявил по городу?
"Run out and stop him," Constance commanded.	- Беги останови его, - приказала Констанция.
And Amy flew.	Эми помчалась со всех ног.
Samuel and the aged town-crier parleyed at the side door, the women in the background.	Сэмюел и пожилой глашатай вели переговоры у боковой двери, женщины стояли в стороне.
"I canna' cry him without my bell," drawled the crier, stroking his shabby uniform.	- Объявлять без моего колокола не могу, -протяжно говорил глашатай, поглаживая свой поношенный мундир.
"My bell's at wum (home).	- А колокол-то дома.
I mun go and fetch my bell.	Нужно сходить взять его.
Yo' write it down on a bit o' paper for me so as I can read it, and I'll foot off for my bell.	Вы вот напишите на бумажке, чего сказать, а я сбегаю за колоколом.
Folk wouldna' listen to me if I hadna' gotten my bell."	Люди-то не станут меня слушать без колокола.
Thus was Cyril cried.	Таким образом, по всему городу было объявлено о пропаже Сирила.
"Amy," said Constance, when she and the girl were alone, "there's no use in you standing blubbering there.	- Эми, - сказала Констанция, когда они остались вдвоем, - нечего стоять тут и реветь.
Get to work and clear up that drawing-room, do!	Займись делом и прибери-ка гостиную, да поскорее!
The child is sure to be found soon.	Малыша, без сомнения, скоро найдут.
Your master's gone out, too."	Хозяин тоже пошел на поиски.
Brave words!	Смело сказано!
Constance aided in the drawing-room and kitchen.	Констанция помогала убирать в гостиной и кухне.
Theirs was the woman's lot in a great crisis.	Такова женская доля в периоды кризисов.
Plates have always to be washed.	Что бы ни случилось, а посуду надо мыть.

Very shortly afterwards, Samuel Povey came into the kitchen by the underground passage which led past the two cellars to the yard and to Brougham Street.	Вскоре из подземного хода, который тянулся через два подвала и выходил во двор и на Брогем-стрит, в кухню вошел Сэмюел Пови.
He was carrying in his arms an obscene black mass.	В руках он нес отвратительный, измазанный черной грязью предмет.
This mass was Cyril, once white.	Этим предметом был некогда белоснежный Сирил.
Constance screamed.	Констанция пронзительно вскрикнула.
She was at liberty to give way to her feelings, because Amy happened to be upstairs.	Она могла дать волю своим чувствам, потому что Эми ушла наверх.
"Stand away!" cried Mr. Povey.	- Не подходи! - воскликнул мистер Пови.
"He isn't fit to touch."	- К нему противно дотронуться.
And Mr. Povey made as if to pass directly onward, ignoring the mother.	И мистер Пови собрался было пройти мимо матери.
"Wherever did you find him?"	- Где ты нашел его?
"I found him in the far cellar," said Mr. Povey, compelled to stop, after all.	- Я нашел его в дальнем погребе, - ответил мистер Пови, все-таки вынужденный остановиться.
"He was down there with me yesterday, and it just occurred to me that he might have gone there again."	- Вчера он был там со мной, и мне пришло в голову, что именно туда он мог убежать.
"What!	- Как!
All in the dark?"	В полной темноте?
"He'd lighted a candle, if you please!	- Представь себе, он зажег свечу!
I'd left a candle-stick and a box of matches handy because I hadn't finished that shelving."	Я оставил сверху свечу и коробку спичек, потому что не успел расставить все по полкам.
"Well!" Constance murmured.	- Ну и ну! - пробормотала Констанция.
"I can't think how ever he dared go there all alone!"	- Не могу понять, как он набрался смелости пойти туда один-одинешенек.
"Can't you?" said Mr. Povey, cynically.	- Не можешь? - насмешливо произнес мистер Пови.
"I can.	- А я могу.
He simply did it to frighten us."	Он поступил так, просто чтобы напугать нас.
"Oh, Cyril!" Constance admonished the child.	- О, Сирил! - укоризненно обратилась к ребенку Констанция.
"Cyril!"	- Сирил!
The child showed no emotion.	Мальчик не шелохнулся.
His face was an enigma. It might have hidden sullenness or mere callous indifference, or a perfect unconsciousness of sin.	Выражение лица у него было загадочным: в нем таились то ли угрюмость, то ли бессердечие, то ли полное непонимание своей вины.
"Give him to me," said Constance.	- Дай его мне, - сказала Констанция.
"I'll look after him this evening," said Samuel, grimly.	- Сегодня я сам займусь им, - сурово ответил Сэмюел.

"But you can't wash him," said Constance, her relief yielding to apprehension.	- Но ты же не можешь выкупать его, - сказала Констанция, и чувство облегчения сменилось у нее страхом.
"Why not?" demanded Mr. Povey. And he moved off.	- Почему не могу? - спросил мистер Пови и двинулся вперед.
"But Sam--"	- Но, Сэм...
"I'll look after him, I tell you!" Mr. Povey repeated, threateningly.	- Я же сказал тебе, что сам займусь им, -угрожающим тоном повторил Сэм.
"But what are you going to do?" Constance asked with fear.	- Но что ты собираешься делать? - со страхом спросила Констанция.
"Well," said Mr. Povey, "has this sort of thing got to be dealt with, or hasn't it?"	- Скажи, - ответил мистер Пови, - нужно проявить свое отношение к поступку такого рода или нет?
He departed upstairs.	- И он пошел наверх.
Constance overtook him at the door of Cyril's bedroom.	Констанция догнала его у двери детской.
Mr. Povey did not wait for her to speak.	Мистер Пови не дал ей и слова промолвить.
His eyes were blazing.	Глаза его гневно сверкали.
"See here!" he admonished her cruelly.	- Хватит! - грубо предостерег он ее.
"You get away downstairs, mother!"	- Иди-ка вниз, матушка!
And he disappeared into the bedroom with his vile and helpless victim.	И он скрылся в детской со своей грешной и беспомощной жертвой.
A moment later he popped his head out of the door.	Через секунду он высунул голову из двери.
Constance was disobeying him.	Констанция не подчинилась ему.
He stepped into the passage and shut the door so that Cyril should not hear.	Он вышел в коридор и захлопнул дверь, чтобы Сирил их не слышал.
"Now please do as I tell you," he hissed at his wife.	- Теперь уж, пожалуйста, делай, как я велю, -прошипел он.
"Don't let's have a scene, please."	- Не будем скандалить.
She descended, slowly, weeping.	Она, плача, медленно спустилась вниз.
And Mr. Povey retired again to the place of execution.	А мистер Пови вернулся к месту расправы.
Amy nearly fell on the top of Constance with a final tray of things from the drawing-room.	Эми чуть не свалилась на голову Констанции, когда несла из гостиной последний поднос с посудой.
And Constance had to tell the girl that Cyril was found.	И Констанции пришлось сообщить девушке, что Сирила нашли.
Somehow she could not resist the instinct to tell her also that the master had the affair in hand.	Не удалось ей и скрыть от Эми, что хозяин взял это дело в свои руки.
Amy then wept.	Эми заплакала.
After about an hour Mr. Povey at last reappeared.	Примерно через час появился наконец мистер Пови.

Constance was trying to count silver teaspoons in the parlour.	Констанция между тем пыталась сосчитать серебряные ложки в нижней гостиной.
"He's in bed now," said Mr. Povey, with a magnificent attempt to be nonchalant.	- Он в постели, - произнес мистер Пови, стараясь изобразить величественное безразличие.
"You mustn't go near him."	- Тебе идти к нему не следует.
"But have you washed him?" Constance whimpered.	- Но ты выкупал его? - со слезами в голосе спросила Констанция.
"I've washed him," replied the astonishing Mr. Povey.	- Да, я выкупал его, - ответил удивительный мистер Пови.
"What have you done to him?"	- Что ты сделал с ним?
"I've punished him, of course," said Mr. Povey, like a god who is above human weaknesses.	- Наказал его, конечно, - изрек мистер Пови, как Бог, который выше человеческих слабостей.
"What did you expect me to do?	- А ты что ожидала?
Someone had to do it."	Кто-то ведь должен был это сделать.
Constance wiped her eyes with the edge of the white apron which she was wearing over her new silk dress.	Констанция отерла слезы краем белого передника, надетого поверх нового шелкового платья.
She surrendered; she accepted the situation; she made the best of it.	Она сдалась, она смирилась с происшедшим, она мужественно перенесла его.
And all the evening was spent in dismally and horribly pretending that their hearts were beating as one.	И весь вечер они с печалью и ужасом в душе делали вид, что сердца их бьются согласно.
Mr. Povey's elaborate, cheery kindliness was extremely painful.	Старательная, оживленная доброта мистера Пови причиняла ей мучительную боль.
They went to bed, and in their bedroom Constance, as she stood close to Samuel, suddenly dropped the pretence, and with eyes and voice of anguish said:	Они направились в спальную, и там, стоя рядом с Сэмюелом, Констанция внезапно отбросила притворство и с мукой в глазах и в голосе сказала:
"You must let me look at him."	- Ты должен разрешить мне взглянуть на него.
They faced each other.	Они посмотрели друг другу в лицо.
For a brief instant Cyril did not exist for Constance.	На мгновение Сирил перестал существовать для Констанции.
Samuel alone obsessed her, and yet Samuel seemed a strange, unknown man.	Ее душой завладел один только Сэмюел, но он казался чужим, не знакомым ей человеком.
It was in Constance's life one of those crises when the human soul seems to be on the very brink of mysterious and disconcerting cognitions, and then, the wave recedes as inexplicably as it surged up.	В жизни Констанции это был один из тех переломных моментов, когда человеческая душа как бы находится на грани дотоле окутанных тайной и губительных открытий, после чего эта волна откатывается так же необъяснимо, как она нахлынула.
"Why, of course!" said Mr. Povey, turning away lightly, as though to imply that she was making tragedies out of nothing.	- Ну конечно! - согласился мистер Пови, отвернувшись с беспечным видом, подчеркивающим, что она делает из пустяка трагедию.
She gave an involuntary gesture of almost childish relief.	Она невольно по-детски вздохнула с облегчением.

Cyril slept calmly.	Сирил крепко спал.
It was a triumph for Mr. Povey.	Мистер Пови одержал победу.
Constance could not sleep.	Констанции не спалось.
As she lay darkly awake by her husband, her secret being seemed to be a-quiver with emotion.	Когда она лежала без сна рядом с мужем, в тайных глубинах ее души, казалось, кипели чувства, непонятые ей самой.
Not exactly sorrow; not exactly joy; an emotion more elemental than these!	Их нельзя было определить, как печаль или как радость, ибо они носили более стихийный характер!
A sensation of the intensity of her life in that hour; troubling, anxious, yet not sad!	Они были вызваны ощущением сиюминутной напряженности ее жизни, ощущением тревожным, волнующим, но не грустным!
She said that Samuel was quite right, quite right.	Она говорила себе, что Сэмюел прав, совершенно прав.
And then she said that the poor little thing wasn't yet five years old, and that it was monstrous.	А потом утверждала, что бедному малышу нет еще и пяти и что все это чудовищно.
The two had to be reconciled. And they never could be reconciled.	Их нужно помирить, но помирить их невозможно.
Always she would be between them, to reconcile them, and to be crushed by their impact. Always she would have to bear the burden of both of them.	Ей предстоит всегда метаться между ними, чтобы мирить их и терпеть в этом неудачу.
There could be no ease for her, no surcease from a tremendous preoccupation and responsibility.	Нет для нее отдохновения, нет спасения от непосильных забот и ответственности.
She could not change Samuel; besides, he was right!	Она не может переделать Сэмюела, и кроме того, ведь он прав!
And though Cyril was not yet five, she felt that she could not change Cyril either.	Она чувствовала, что Сирила, хоть ему нет еще и пяти, она тоже переделать не сможет.
He was just as unchangeable as a growing plant.	Его нельзя изменить, как нельзя изменить растущий цветок.
The thought of her mother and Sophia did not present itself to her; she felt, however, somewhat as Mrs. Baines had felt on historic occasions; but, being more softly kind, younger, and less chafed by destiny, she was conscious of no bitterness, conscious rather of a solemn blessedness.	Мысль о матери и Софье не приходила ей в голову, однако она испытывала чувство, сходное с тем, какое испытывала миссис Бейнс в моменты исторических свершений, но поскольку она была добрее, моложе и менее измучена судьбой, ее одолевала не горечь, а, скорее, печальное блаженство.
CHAPTER IV	Глава IV.
CRIME	Преступление
I	I
"Now, Master Cyril," Amy protested, "will you leave that fire alone?	- Ну-ка, мастер Сирил, - сердито сказала Эми, -оставьте камин в покое.
It's not you that can mend my fires."	Подбрасывать уголь в огонь - не ваше дело.

A boy of nine, great and heavy for his years, with a full face and very short hair, bent over the smoking grate.	Девятилетний мальчик, крупный и плотный для своих лет, круглолицый и очень коротко остриженный, склонился над каминной решеткой, из которой пробивался дым.
It was about five minutes to eight on a chilly morning after Easter.	Дело происходило после Пасхи, прохладным утром, примерно без пяти восемь.
Amy, hastily clad in blue, with a rough brown apron, was setting the breakfast table.	Эми, в наспех надетом синем платье и коричневом фартуке из грубой ткани, накрывала стол к завтраку.
The boy turned his head, still bending.	Мальчик, не разгибаясь, повернул к ней голову.
"Shut up, Ame," he replied, smiling.	- Умолкни, Эм, - ответил он с улыбкой.
Life being short, he usually called her Ame when they were alone together. "Or I'll catch you one in the eye with the poker."	Исходя из того, что жизнь коротка, он обычно, когда они оставались наедине, называл ее Эм, - а то заеду тебе в глаз кочергой.
"You ought to be ashamed of yourself," said Amy.	- Как тебе не стыдно! - сказала Эми.
"And you know your mother told you to wash your feet this morning, and you haven't done.	- Ты отлично знаешь, что матушка велела тебе вымыть сегодня утром ноги, а ты не послушался.
Fine clothes is all very well, but--"	Конечно, наряды - вещь хорошая, но...
"Who says I haven't washed my feet?" asked Cyril, guiltily.	- Кто это говорит, что я не вымыл ноги? - с виноватым видом произнес Сирил.
Amy's mention of fine clothes referred to the fact that he was that morning wearing his Sunday suit for the first time on a week- day.	Эми упомянула "наряды" потому, что в то утро он впервые надел праздничный костюм не в воскресенье.
"I say you haven't," said Amy.	- Я говорю, - ответила Эми.
She was more than three times his age still, but they had been treating each other as intellectual equals for years.	Она была более чем втрое старше него, но они уже не первый год обращались друг с другом, как равные по разуму.
"And how do you know?" asked Cyril, tired of the fire.	- А ты откуда знаешь? - спросил Сирил, которому надоела возня с огнем.
"I know," said Amy.	- А вот и знаю, - ответила Эми.
"Well, you just don't, then!" said Cyril.	- Ничего ты не знаешь! - заявил Сирил.
"And what about YOUR feet?	- А как дела с твоими ногами?
I should be sorry to see your feet, Ame."	Мне бы не хотелось видеть твои ноги, Эм.
Amy was excusably annoyed.	У Эми были основания рассердиться.
She tossed her head.	Она гордо вскинула голову.
"My feet are as clean as yours any day," she said.	- Во всяком случае, у меня ноги не грязнее ваших,- сказала она.
"And I shall tell your mother."	- И я все расскажу вашей маме.

But he would not leave her feet alone, and there ensued one of those endless monotonous altercations on a single theme which occur so often between intellectual equals when one is a young son of the house and the other an established servant who adores him.	Но он не оставил ее ноги в покое, и последовала обычная бесконечная, надоедливая перебранка по одному и тому же поводу, какие так часто завязываются между равными по разуму, из коих один - малолетний сын хозяев, а второй -прижившаяся в доме служанка, обожающая его.
Refined minds would have found the talk disgusting, but the sentiment of disgust seemed to be unknown to either of the wranglers.	Люди утонченного интеллекта сочли бы такой разговор отвратительным, но чувство отвращения, по-видимому, не было ведомо этим спорщикам.
At last, when Amy by superior tactics had cornered him, Cyril said suddenly:	Наконец, когда Эми загнала Сирила в угол своей более совершенной тактикой, он внезапно крикнул:
"Oh, go to hell!"	- Да иди ты к черту!
Amy banged down the spoon for the bacon gravy.	Эми громко стукнула по столу ложкой для соуса.
"Now I shall tell your mother.	- Теперь-то я все скажу вашей матушке.
Mark my words, this time I SHALL tell your mother."	Запомни, на этот раз я непременно скажу маме.
Cyril felt that in truth he had gone rather far.	Сирил почувствовал, что в самом деле зашел слишком далеко.
He was perfectly sure that Amy would not tell his mother.	Он был совершенно уверен, что Эми ничего матери не скажет.
And yet, supposing that by some freak of her nature she did!	Но все же вдруг она по какой-то прихоти возьмет да расскажет!
The consequences would be unutterable; the consequences would more than extinguish his private glory in the use of such a dashing word.	Последствия даже предсказать невозможно, они сведут на нет его тайную гордость, вызванную употреблением столь смелого выражения.
So he laughed, a rather silly, giggling laugh, to reassure himself.	И он, чтобы успокоить себя, довольно глупо хихикнул.
"You daren't," he said.	- Не посмеешь, - сказал он.
"Daren't I?" she said grimly.	- Это я-то не посмею? - сурово отозвалась она.
"You'll see.	- Вот увидишь.
I don't know where you learn!	Не знаю, где ты только этому учишься.
It fair beats me.	Для меня это просто гром среди ясного неба.
But it isn't Amy Bates as is going to be sworn at.	Но Эми Бейтс не из тех, на кого можно ругаться.
As soon as ever your mother comes into this room!"	Все скажу, как только ваша матушка придет сюда!
The door at the foot of the stairs creaked and Constance came into the room.	Дверь внизу скрипнула, и в комнату вошла Констанция.
She was wearing a dress of majenta merino, and a gold chain descended from her neck over her rich bosom.	На ней было платье из ярко-красного мериноса и золотая цепочка, спускавшаяся с шеи на пышную грудь.
She had scarcely aged in five years.	За пять лет она почти не постарела.

It would have been surprising if she had altered much, for the years had passed over her head at an incredible rate.	Да было бы удивительно, если бы она изменилась, потому что годы промчались для нее с невероятной быстротой.
To her it appeared only a few months since Cyril's first and last party.	Ей казалось, что с того первого и последнего приема, устроенного для Сирила, прошло всего несколько месяцев.
"Are you all ready, my pet?	- Ты готов, детка?
Let me look at you."	Дай-ка я взгляну на тебя.
Constance greeted the boy with her usual bright, soft energy.	- Констанция обратилась к мальчику с присущей ей радостной и ласковой живостью.
Cyril glanced at Amy, who averted her head, putting spoons into three saucers.	Сирил посмотрел на Эми, которая отвернулась и раскладывала ложечки по трем блюдцам.
"Yes, mother," he replied in a new voice.	- Да, мамочка, - ответил он совершенно иным тоном.
"Did you do what I told you?"	- Ты сделал то, что я велела?
"Yes, mother," he said simply. "That's right."	- Да, мама, - простодушно сказал он.
Amy made a faint noise with her lips, and departed.	Эми что-то прошептала и удалилась.
He was saved once more.	Он был спасен еще раз.
He said to himself that never again would he permit his soul to be disturbed by any threat of old Ame's.	Он поклялся себе, что никогда больше не станет тревожиться из-за угроз этой бестолковой Эм.
Constance's hand descended into her pocket and drew out a hard paper packet, which she clapped on to her son's head.	Констанция вытащила из кармана картонную коробочку и слегка ударила ею сына по голове.
"Oh, mother!" He pretended that she had hurt him, and then he opened the packet.	- Ой, мама! - вскрикнул он, притворяясь, что ему больно, а потом открыл коробку.
It contained Congleton butterscotch, reputed a harmless sweetmeat.	В ней лежали конглтонские ириски, пользовавшиеся репутацией безвредных сластей.
"Good!" he cried, "good!	- Как хорошо! - воскликнул он.
Oh!	- Как хорошо!
Thanks, mother."	О, спасибо, мамочка!
"Now don't begin eating them at once."	- Только не начинай сразу их есть.
"Just one, mother."	- Одну штучку, мамочка.
"No!	- Нет!
And how often have I told you to keep your feet off that fender.	И сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не ставил ноги на каминную решетку.
See how it's bent.	Смотри, как она погнулась.
And it's nobody but you."	Это все твоя работа.
"Sorry."	- Извините.
"It's no use being sorry if you persist in doing it."	- Нечего извиняться, раз ты продолжаешь это делать.

"Oh, mother, I had such a funny dream!"	- Ой, мам, мне приснился такой смешной сон.
They chatted until Amy came up the stairs with tea and bacon.	Так они болтали, пока Эми не принесла чай и бекон.
The fire had developed from black to clear red.	Огонь в камине разгорелся, превратившись из темного в ярко-красный.
"Run and tell father that breakfast is ready."	- Беги к папе и скажи, что завтрак подан.
After a little delay a spectacled man of fifty, short and stoutish, with grey hair and a small beard half grey and half black, entered from the shop.	Несколько задержавшись, в комнату вошел из лавки мужчина в очках лет пятидесяти, у него были седые волосы и небольшая бородка с проседью.
Samuel had certainly very much aged, especially in his gestures, which, however, were still quick.	Сэмюел, несомненно, очень состарился, особенно изменились, хотя все еще оставались быстрыми, его движения.
He sat down at once--his wife and son were already seated--and served the bacon with the rapid assurance of one who needs not to inquire about tastes and appetites.	Он сразу сел - его жена и сын уже сидели за столом - и стремительно взял кусок бекона с самоуверенностью человека, которому незачем интересоваться вкусами и аппетитом ближних своих.
Not a word was said, except a brief grace by Samuel. But there was no restraint.	Кроме короткой молитвы, прочитанной Сэмюелом, не было произнесено ни слова, но и напряжения за столом не ощущалось.
Samuel had a mild, benignant air.	У Сэмюела был спокойный, благожелательный вид.
Constance's eyes were a fountain of cheerfulness.	Глаза Констанции излучали радость.
The boy sat between them and ate steadily.	Мальчик сидел между ними и невозмутимо ел.
Mysterious creature, this child, mysteriously growing and growing in the house!	Таинственное создание этот мальчик, таинственно растет, причем растет у них в доме!
To his mother he was a delicious joy at all times save when he disobeyed his father.	Для матери он был всегда источником сладостного счастья, кроме тех случаев, когда не повиновался отцу.
But now for quite a considerable period there had been no serious collision.	Но между ними не было столкновений уже довольно давно.
The boy seemed to be acquiring virtue as well as sense.	В мальчике, видимо, развивались добрые чувства, а также здравомыслие.
And really he was charming.	Он действительно был очарователен.
So big, truly enormous (every one remarked on it), and yet graceful, lithe, with a smile that could ravish.	Такой крупный, просто огромный (это отмечали все) и при этом изящный, гибкий, с обаятельной улыбкой.
And he was distinguished in his bearing.	Отличался он также своей осанкой.
Without depreciating Samuel in her faithful heart, Constance saw plainly the singular differences between Samuel and the boy.	Не умаляя в своем преданном сердце достоинств Сэмюела, Констанция отчетливо видела, как велики различия между ним и сыном.

Save that he was dark, and that his father's 'dangerous look' came into those childish eyes occasionally, Cyril had now scarcely any obvious resemblance to his father.	Общими у них были только темные волосы и "грозный взгляд" отца, иногда вспыхивающий в детских глазах, в остальном же явного сходства между ними теперь почти не было.
He was a Baines.	Он был из рода Бейнсов.
This naturally deepened Constance's family pride.	Это обстоятельство, естественно, усиливало в Констанции чувство семейной гордости.
Yes, he was mysterious to Constance, though probably not more so than any other boy to any other parent.	Да, Констанции он представлялся таинственным, но, вероятно, не более таинственным, чем любой другой мальчик - своей матери.
He was equally mysterious to Samuel, but otherwise Mr. Povey had learned to regard him in the light of a parcel which he was always attempting to wrap up in a piece of paper imperceptibly too small.	Он представлялся столь же таинственным и Сэмюелу, но по-другому. Мистер Пови научился видеть в нем некий предмет, который он непрестанно пытался завернуть в лист бумаги чуть-чуть меньшего размера, чем нужно.
When he successfully covered the parcel at one corner it burst out at another, and this went on for ever, and he could never get the string on.	Когда ему удавалось завернуть предмет с одной стороны, он выскакивал с другой, так продолжалось без конца, и ему никак не удавалось обвязать сверток веревкой.
Nevertheless, Mr. Povey had unabated confidence in his skill as a parcel-wrapper.	Однако мистер Пови твердо верил в свой талант упаковщика.
The boy was strangely subtle at times, but then at times he was astoundingly ingenuous, and then his dodges would not deceive the dullest.	Иногда мальчик бывал необычайно нежным, но в иных случаях он проявлял удивительную изобретательность, и тогда в его проделках не всякий бы разобрался.
Mr. Povey knew himself more than a match for his son.	Мистер Пови знал, что пока он сильнее и искуснее сына.
He was proud of him because he regarded him as not an ordinary boy; he took it as a matter of course that his boy should not be an ordinary boy.	Он гордился им, потому что считал его необыкновенным ребенком; ему казалось совершенно естественным, что его сын заурядным мальчиком быть не может.
He never, or very rarely, praised Cyril.	Сына он хвалил чрезвычайно редко, почти никогда.
Cyril thought of his father as a man who, in response to any request, always began by answering with a thoughtful, serious	Сирил воспринимал своего отца как человека, который в ответ на любую просьбу начинает с глубоко продуманных и серьезных слов:
'No, I'm afraid not.'	"Нет, полагаю, что нет".
"So you haven't lost your appetite!" his mother commented.	- Ты даже не потерял аппетита! - заметила мать.
Cyril grinned.	Сирил ухмыльнулся.
"Did you expect me to, mother?"	- А вы, мамочка, ожидали, что потеряю?
"Let me see," said Samuel, as if vaguely recalling an unimportant fact.	- Позвольте, - произнес Сэмюел с таким видом, будто смутно вспомнил что-то маловажное.
"It's to-day you begin to go to school, isn't it?"	- Ведь это сегодня ты впервые идешь в школу, не так ли?

"I wish father wouldn't be such a chump!" Cyril reflected.	"Хорошо бы папа не был таким тупицей!" -подумал Сирил.
And, considering that this commencement of school (real school, not a girls' school, as once) had been the chief topic in the house for days, weeks; considering that it now occupied and filled all hearts, Cyril's reflection was excusable.	Сирил имел право на подобные мысли, если учесть, что начало занятий в школе (в настоящей, а не в школе для девочек, куда он ходил раньше) составляло главную тему разговоров в доме уже в течение многих дней и что сейчас это событие до краев переполняло их души.
"Now, there's one thing you must always remember, my boy," said Mr. Povey. "Promptness.	- Так вот, есть один закон, который ты, сынок, должен всегда помнить, - проговорил мистер Пови, - точность.
Never be late either in going to school or in coming home.	Никогда не опаздывай ни в школу, ни домой.
And in order that you may have no excuse"--Mr. Povey pressed on the word 'excuse' as though condemning Cyril in advance--"here's something for you!"	Дабы тебе не нужно было оправдываться, - мистер Пови подчеркнул слово "оправдываться", как бы заранее осуждая Сирила, - дарю тебе кое-что!
He said the last words quickly, with a sort of modest shame.	- Последние слова он произнес торопливо и несколько смущенно.
It was a silver watch and chain.	Это были серебряные часы с цепочкой.
Cyril was staggered. So also was Constance, for Mr. Povey could keep his own counsel.	Сирил был ошеломлен, Констанция тоже, ибо мистер Пови умел хранить тайны.
At long intervals he would prove, thus, that he was a mighty soul, capable of sublime deeds.	Время от времени он таким образом доказывал, что обладает сильным духом, способным к великим деяниям.
The watch was the unique flowering of Mr. Povey's profound but harsh affection.	Часы знаменовали собой вспышку глубокой, но строгой любви, таившейся в душе мистера Пови.
It lay on the table like a miracle.	Они лежали на столе, подобные дивному чуду.
This day was a great day, a supremely exciting day in Cyril's history, and not less so in the history of his parents.	Это был великий день, в высшей степени волнующий день в жизни Сирила и не в меньшей мере - его родителей.
The watch killed its owner's appetite dead.	Часы полностью лишили своего владельца аппетита.
Routine was ignored that morning.	В то утро заведенный в доме порядок был нарушен.
Father did not go back into the shop.	Отец не вернулся в лавку.
At length the moment came when father put on his hat and overcoat to take Cyril, and Cyril's watch and satchel, to the Endowed School, which had quarters in the Wedgwood Institution close by.	Наконец настал момент, когда отец надел пальто и шляпу, чтобы доставить Сирила, его часы и ранец в существующую на благотворительность школу, которая была расположена неподалеку от их дома в здании представительства фирмы Веджвуд.
A solemn departure, and Cyril could not pretend by his demeanour that it was not!	Торжественное отбытие, что подтверждалось и всем видом и поведением Сирила!
Constance desired to kiss him, but refrained.	Констанции хотелось поцеловать его, но она воздержалась.

He would not have liked it.	Ему бы это не понравилось.
She watched them from the window.	Она следила за ними из окна.
Cyril was nearly as tall as his father; that is to say, not nearly as tall, but creeping up his father's shoulder.	Сирил ростом почти догнал отца, то есть был уже немного выше его плеча.
She felt that the eyes of the town must be on the pair.	Она чувствовала, что на эту пару смотрит сейчас весь город.
She was very happy, and nervous.	Она была очень счастлива и взволнована.
At dinner-time a triumph seemed probable, and at tea-time, when Cyril came home under a mortar-board hat and with a satchel full of new books and a head full of new ideas, the triumph was actually and definitely achieved.	Ощущение торжества появилось еще во время обеда, а к чаю, когда Сирил вернулся домой в академической квадратной шапочке, с ранцем, полным новых учебников, и головой, полной новых идей, триумф достиг высшей точки.
He had been put into the third form, and he announced that he should soon be at the top of it.	Мальчика определили в третий класс, и он заявил, что скоро станет первым учеником.
He was enchanted with the life of school; he liked the other boys, and it appeared that the other boys liked him.	Он был в восторге от школьной жизни - ему понравились соученики, а он, по-видимому, понравился им.
The fact was that, with a new silver watch and a packet of sweets, he had begun his new career in the most advantageous circumstances.	Не было сомнения, что он со своими новыми серебряными часами и коробкой ирисок вступил на новую стезю при самых благоприятных обстоятельствах.
Moreover, he possessed qualities which ensure success at school.	Кроме того, он обладал качествами, которые обеспечивают успех в школе.
He was big, and easy, with a captivating smile and a marked aptitude to learn those things which boys insist on teaching to their new comrades.	Он был крупным физически и уживчивым, с обаятельной улыбкой и явными способностями усваивать то, чему мальчишки хотят научить новичков.
He had muscle, a brave demeanour, and no conceit.	Он был сильным, смелым и не тщеславным.
During tea the parlour began, to accustom itself to a new vocabulary, containing such words as 'fellows,' 'kept in,'m' lines,' 'rot,' 'recess,' 'jolly.'	В нижней гостиной стали привыкать к новому словарю, состоящему из таких выражений, как "ребята", "оставили без обеда", "зубрежка", "чушь", "здорово".
To some of these words the parents, especially Mr. Povey, had an instinct to object, but they could not object, somehow they did not seem to get an opportunity to object; they were carried away on the torrent, and after all, their excitement and pleasure in the exceeding romantic novelty of existence were just as intense and nearly as ingenuous as their son's.	У родителей, особенно у мистера Пови, возникло желание возразить против употребления некоторых слов, но они не могли возражать, как-то не появлялось для этого возможности, их уносил стремительный поток, и следует признать, что их возбуждение и радость, вызванные чрезвычайной романтической новизной существования, были не менее сильными и почти столь же искренними, как и у их сына.
He demonstrated that unless he was allowed to stay up later than aforetime he would not be able to do his home-work, and hence would not keep that place in the school to which his talents entitled him.	Сирил убеждал их, что, если ему не разрешат ложиться спать попозже, у него не хватит времени на приготовление домашних уроков, и тогда он не сможет занять в школе то место, на какое ему дают право его способности.

Mr. Povey suggested, but only with half a heart, that he should get up earlier in the morning.	Мистер Пови предложил, правда с неохотой, чтобы он вставал утром пораньше.
The proposal fell flat.	Предложение не имело успеха.
Everybody knew and admitted that nothing save the scorpions of absolute necessity, or a tremendous occasion such as that particular morning's, would drive Cyril from his bed until the smell of bacon rose to him from the kitchen.	Все знали и были убеждены, что только требования чрезвычайной необходимости или невероятные обстоятельства, как, например, в то утро, могут вытащить Сирила из постели раньше, чем до него донесется аромат бекона.
The parlour table was consecrated to his lessons.	Для приготовления уроков был предназначен стол в нижней гостиной.
It became generally known that	Все в доме знали, что
' Cyril was doing his lessons.'	"Сирил сейчас делает уроки".
His father scanned the new text-books while Cyril condescendingly explained to him that all others were superseded and worthless.	Отец внимательно просмотрел новые учебники, а Сирил покровительственным тоном объяснил ему, что все другие отвергнуты и никуда не годятся.
His father contrived to maintain an air of preserving his mental equilibrium, but not his mother; she gave it up, she who till that day had under his father's direction taught him nearly all that he knew, and Cyril passed above her into regions of knowledge where she made no pretence of being able to follow him.	Отец сумел, во всяком случае внешне, сохранить душевное равновесие, но матери это не удалось: она, которая научила его, под руководством отца, почти всему, что он знал, теперь сдалась, и Сирил, минуя ее, перелетел в такие сферы знания, где, как стало понятно, у нее не остается надежды сопровождать его.
When the lessons were done, and Cyril had wiped his fingers on bits of blotting-paper, and his father had expressed qualified approval and had gone into the shop, Cyril said to his mother, with that delicious hesitation which overtook him sometimes:	Когда уроки были сделаны и Сирил обтер пальцы кусочками промокательной бумаги, а отец авторитетно одобрил сделанное и ушел в лавку, Сирил с очаровательной нерешительностью, какая иногда находила на него, обратился к матери.
"Mother."	- Мама.
"Well, my pet."	- Что, детка?
"I want you to do something for me."	- Мне бы хотелось, чтобы вы кое-что сделали для меня.
"Well, what is it?"	- Что же именно?
"No, you must promise."	- Нет, вы пообещайте мне.
"I'll do it if I can."	- Сделаю, если смогу.
"But you CAN.	- Но вы можете.
It isn't doing. It's NOT doing."	Дело не в том, что делать, а в том, чего не делать.
"Come, Cyril, out with it."	- Ну говори же, Сирил!
"I don't want you to come in and look at me after I'm asleep any more."	- Я не хочу, чтобы вы приходили посмотреть на меня, когда я сплю.
"But, you silly boy, what difference can it make to you if you're asleep?"	- Глупыш, какая тебе разница, когда ты уже спишь?
"I don't want you to.	- Я не хочу.
It's like as if I was a baby.	Получается, что я еще маленький.

You'll have to stop doing it some day, and so you may as well stop now."	Вам ведь все равно придется со временем прекратить это, так пусть это случится теперь.
It was thus that he meant to turn his back on his youth.	Он надеялся таким образом расстаться с детством.
She smiled.	Она улыбнулась.
She was incomprehensibly happy. She continued to smile.	Непостижимо, но она ощутила прилив радости и продолжала улыбаться.
"Now you'll promise, won't you, mother?"	- Так вы обещаете мне, мама?
She rapped him on the head with her thimble, lovingly.	Она ласково, слегка ударила его по голове наперстком.
He took the gesture for consent.	Он воспринял этот жест как знак согласия.
"You are a baby," she murmured.	- Ты совсем дитя, - тихо проговорила она.
"Now I shall trust you," he said, ignoring this.	- Теперь я поверю вам, - сказал он, не обращая внимания на ее слова.
"Say 'honour bright.'"	- Скажите "честное слово".
"Honour bright."	- Честное слово.
With what a long caress her eyes followed him, as he went up to bed on his great sturdy legs!	С какой безграничной нежностью смотрела она на него, когда он поднимался к себе в спальную на своих длинных, крепких ногах!
She was thankful that school had not contaminated her adorable innocent.	Она была счастлива, что школа не оказала пагубного влияния на ее обожаемого непорочного младенца.
If she could have been Ame for twenty-four hours, she perhaps would not have hesitated to put butter into his mouth lest it should melt.	Если бы она могла на сутки превратиться в Эми, она, возможно, не была бы в этом столь уверена.
Mr. Povey and Constance talked late and low that night.	В ту ночь мистер Пови и Констанция допоздна вели тихую беседу.
They could neither of them sleep; they had little desire to sleep.	Спать они не могли, да им и не хотелось.
Constance's face said to her husband:	На лице Констанции муж читал:
"I've always stuck up for that boy, in spite of your severities, and you see how right I was!"	"Я всегда заступалась за мальчика, несмотря на твои строгости, и ты видишь, что я была права".
And Mr. Povey's face said:	А на лице у мистера Пови было написано:
"You see now the brilliant success of my system.	"Ты теперь видишь, какой блестящий успех принесла моя система.
You see how my educational theories have justified themselves.	Ты видишь, что мои теории воспитания оправдались.
Never been to a school before, except that wretched little dame's school, and he goes practically straight to the top of the third form--at nine years of age!"	Никогда раньше он не посещал школу, если не считать этой злополучной школы для девочек, а теперь движется прямо к вершине третьего класса, и это в свои девять лет!"
They discussed his future.	Они обсуждали его будущее.

There could be no sign of lunacy in discussing his future up to a certain point, but each felt that to discuss the ultimate career of a child nine years old would not be the act of a sensible parent; only foolish parents would be so fond.	Они понимали, что обсуждать его ближайшее будущее вполне разумно, но строить планы отдаленного будущего для ребенка девяти лет от роду рассудительным родителям не подобает.
Yet each was dying to discuss his ultimate career.	Однако они оба умирали от желания обсудить именно его далекое будущее.
Constance yielded first to the temptation, as became her.	Первой, как и положено, поддались искушению Констанция.
Mr. Povey scoffed, and then, to humour Constance, yielded also.	Мистер Пови высмеял ее, но потом, чтобы сделать ей приятное, тоже сдался.
The matter was soon fairly on the carpet.	И вопрос подвергся надлежащему обсуждению.
Constance was relieved to find that Mr. Povey had no thought whatever of putting Cyril in the shop.	Констанция почувствовала облегчение, обнаружив, что мистер Пови вовсе не собирается готовить Сирила к работе в лавке.
No; Mr. Povey did not desire to chop wood with a razor.	Нет, мистер Пови не желает размениваться на мелочи.
Their son must and would ascend.	Их сын должен и может подняться к высотам благополучия.
Doctor!	Врач!
Solicitor!	Стряпчий!
Barrister!	Адвокат!
Not barrister--barrister was fantastic.	Нет, адвокат - это недостижимо.
When they had argued for about half an hour Mr. Povey intimated suddenly that the conversation was unworthy of their practical commonsense, and went to sleep.	Они спорили почти полчаса, и наконец мистер Пови внезапно заявил, что этот разговор не соответствует их житейскому здравому смыслу, и погрузился в сон.
II	II
Nobody really thought that this almost ideal condition of things would persist: an enterprise commenced in such glory must surely traverse periods of difficulty and even of temporary disaster.	Никто, правда, не надеялся, что подобное, почти идеальное положение вещей сохранится навсегда, оно, несмотря на столь блестящее начало, непременно будет нарушаться трудностями и даже временно переносить крушения.
But no!	Но нет!
Cyril seemed to be made specially for school.	Сирил как будто был создан для школы.
Before Mr. Povey and Constance had quite accustomed themselves to being the parents of 'a great lad,' before Cyril had broken the glass of his miraculous watch more than once, the summer term had come to a end and there arrived the excitations of the prize-giving, as it was called; for at that epoch the smaller schools had not found the effrontery to dub the breaking-up ceremony a 'speech-day.'	Не успели мистер Пови и Констанция привыкнуть к тому, что они родители "взрослого парня", не успел Сирил несколько раз разбить стекло своих чудесных часов, как завершился летний триместр и наступили волнения в связи с присуждением наград, как тогда называли эту церемонию, потому что в те времена небольшие школы еще не набрались наглости прозвать процедуру окончания занятий "актовым днем".

This prize-giving furnished a particular joy to Mr. and Mrs. Povey.	Присуждение наград принесло особую радость мистеру и миссис Пови.
Although the prizes were notoriously few in number--partly to add to their significance, and partly to diminish their cost (the foundation was poor)--Cyril won a prize, a box of geometrical instruments of precision; also he reached the top of his form, and was marked for promotion to the formidable Fourth.	Хотя, как стало известно, наград было мало, частично, чтобы поднять их ценность, частично, чтобы уменьшить расходы (фонд пожертвований был невелик), Сирил удостоился награды в виде готовальни; кроме того, он оказался в числе лучших учеников класса и был переведен в труднейший четвертый класс.
Samuel and Constance were bidden to the large hall of the Wedgwood Institution of a summer afternoon, and they saw the whole Board of Governors raised on a rostrum, and in the middle, in front of what he referred to, in his aristocratic London accent, as 'a beggarly array of rewards,' the aged and celebrated Sir Thomas Wilbraham Wilbraham, ex-M.P., last respectable member of his ancient line.	В этот летний день Сэмюела и Констанцию пригласили в большую залу представительства Веджвуда, и они увидели всех членов Совета попечителей, поднявшихся на помост, а среди них, в центре - престарелого и знаменитого сэра Томаса Уилбрэема Уилбрэема, бывшего члена парламента, последнего почтенного представителя древнего рода, который со своим аристократическим лондонским произношением назвал предметы, стоявшие перед ним, "жалким набором наград".
And Sir Thomas gave the box of instruments to Cyril, and shook hands with him. And everybody was very well dressed.	Сэр Томас вручил Сирилу готовальню и пожал ему руку.
Samuel, who had never attended anything but a National School, recalled the simple rigours of his own boyhood, and swelled. For certainly, of all the parents present, he was among the richest.	Сэмюел, учившийся лишь в народной школе, вспомнил повседневные невзгоды своего детства и преисполнился гордости - ведь, без сомнения, из всех присутствовавших там родителей он принадлежал к самым богатым.
When, in the informal promiscuities which followed the prize distribution, Cyril joined his father and mother, sheepishly, they duly did their best to make light of his achievements, and failed.	Когда в неразберихе, наступившей после раздачи наград, Сирил робко подошел к родителям, они, в соответствии со своими принципами, постарались не выказывать восторга по поводу его успехов, но из этого ничего не вышло.
The walls of the hall were covered with specimens of the pupils' skill, and the headmaster was observed to direct the attention of the mighty to a map done by Cyril.	Стены залы были увешаны образцами творчества юных талантов, и все заметили, что директор школы обратил внимание сильных мира сего на географическую карту, нарисованную Сирилом.
Of course it was a map of Ireland, Ireland being the map chosen by every map-drawing schoolboy who is free to choose.	Конечно, это была карта Ирландии, ибо все школьники, занимающиеся рисованием карт и располагающие свободой выбора, выбирают карту Ирландии.
For a third-form boy it was considered a masterpiece. In the shading of mountains Cyril was already a prodigy.	Карту Сирила признали шедевром для третьеклассника, а в искусстве штриховки гор он сотворил чудеса.
Never, it was said, had the Macgillycuddy Reeks been indicated by a member of that school with a more amazing subtle refinement than by the young Povey.	Было вслух заявлено, что никогда ранее ни один из учеников школы не изображал горную гряду Макгилликади Рикс со столь удивительной изысканностью, как юный Пови.

From a proper pride in themselves, from a proper fear lest they should be secretly accused of ostentation by other parents, Samuel and Constance did not go near that map.	Из естественного чувства гордости, из естественной боязни, чтобы остальные родители в душе не обвинили их в кичливости, они не подошли к карте.
For the rest, they had lived with it for weeks, and Samuel (who, after all, was determined not to be dirt under his son's feet) had scratched a blot from it with a completeness that defied inquisitive examination.	Вообще же они много недель думали только об этих событиях, и Сэмюел (который окончательно решил, что сын должен уважать его) соскреб с карты пятнышко с такой тщательностью, что самый пытливый взгляд не обнаружил бы даже следа от него.
The fame of this map, added to the box of compasses and Cyril's own desire, pointed to an artistic career.	Успех карты в совокупности с готовальней и силой воли Сирила предрекали ему будущность художника.
Cyril had always drawn and daubed, and the drawing-master of the Endowed School, who was also headmaster of the Art School, had suggested that the youth should attend the Art School one night a week.	Сирил всегда любил рисовать карандашом и малевать красками, и учитель рисования у него в школе, бывший одновременно директором Художественной школы, предложил, чтобы мальчик посещал и эту школу один раз в неделю вечером.
Samuel, however, would not listen to the idea; Cyril was too young.	Однако Сэмюел и слышать об этом не желал. Сирил слишком мал, считал он.
It is true that Cyril was too young, but Samuel's real objection was to Cyril's going out alone in the evening.	Сирил действительно был слишком мал, но на самом деле Сэмюел просто не хотел, чтобы Сирил по вечерам выходил один из дому.
On that he was adamant.	Переубедить его было невозможно.
The Governors had recently made the discovery that a sports department was necessary to a good school, and had rented a field for cricket, football, and rounders up at Bleakridge, an innovation which demonstrated that the town was moving with the rapid times.	Совет попечителей недавно сделал открытие, что хорошей школе необходимо спортивное отделение, и арендовал в Бликридже поле для игры в крикет, футбол и бейсбол, это новшество свидетельствовало, что город не отстает от быстротекущего времени.
In June this field was open after school hours till eight p.m. as well as on Saturdays.	В июне поле было открыто для игр после школьных уроков до восьми часов, а также по субботам.
The Squire learnt that Cyril had a talent for cricket, and Cyril wished to practise in the evenings, and was quite ready to bind himself with Bible oaths to rise at no matter what hour in the morning for the purpose of home lessons.	Хозяин поля обнаружил, что у Сирила есть способности к крикету, поэтому Сирил пожелал упражняться в этой игре по вечерам и был готов поклясться на Библии, что будет вставать чуть свет, чтобы успеть сделать домашние уроки.
He scarcely expected his father to say 'Yes' as his father never did say 'Yes,' but he was obliged to ask.	Он не надеялся, что отец согласится на это, потому что он никогда ни на что не соглашался, но был вынужден просить у него разрешения.
Samuel nonplussed him by replying that on fine evenings, when he could spare time from the shop, he would go up to Bleakridge with his son.	Сэмюел поставил его в затруднительное положение, ответив, что в хорошую погоду по вечерам, когда он сможет покинуть лавку, они будут ездить в Бликридж вместе.
Cyril did not like this in the least.	Сирила это ни в какой мере не устраивало.
Still, it might be tried.	Все же можно было попробовать.

One evening they went, actually, in the new steam-car which had superseded the old horse-cars, and which travelled all the way to Longshaw, a place that Cyril had only heard of.	Как-то вечером они и вправду поехали, причем в вагончике с паровым двигателем, заменившем конку, который шел до самого Лонгшо, об этом городе Сирил только слышал.
Samuel talked of the games played in the Five Towns in his day, of the Titanic sport of prison-bars, when the team of one 'bank' went forth to the challenge of another 'bank,' preceded by a drum-and-fife band, and when, in the heat of the chase, a man might jump into the canal to escape his pursuer; Samuel had never played at cricket.	Сэмюел рассказывал ему об играх, которыми Пять Городов увлекались в дни его молодости, об игре титанов в "салки и классики", когда одна команда под звуки барабанов и дудок преследует представителя другой, причем в разгаре погони убегающий игрок имеет право прыгнуть в канавку - "домик" и спастись там от погони. В крикет Сэмюел никогда не играл.
Samuel, with a very young grandson of Fan (deceased), sat in dignity on the grass and watched his cricketer for an hour and a half (while Constance kept an eye on the shop and superintended its closing).	Сэмюел с совсем юным внуком Фэн (ныне покойной) гордо восседал на траве и в течение полутора часов (в это время Констанция занималась лавкой и следила за процедурой ее закрывания) наблюдал за своим игроком в крикет.
Samuel then conducted Cyril home again.	Затем Сэмюел отвез сына домой.
Two days later the father of his own accord offered to repeat the experience. Cyril refused.	Через два дня отец, по собственному почину, предложил повторить поездку, но Сирил отказался.
Disagreeable insinuations that he was a baby in arms had been made at school in the meantime.	Все эти дни в школе раздавались насмешливые намеки, что он-де грудной младенец.
Nevertheless, in other directions Cyril sometimes surprisingly conquered.	Однако, как ни странно, в других вопросах Сирил иногда одерживал победы.
For instance, he came home one day with the information that a dog that was not a bull-terrier was not worth calling a dog.	Например, однажды он пришел домой с сообщением, что настоящей собакой можно считать только бультерьера, все остальные породы звания собаки недостойны.
Fan's grandson had been carried off in earliest prime by a chicken-bone that had pierced his vitals, and Cyril did indeed persuade his father to buy a bull-terrier.	Внук Фэн скончался в расцвете юных сил, проглотив куриную косточку, пронзившую его внутренности, и Сирилу удалось настоять, чтобы отец купил бультерьера.
The animal was a superlative of forbidding ugliness, but father and son vied with each other in stern critical praise of his surpassing beauty, and Constance, from good nature, joined in the pretence.	Животное оказалось воплощением отталкивающего уродства, но отец и сын состязались в непреклонных и решительных восхвалениях его непревзойденной красоты, а Констанция по доброте душевной присоединилась к этому измышлению.
He was called Lion, and the shop, after one or two untoward episodes, was absolutely closed to him.	Его нарекли именем Лев, а двери лавки после одного-двух досадных происшествий закрылись перед ним навсегда.
But the most striking of Cyril's successes had to do with the question of the annual holiday.	Но самая поразительная победа Сирила была связана с проблемой, где провести осенние каникулы.
He spoke of the sea soon after becoming a schoolboy.	Он принялся говорить о море, как только стал школьником.

It appeared that his complete ignorance of the sea prejudicially affected him at school.	Выяснилось, что его полное незнакомство с морем вредно отражается на его положении в школе.
Further, he had always loved the sea; he had drawn hundreds of three-masted ships with studding-sails set, and knew the difference between a brig and a brigantine.	Кроме того, он давно уже полюбил море, он нарисовал сотни трехмачтовых кораблей с поднятыми лиселями и знает разницу между бригом и бригантиной.
When he first said:	Когда он впервые сказал:
"I say, mother, why can't we go to Llandudno instead of Buxton this year?" his mother thought he was out of his senses.	"Послушайте, мама, почему бы нам в этом году не поехать вместо Бакстона в Лландадно?" - мать решила, что он сошел с ума.
For the idea of going to any place other than Buxton was inconceivable!	Одна лишь мысль о том, чтобы не поехать в Бакстон, казалась непостижимой!
Had they not always been to Buxton?	Разве не испокон веку они ездили в Бакстон?
What would their landlady say?	Что скажет хозяйка дома, который они арендуют?
How could they ever look her in the face again?	Как они смогут посмотреть ей в глаза после такого?
Besides ... well ...!	Потом... вообще!..
They went to Llandudno, rather scared, and hardly knowing how the change had come about.	Изрядно испуганные и не понимая, как произошел этот переворот, они поехали в Лландадно.
But they went.	Все-таки поехали.
And it was the force of Cyril's will, Cyril the theoretic cypher, that took them.	И принудила их поступить так сила воли Сирила, Сирила, который ничего не смыслил в теоретических построениях.
III	III
The removal of the Endowed School to more commodious premises in the shape of Shawport Hall, an ancient mansion with fifty rooms and five acres of land round about it, was not a change that quite pleased Samuel or Constance.	Переезд школы Сирила в более просторное здание, а именно - в Шопорт-Холл, старинный дом, окруженный пятью акрами земли, не очень-то обрадовал Сэмюела и Констанцию.
They admitted the hygienic advantages, but Shawport Hall was three-quarters of a mile distant from St. Luke's Square--in the hollow that separates Bursley from its suburb of Hillport; whereas the Wedgwood Institution was scarcely a minute away.	Они понимали преимущества Шопорт-Холла с точки зрения гигиены, но он находился на расстоянии трех четвертей мили от Площади св. Луки, в лощине, отделяющей Берсли от его пригорода Хиллпорта, а до представительства Веджвуда от их дома была всего одна минута ходьбы.
It was as if Cyril, when he set off to Shawport Hall of a morning, passed out of their sphere of influence.	У них появилось ощущение, что, уходя утром в Шопорт-Холл, Сирил ускользает из сферы их влияния.
He was leagues off, doing they knew not what.	Он удалялся от них на огромное расстояние, и они не ведали, что он там делает.

Further, his dinner-hour was cut short by the extra time needed for the journey to and fro, and he arrived late for tea; it may be said that he often arrived very late for tea; the whole machinery of the meal was disturbed.	Кроме того, из-за необходимости тратить больше времени на дорогу туда и обратно сокращался обеденный час, да и к чаю он приходил поздно, можно сказать, часто приходил даже очень поздно; таким образом, нарушался весь режим питания.
These matters seemed to Samuel and Constance to be of tremendous import, seemed to threaten the very foundations of existence.	Сэмюел и Констанция придавали подобным материям громадное значение, и им казалось, что опасности подвергаются самые основы существования.
Then they grew accustomed to the new order, and wondered sometimes, when they passed the Wedgwood Institution and the insalubrious Cock Yard--once sole playground of the boys--that the school could ever have 'managed' in the narrow quarters once allotted to it.	Но со временем они привыкли к новому порядку, и, проходя иногда мимо представительства фирмы Веджвуд и Птичьего двора с его нездоровым воздухом, некогда бывшего единственным местом, где играли мальчики, они удивлялись, как это школе раньше удавалось разместиться в столь узком пространстве.
Cyril, though constantly successful at school, a rising man, an infallible bringer-home of excellent reports, and a regular taker of prizes, became gradually less satisfactory in the house.	Сирил, хотя и продолжал по-прежнему преуспевать в занятиях, приобретать все больший вес в школе, неукоснительно приносить отличные отзывы и награды, дома вел себя все хуже.
He was 'kept in' occasionally, and although his father pretended to hold that to be kept in was to slur the honour of a spotless family, Cyril continued to be kept in; a hardened sinner, lost to shame.	Время от времени его оставляли без обеда, и хотя отец делал вид, что, по его мнению, такое наказание порочит честь их незапятнанной семьи, Сирила, этого неисправимого грешника, потерявшего стыд, продолжали оставлять без обеда.
But this was not the worst.	Но это было еще не самое худшее.
The worst undoubtedly was that Cyril was 'getting rough.'	Худшим, без сомнения, было то, что Сирил превращался в грубияна.
No definite accusation could be laid against him; the offence was general, vague, everlasting; it was in all he did and said, in every gesture and movement.	Ему нельзя было предъявить какого-нибудь четкого обвинения. Нарушение правил приличия носило всеобъемлющий, расплывчатый, постоянный характер, оно проявлялось во всем, что он делал и говорил, в каждом жесте и движении.
He shouted, whistled, sang, stamped, stumbled, lunged.	Он ерничал, свистел, пел, топал ногами, натыкался на мебель, толкался.
He omitted such empty rites as saying 'Yes' or 'Please,' and wiping his nose.	Он исключил из употребления такие общепринятые слова, как "да" и "пожалуйста", и перестал пользоваться носовым платком.
He replied gruffly and nonchalantly to polite questions, or he didn't reply until the questions were repeated, and even then with a 'lost' air that was not genuine.	Он отвечал резко или небрежно на вежливый вопрос или не отвечал вовсе, пока вопрос не повторят, а если благоволил ответить, то делал это с отсутствующим видом, который отнюдь не был искренним.

His shoelaces were a sad sight, and his finger-nails no sight at all for a decent woman; his hair was as rough as his conduct; hardly at the pistol's point could he be forced to put oil on it.	Шнурки на его башмаках являли собой жалкое зрелище, его ногти испугали бы благопристойную даму; волосы у него имели столь же неприличный вид, сколь его поведение, но он даже под дулом пистолета едва ли согласился бы смазать их бриллиантином.
In brief, he was no longer the nice boy that he used to be.	Короче говоря, он перестал быть тем милым мальчиком, каким был раньше.
He had unmistakably deteriorated.	Он несомненно испортился.
Grievous!	Печально!
But what can you expect when YOUR boy is obliged, month after month and year after year, to associate with other boys?	Но чего можно ждать, когда ваш мальчик вынужден месяц за месяцем и год за годом находиться в обществе других мальчиков?
After all, he was a GOOD boy, said Constance, often to herself and now and then to Samuel.	Но, в конце концов, он же хороший мальчик, часто говорила Констанция себе и изредка Сэмюелу.
For Constance, his charm was eternally renewed.	Для Констанции обаяние сына вечно обновлялось.
His smile, his frequent ingenuousness, his funny self-conscious gesture when he wanted to 'get round' her--these characteristics remained; and his pure heart remained; she could read that in his eyes.	Его улыбка, частые проявления простодушия, его забавные, смущенные повадки, когда ему хотелось перехитрить ее - все это сохранилось, как сохранилось и его доброе сердце, она видела это в его глазах.
Samuel was inimical to his tastes for sports and his triumphs therein.	Сэмюел относился с неприязнью к его увлечению спортом и успехам в нем.
But Constance had pride in all that.	А Констанция гордилась ими.
She liked to feel him and to gaze at him, and to smell that faint, uncleanly odour of sweat that hung in his clothes.	Она любила прикасаться к нему, подолгу глядеть на него, вдыхать слабый запах пота, исходивший от его одежды.
In this condition he reached the advanced age of thirteen.	Таков он был, когда достиг серьезного возраста -тринадцати лет.
And his parents, who despite their notion of themselves as wide-awake parents were a simple pair, never suspected that his heart, conceived to be still pure, had become a crawling, horrible mass of corruption.	А его отец и мать, считавшие себя бдительными родителями, были на самом деле наивными людьми; они не подозревали, что его душа, которая в их представлении оставалась чистой, превратилась в расползающуюся, отвратительную, гниющую массу.
One day the head-master called at the shop.	Однажды в лавку зашел директор школы.
Now, to see a head- master walking about the town during school-hours is a startling spectacle, and is apt to give you the same uncanny sensation as when, alone in a room, you think you see something move which ought not to move.	А ведь появление директора, который прошел через весь город в часы школьных занятий, -событие не менее пугающее, чем встреча с привидениями.
Mr. Povey was startled. Mr. Povey had a thumping within his breast as he rubbed his hands and drew the head-master to the private corner where his desk was.	У мистера Пови бешено колотилось сердце, когда он, потирая руки, вел директора к своему уголку, где стояла его конторка.
"What can I do for you to-day?" he almost said to the head-master. But he did not say it.	Он чуть не сказал директору: "Чем могу быть полезен?", но спохватился.

The boot was emphatically not on that leg.	Дело было явно не в этом.
The head- master talked to Mr. Povey, in tones carefully low, for about a quarter of an hour, and then he closed the interview.	Директор очень тихо говорил с мистером Пови около четверти часа, затем разговор закончился.
Mr. Povey escorted him across the shop, and the head-master said with ordinary loudness:	Мистер Пови проводил его к выходу, а директор сказал обычным голосом:
"Of course it's nothing. But my experience is that it's just as well to be on the safe side, and I thought I'd tell you.	"Ничего особенного в этом, конечно, нет, но мой опыт подсказывает, что осторожность никогда не мешает, и я решил поговорить с вами.
Forewarned is forearmed.	Предупрежден - значит вооружен.
I have other parents to see."	Мне нужно повидать еще некоторых родителей".
They shook hands at the door.	У двери они обменялись рукопожатием.
Then Mr. Povey stepped out on to the pavement and, in front of the whole Square, detained an unwilling head-master for quite another minute.	Мистер Пови шагнул на тротуар и на глазах у всей Площади задержал не расположенного к этому директора еще на минуту.
His face was deeply flushed as he returned into the shop.	Когда он вернулся в лавку, лицо у него пылало.
The assistants bent closer over their work.	Мастерицы еще ниже согнулись над своей работой.
He did not instantly rush into the parlour and communicate with Constance.	Он не бросился сразу в нижнюю гостиную, чтобы рассказать обо всем Констанции.
He had dropped into a way of conducting many operations by his own unaided brain.	У него давно уже вошло в привычку совершать многие действия по собственному разумению, без посторонней помощи.
His confidence in his skill had increased with years.	С годами его уверенность в своих возможностях окрепла.
Further, at the back of his mind, there had established itself a vision of Mr. Povey as the seat of government and of Constance and Cyril as a sort of permanent opposition.	Кроме того, внутренним взором он видел себя руководителем правящей партии, а Констанцию и Сирила - постоянными членами оппозиции.
He would not have admitted that he saw such a vision, for he was utterly loyal to his wife; but it was there.	Он никому бы не открыл своих видений, ибо был глубоко предан своей жене, но такие образы не оставляли его.
This unconfessed vision was one of several causes which had contributed to intensify his inherent tendency towards Machiavellianism and secretiveness.	Эти никому не ведомые фантазии явились одной из нескольких причин, которые способствовали усилению его врожденной склонности к макиавеллизму и скрытности.
He said nothing to Constance, nothing to Cyril; but, happening to encounter Amy in the showroom, he was inspired to interrogate her sharply.	Он ничего не сказал ни Констанции, ни Сирилу, но, встретив Эми в мастерской, ощутил потребность тщательно допросить ее.
The result was that they descended to the cellar together, Amy weeping.	В результате допроса он и рыдающая Эми спустились в подвал.
Amy was commanded to hold her tongue.	Эми получила приказание держать язык за зубами.

And as she went in mortal fear of Mr. Povey she did hold her tongue.	Поскольку она смертельно боялась мистера Пови, его приказ был исполнен.
Nothing occurred for several days.	В течение нескольких дней не произошло ничего из ряда вон выходящего.
And then one morning--it was Constance's birthday: children are nearly always horribly unlucky in their choice of days for sin--Mr. Povey, having executed mysterious movements in the shop after Cyril's departure to school, jammed his hat on his head and ran forth in pursuit of Cyril, whom he intercepted with two other boys, at the corner of Oldcastle Street and Acre Passage.	Но как-то утром (это был день рождения Констанции; детям всегда ужасно не везет с выбором дней для грехопадения) мистер Пови, совершив несколько таинственных передвижений по лавке после ухода Сирила в школу, нахлобучил шляпу и побежал вслед за Сирилом. Он догнал его с еще двумя мальчиками на углу Олдкасл-стрит и Эйкр-Пэсидж.
Cyril stood as if turned into salt.	Сирил остолбенел.
"Come back home!" said Mr. Povey, grimly; and for the sake of the other boys: "Please."	- Вернись домой! - сурово произнес мистер Пови и из-за присутствия посторонних добавил: -Пожалуйста.
"But I shall be late for school, father," Cyril weakly urged.	- Но я опоздаю в школу, папа, - попытался слабо воспротивиться Сирил.
"Never mind."	- Не имеет значения.
They passed through the shop together, causing a terrific concealed emotion, and then they did violence to Constance by appearing in the parlour.	Они вместе прошли через лавку, вызвав скрытое, но сильнейшее возбуждение у присутствующих, а потом своим появлением в нижней гостиной потрясли Констанцию.
Constance was engaged in cutting straws and ribbons to make a straw-frame for a water-colour drawing of a moss-rose which her pure-hearted son had given her as a birthday present.	Констанция была занята нарезанием соломки и ленточек, чтобы сделать соломенную рамку для акварели, изображающей мускусную розу, которую ей преподнес ко дню рождения ее добросердечный сын.
"Why--what--?" she exclaimed. She said no more at the moment because she was sure, from the faces of her men, that the time was big with fearful events.	- Как... Что?.. - воскликнула она, но умолкла, ибо, увидев лица мужчин, поняла, что предстоят ужасающие события.
"Take your satchel off," Mr. Povey ordered coldly. "And your mortar-board," he added with a peculiar intonation, as if glad thus to prove that Cyril was one of those rude boys who have to be told to take their hats off in a room.	- Сними ранец, - холодно приказал мистер Пови, -и свою академическую шапочку, - добавил он с особой интонацией, словно довольный тем, что может таким образом подтвердить принадлежность Сирила к числу тех невоспитанных мальчишек, которым нужно напоминать, чтобы они, входя в дом, снимали головной убор.
"Whatever's amiss?" Constance murmured under her breath, as Cyril obeyed the command.	- Что случилось? - шепотом произнесла Констанция, когда Сирил исполнил приказание отца.
"Whatever's amiss?"	- Что случилось?
Mr. Povey made no immediate answer.	Мистер Пови не торопился с ответом.
He was in charge of these proceedings, and was very anxious to conduct them with dignity and with complete effectiveness.	Он командовал происходящим судебным разбирательством и стремился руководить им с достоинством и завершить его полной победой.

Little fat man over fifty, with a wizened face, grey-haired and grey-bearded, he was as nervous as a youth.	Этот коротенький, толстый человечек, которому было уже за пятьдесят, с увядшим лицом, седыми волосами и седой бородой, волновался, как юноша.
His heart beat furiously.	Сердце выскакивало у него из груди.
And Constance, the portly matron who would never see forty again, was just as nervous as a girl.	А Констанция, дородная матрона, которой было уже за сорок, волновалась, как девушка.
Cyril had gone very white.	У Сирила кровь отхлынула от лица.
All three felt physically sick.	Все трое ощущали физическую дурноту.
"What money have you got in your pockets?" Mr. Povey demanded, as a commencement.	- Сколько денег у тебя в кармане? - задал первый вопрос мистер Пови.
Cyril, who had had no opportunity to prepare his case, offered no reply.	Сирил, у которого не было возможности подготовиться, хранил молчание.
"You heard what I said," Mr. Povey thundered.	- Ты слышал, что я спросил? - обрушился на него мистер Пови.
"I've got three-halfpence," Cyril murmured glumly, looking down at the floor.	- Три монетки по полпенса, - угрюмо пробормотал Сирил, уставившись в пол.
His lower lip seemed to hang precariously away from his gums.	Нижняя губа у него отвисла, и казалось, вот-вот оторвется от десны.
"Where did you get that from?"	- Где ты их взял?
"It's part of what mother gave me," said the boy.	- Это часть того, что мне дала мама.
"I did give him a threepenny bit last week," Constance put in guiltily.	- Я в самом деле дала ему на прошлой неделе монету в три пенса, - виноватым тоном подтвердила Констанция.
"It was a long time since he had had any money."	- У него к тому времени давно не было денег.
"If you gave it him, that's enough," said Mr. Povey, quickly, and to the boy:	- Достаточно того, что это ты дала ему, - быстро проговорил мистер Пови и обратился к мальчику.
"That's all you've got?"	- Это все, что у тебя есть?
"Yes, father," said the boy.	- Да, отец.
"You're sure?"	- Ты уверен?
"Yes, father."	- Да, отец.
Cyril was playing a hazardous game for the highest stakes, and under grave disadvantages; and he acted for the best.	Сирил вел крупную игру, рискуя всем и находясь в чрезвычайно невыгодном положении, которое стремился улучшить.
He guarded his own interests as well as he could.	Он охранял свои интересы, как умел.
Mr. Povey found himself obliged to take a serious risk.	Мистер Пови счел необходимым пойти на серьезный риск.
"Empty your pockets, then."	- Тогда выложи все из карманов.
Cyril, perceiving that he had lost that particular game, emptied his pockets.	Сирил, понимая, что на этот раз он проиграл, опорожнил карманы.
"Cyril," said Constance, "how often have I told you to change your handkerchiefs oftener!	- Сирил, - сказала Констанция, - я без конца повторяю, чтобы ты чаще менял носовые платки!

Just look at this!"	Посмотри-ка на этот!
Astonishing creature!	Удивительное создание!
She was in the seventh hell of sick apprehension, and yet she said that!	Она переживала муки ада из-за дурных предчувствий и при этом говорила о таких пустяках!
After the handkerchief emerged the common schoolboy stock of articles useful and magic, and then, last, a silver florin!	За носовым платком последовали обычные для школьника запасы полезных и волшебных предметов, а затем, в последнюю очередь, серебряный флорин!
Mr. Povey felt relief.	Мистер Пови почувствовал облегчение.
"Oh, Cyril!" whimpered Constance.	- О, Сирил! - всхлипнула Констанция.
"Give it your mother," said Mr. Povey.	- Отдай его матери, - сказал мистер Пови.
The boy stepped forward awkwardly, and Constance, weeping, took the coin.	Мальчик неуклюже шагнул вперед, и Констанция, рыдая, взяла монету.
"Please look at it, mother," said Mr. Povey. "And tell me if there's a cross marked on it."	- Посмотри, пожалуйста, на нее, мать, - сказал мистер Пови, - и скажи, нацарапан ли на ней крестик.
Constance's tears blurred the coin. She had to wipe her eyes.	Слезы застилали Констанции глаза, и ей пришлось их вытереть.
"Yes," she whispered faintly.	- Да, - еле слышно пролепетала она.
"There's something on it."	- Что-то на ней есть.
"I thought so," said Mr. Povey.	- Так я и думал, - заметил мистер Пови.
"Where did you steal it from?" he demanded.	- Откуда ты ее стащил? - спросил он.
"Out of the till," answered Cyril.	- Из кассы, - ответил Сирил.
"Have you ever stolen anything out of the till before?"	- А до этого ты воровал деньги из кассы?
"Yes."	- Да
"Yes, what."	- Что это за "да"?
"Yes, father."	- Да, отец.
"Take your hands out of your pockets and stand up straight, if you can.	- Вынь руки из карманов и стань прямо, если можешь.
How often?"	Как часто ты это делал?
"I--I don't know, father."	- Не... не знаю, отец.
"I blame myself," said Mr. Povey, frankly.	- Я сам виноват, - честно признался мистер Пови.
"I blame myself.	- Я сам виноват.
The till ought always to be locked.	Кассу нужно всегда держать запертой.
All tills ought always to be locked.	Все кассы должны быть всегда заперты.
But we felt we could trust the assistants.	Но мы считали, что можем доверять мастерицам.

If anybody had told me that I ought not to trust you, if anybody had told me that my own son would be the thief, I should have--well, I don't know what I should have said!"	Если бы мне сказали, что мне не следует доверять тебе, если бы мне сказали, что мой сын - вор, я бы ответил... сам не знаю, что бы я ответил!
Mr. Povey was quite justified in blaming himself.	У мистера Пови были основания обвинять себя.
The fact was that the functioning of that till was a patriarchal survival, which he ought to have revolutionized, but which it had never occurred to him to revolutionize, so accustomed to it was he.	Дело в том, что к кассе относились по старинке, а ему следовало бы решительно изменить такое положение. Но он настолько привык к нему, что ему это и в голову не приходило.
In the time of John Baines, the till, with its three bowls, two for silver and one for copper (gold had never been put into it), was invariably unlocked.	Во времена Джона Бейнса касса с тремя углублениями в ней - двумя для серебряных монет и одним для медных (золотые туда никогда не клали) - никогда не запиралась.
The person in charge of the shop took change from it for the assistants, or temporarily authorized an assistant to do so.	Тот из хозяев, кто в данный момент наблюдал за работой в лавке, брал из кассы мелочь для мастериц или поручал сделать это одной из них.
Gold was kept in a small linen bag in a locked drawer of the desk.	Золотые монеты хранились в льняном мешочке, запертом в ящике конторки.
The contents of the till were never checked by any system of book-keeping, as there was no system of book-keeping; when all transactions, whether in payment or receipt, are in cash --the Baineses never owed a penny save the quarterly wholesale accounts, which were discharged instantly to the travellers--a system of book-keeping is not indispensable.	Содержимое кассы не подвергалось учету по какой-нибудь бухгалтерской системе, ибо таковой не существовало. Когда все денежные операции, как расход, так и приход, производятся наличными (а Бейнсы никогда никому не бывали должны ни единого пенса, не считая платы по счетам за оптовые покупки, которую они каждые три месяца немедленно вручали агенту фирмы), бухгалтерский учет не обязателен.
The till was situate immediately at the entrance to the shop from the house; it was in the darkest part of the shop, and the unfortunate Cyril had to pass it every day on his way to school.	Касса стояла непосредственно у входа в лавку из жилой части дома, в самой ее темной части, и злополучному Сирилу, отправляясь в школу, нужно было каждое утро проходить мимо нее.
The thing was a perfect device for the manufacture of young criminals.	Этот маршрут отлично способствовал воспитанию юных преступников.
"And how have you been spending this money?" Mr. Povey inquired.	- А на что ты тратил деньги? - спросил мистер Пови.
Cyril's hands slipped into his pockets again. Then, noticing the lapse, he dragged them out.	Сирил вновь сунул руки в карманы, но, заметив свою оплошность, вынул их.
"Sweets," said he.	- Конфеты.
"Anything else?"	- Что еще?
"Sweets and things."	- Конфеты и разные мелочи.
"Oh!" said Mr. Povey.	- Ах вот как! - произнес мистер Пови.
"Well, now you can go down into the cinder- cellar and bring up here all the things there are in that little box in the corner.	- Что ж, можешь теперь спуститься в подвал для угольной золы и принести коробочку со всеми мелочами, которая стоит в углу.
Off you go!"	Отправляйся!
And off went Cyril.	И Сирил отправился.

He had to swagger through the kitchen.	Ему предстояло пройти через кухню с храбрым видом.
"What did I tell you, Master Cyril?" Amy unwisely asked of him.	- Что я вам говорила, мастер Сирил? -неблагоразумно пожелала осведомиться Эми.
"You've copped it finely this time."	- На этот раз вы здорово попались, как следует.
'Copped' was a word which she had learned from Cyril.	Слову "попались" она научилась у Сирила.
"Go on, you old bitch!" Cyril growled.	- Отстань, старая ведьма! - прорычал Сирил.
As he returned from the cellar, Amy said angrily:	Когда он вернулся из погреба, Эми гневно заявила:
"I told you I should tell your father the next time you called me that, and I shall.	- Я говорила тебе, что скажу отцу, если еще раз назовешь меня так, вот теперь и скажу.
You mark my words."	Запомни.
"Cant! cant!" he retorted.	- Ябеда! Ябеда! - крикнул он.
"Do you think I don't know who's been canting?	- Думаешь, я не знаю, кто ябедничает?
Cant! cant!"	Ябеда! Ябеда!
Upstairs in the parlour Samuel was explaining the matter to his wife.	Наверху, в гостиной, Сэмюел объяснял жене все обстоятельства дела.
There had been a perfect epidemic of smoking in the school.	В школе вспыхнула настоящая эпидемия курения.
The head-master had discovered it and, he hoped, stamped it out.	Директор обнаружил ее и, как ему кажется, покончил с ней.
What had disturbed the head-master far more than the smoking was the fact that a few boys had been found to possess somewhat costly pipes, cigar-holders, or cigarette-holders.	Но больше, чем курение, его беспокоило то, что у нескольких мальчиков нашли довольно дорогие трубки и мундштуки для сигар и сигарет.
The head-master, wily, had not confiscated these articles; he had merely informed the parents concerned.	Директор вероломно не конфисковал их, а лишь сообщил о происшедшем родителям мальчиков.
In his opinion the articles came from one single source, a generous thief; he left the parents to ascertain which of them had brought a thief into the world.	По его мнению, эти вещи появились из одного источника - от щедрого вора. Он предоставил родителям возможность определить, кто из них произвел на свет вора.
Further information Mr. Povey had culled from Amy, and there could remain no doubt that Cyril had been providing his chums with the utensils of smoking, the till supplying the means.	Дальнейшие сведения мистер Пови вытянул из Эми, и у него не осталось сомнений, что Сирил обеспечивал своих однокашников принадлежностями для курения на средства, изымаемые из кассы.
He had told Amy that the things which he secreted in the cellar had been presented to him by blood-brothers.	Сирил сказал Эми, что вещи, которые он спрятал в подвале, ему подарили его приятели.
But Mr. Povey did not believe that.	Но мистер Пови этому не поверил.

Anyhow, he had marked every silver coin in the till for three nights, and had watched the till in the mornings from behind the merino-pile; and the florin on the parlour-table spoke of his success as a detective.	Во всяком случае, он три ночи подряд помечал каждую серебряную монету в кассе, а по утрам наблюдал за кассой, прячась за штабелем мериносовой шерсти, и флорин на столе гостиной свидетельствовал о его успехах в роли сыщика.
Constance felt guilty on behalf of Cyril.	Констанция чувствовала себя виноватой из-за Сирила.
As Mr. Povey outlined his case she could not free herself from an entirely irrational sensation of sin; at any rate of special responsibility.	Пока мистер Пови излагал всю эту историю, она не могла избавиться от необъяснимого ощущения своей греховности или, по меньшей мере, - особой ответственности.
Cyril seemed to be her boy and not Samuel's boy at all.	Ей казалось, что Сирил принадлежит только ей, а никак не Сэмюелу.
She avoided her husband's glance. This was very odd.	Она избегала смотреть мужу в глаза, и это было очень странно.
Then Cyril returned, and his parents composed their faces and he deposited, next to the florin, a sham meerschaum pipe in a case, a tobacco-pouch, a cigar of which one end had been charred but the other not cut, and a half-empty packet of cigarettes without a label.	Когда вернулся Сирил и положил рядом с флорином поддельную пенковую трубку, кисет, сигару, обугленную с одного конца и не обрезанную с другого, и наполовину пустую пачку сигарет без ярлыка, на лицах родителей появилось выражение строгого спокойствия.
Nothing could be hid from Mr. Povey.	От мистера Пови ничего нельзя было скрыть.
The details were distressing.	Подробности дела причиняли мучительную боль.
"So Cyril is a liar and a thief, to say nothing of this smoking!" Mr. Povey concluded.	- Итак, Сирил - лжец и вор, не говоря уже о том, что он курит! - сделал заключение мистер Пови.
He spoke as if Cyril had invented strange and monstrous sins.	Тон у него был такой, как будто Сирил первым в мире изобрел неслыханные и чудовищные грехи.
But deep down in his heart a little voice was telling him, as regards the smoking, that HE had set the example.	Но в тайниках души тихий голос утверждал, что курению мальчик научился у него.
Mr. Baines had never smoked.	Мистер Бейнс никогда не курил.
Mr. Critchlow never smoked.	Мистер Кричлоу никогда не курил.
Only men like Daniel smoked.	Курили лишь мужчины из породы Дэниела.
Thus far Mr. Povey had conducted the proceedings to his own satisfaction. He had proved the crime. He had made Cyril confess.	Пока что мистер Пови был удовлетворен тем, как он провел судебное разбирательство: он доказал наличие преступления и вынудил Сирила признаться в содеянном.
The whole affair lay revealed.	Дело было раскрыто.
Well--what next?	Ну, а что дальше?
Cyril ought to have dissolved in repentance; something dramatic ought to have occurred. But Cyril simply stood with hanging, sulky head, and gave no sign of proper feeling.	Сирилу следовало терзаться угрызениями совести, нечто невероятное должно было произойти, но Сирил просто стоял с угрюмым видом, опустив голову и не проявляя подобающих чувств.
Mr. Povey considered that, until something did happen, he must improve the occasion.	Мистер Пови решил, что дабы не произошло осложнений, нужно исправить положение.

"Here we have trade getting worse every day," said he (it was true), "and you are robbing your parents to make a beast of yourself, and corrupting your companions!	- Торговля с каждым днем все больше приходит в упадок, - сказал он (что соответствовало действительности), - а ты грабишь родителей ради того, чтобы безобразничать и портить своих товарищей!
I wonder your mother never smelt you!"	Удивляюсь, что твоя мама до сих пор тебя не раскусила!
"I never dreamt of such a thing!" said Constance, grievously.	- Но мне ничего подобного и в голову не приходило! - с горечью произнесла Констанция.
Besides, a young man clever enough to rob a till is usually clever enough to find out that the secret of safety in smoking is to use cachous and not to keep the stuff in your pockets a minute longer than you can help.	Следует добавить, что молодой человек, которому хватает ума, чтобы ограбить кассу, может догадаться, как скрыть курение, а для этого всего лишь и нужно пососать пилюли кешу и не хранить табак и прочее в карманах.
"There's no knowing how much money you have stolen," said Mr. Povey.	- Еще неизвестно, сколько денег ты украл, -заявил мистер Пови.
"A thief!"	- Вор!
If Cyril had stolen cakes, jam, string, cigars, Mr. Povey would never have said 'thief1 as he did say it.	Если бы Сирил украл пирожное, варенье, тесьму, сигары, мистер Пови ни за что не назвал бы сына вором, как сделал это сейчас.
But money!	Но деньги!
Money was different. And a till was not a cupboard or a larder.	Деньги - это совсем иное, а касса - это не буфет и не кладовая.
A till was a till.	Касса - это касса.
Cyril had struck at the very basis of society.	Сирил пошатнул устои общества.
"And on your mother's birthday!" Mr. Povey said further.	- И это в день рождения мамы! - продолжал мистер Пови.
"There's one thing I can do!" he said.	- Я знаю, что нужно сделать! - воскликнул он.
"I can burn all this.	- Я сожгу все это.
Built on lies!	Все, построенное на лжи!
How dared you?"	Как ты посмел?
And he pitched into the fire--not the apparatus of crime, but the water-colour drawing of a moss-rose and the straws and the blue ribbon for bows at the corners.	И он кинул в огонь - не орудия преступления, а акварельный рисунок мускусной розы, и соломку, и голубую ленту для бантиков на углах картинки.
"How dared you?" he repeated.	- Как ты посмел?
"You never gave me any money," Cyril muttered.	- Вы никогда не давали мне денег, - пробормотал Сирил.
He thought the marking of coins a mean trick, and the dragging-in of bad trade and his mother's birthday roused a familiar devil that usually slept quietly in his breast.	Он считал пометки на монетах бесчестным подвохом, а слова об упадке торговли и дне рождения матери разбудили таившегося в нем и хорошо ему известного черта, который обычно спокойно спал у него в груди.

"What's that you say?" Mr. Povey almost shouted.	- Что ты там говоришь? - почти выкрикнул мистер Пови.
"You never gave me any money," the devil repeated in a louder tone than Cyril had employed.	- Вы никогда не давали мне денег, - повторил черт слова Сирила, однако более громким голосом.
(It was true.	(Так оно и было.
But Cyril 'had only to ask' and he would have received all that was good for him.)	Но Сирилу "нужно было только попросить", и он получил бы все ему необходимое.)
Mr. Povey sprang up.	Мистер Пови вскочил.
Mr. Povey also had a devil.	В мистере Пови таился собственный черт.
The two devils gazed at each other for an instant; and then, noticing that Cyril's head was above Mr. Povey's, the elder devil controlled itself.	Два черта на мгновение уставились друг на друга, а потом, заметив, что Сирил выше мистера Пови, старший черт овладел собой.
Mr. Povey had suddenly had as much drama as he wanted.	Мистер Пови внезапно добился того накала страстей, какого желал.
"Get away to bed!" said he with dignity.	- Марш в постель! - величественно приказал он.
Cyril went, defiantly.	Сирил с дерзким видом отправился восвояси.
"He's to have nothing but bread and water, mother," Mr. Povey finished.	- Держать его на хлебе и воде, мать, - сказал в заключение мистер Пови.
He was, on the whole, pleased with himself.	В общем, он был собою доволен.
Later in the day Constance reported, tearfully, that she had been up to Cyril and that Cyril had wept.	Попозже днем Констанция со слезами сообщила ему, что, когда она поднялась к Сирилу, он плакал.
Which was to Cyril's credit.	Это говорило в пользу Сирила.
But all felt that life could never be the same again.	Но, чувствовали они все, прежняя жизнь ушла безвозвратно.
During the remainder of existence this unspeakable horror would lift its obscene form between them.	В последующие годы их существования эта неописуемая трагедия будет во всем своем отвратительном обличии не раз вставать между ними.
Constance had never been so unhappy.	Никогда еще Констанция не была столь несчастлива.
Occasionally, when by herself, she would rebel for a brief moment, as one rebels in secret against a mummery which one is obliged to treat seriously.	Иногда, оставаясь одна, она ненадолго внутренне восставала, как восстаешь в душе против фиглярства, в котором вынужден принимать участие.
"After all," she would whisper, "suppose he HAS taken a few shillings out of the till!	"В конце концов, - говорила она себе, - пусть он даже взял несколько шиллингов из кассы!
What then?	Что с того?
What does it matter?"	Какое это имеет значение?"
But these moods of moral insurrection against society and Mr. Povey were very transitory.	Но подобные приступы духовного бунта против общества и мистера Пови носили преходящий характер.
They were come and gone in a flash.	Они начинались и исчезали в одно мгновение.

CHAPTER V	Глава V.
ANOTHER CRIME	Еще одно преступление
I	I
One night--it was late in the afternoon of the same year, about six months after the tragedy of the florin--Samuel Povey was wakened up by a hand on his shoulder and a voice that whispered:	Однажды ночью того же года, примерно через шесть месяцев после трагедии с флорином, Сэмюела Пови разбудило прикосновение к плечу и шепот:
"Father!"	"Отец!"
The thief and the liar was standing in his night-shirt by the bed.	Около кровати стоял вор и лжец в ночной рубашке.
Samuel's sleepy eyes could just descry him in the thick gloom.	Сонный Сэмюел с трудом различил его в густом мраке.
"What--what?" questioned the father, gradually coming to consciousness.	- Что такое... что такое? - спросил отец, постепенно приходя в себя.
"What are you doing there?"	- Что ты здесь делаешь?
"I didn't want to wake mother up," the boy whispered.	- Я не хотел будить маму, - прошептал мальчик.
"There's someone been throwing dirt or something at our windows, and has been for a long time."	- Кто-то уже давно бросает не то куски грязи, не то что-то другое в наши окна.
"Eh, what?"	- Что? Что?
Samuel stared at the dim form of the thief and liar.	Сэмюел пристально всмотрелся в плохо различимую фигуру вора и лжеца.
The boy was tall, not in the least like a little boy; and yet, then, he seemed to his father as quite a little boy, a little 'thing' in a night- shirt, with childish gestures and childish inflections, and a childish, delicious, quaint anxiety not to disturb his mother, who had lately been deprived of sleep owing to an illness of Amy's which had demanded nursing.	Не по возрасту высокий мальчик показался ему теперь совсем маленьким ребенком, маленьким "существом" в ночной рубашке с детскими манерами и детской речью и с детской милой, смешной боязнью разбудить маму, которая последнее время мало спала из-за болезни Эми, требовавшей ухода.
His father had not so perceived him for years.	Уже давно мальчик не вызывал у отца подобных чувств.
In that instant the conviction that Cyril was permanently unfit for human society finally expired in the father's mind.	В этот момент его уверенность, что Сирил надолго останется парией, рассеялась.
Time had already weakened it very considerably. The decision that, be Cyril what he might, the summer holiday must be taken as usual, had dealt it a fearful blow.	Правда, время уже в значительной мере поколебало ее, а решение, что, каков бы ни был Сирил, летние каникулы нужно провести, как обычно, и вовсе ее расшатало.
And yet, though Samuel and Constance had grown so accustomed to the companionship of a criminal that they frequently lost memory of his guilt for long periods, nevertheless the convention of his leprosy had more or less persisted with Samuel until that moment: when it vanished with strange suddenness, to Samuel's conscious relief.	И хотя Сэмюел и Констанция так привыкли к общению с преступником, что нередко надолго забывали о его прегрешениях, Сэмюела все же до сих пор преследовала мысль о нравственном падении сына, но сейчас эта мысль с удивительной быстротой улетучилась, что принесло ему облегчение.
There was a rain of pellets on the window.	В окно градом стучали мелкие камешки.

"Hear that?" demanded Cyril, whispering dramatically.	- Слышите? - спросил Сирил театральным шепотом.
"And it's been like that on my window too."	- И в мое окно так же стучат.
Samuel arose.	Сэмюел встал с постели.
"Go back to your room!" he ordered in the same dramatic whisper; but not as father to son--rather as conspirator to conspirator.	- Иди к себе в комнату! - приказал он таким же театральным шепотом, но не как отец, обращающийся к сыну, а как заговорщик, обращающийся к другому заговорщику.
Constance slept.	Констанция спала.
They could hear her regular breathing.	К ним доносилось ее ровное дыхание.
Barefooted, the elderly gowned figure followed the younger, and one after the other they creaked down the two steps which separated Cyril's room from his parents'.	Старший в накинутом халате последовал за младшим, и оба, без обуви, спустились по двум скрипучим ступенькам, отделявшим комнату Сирила от спальной родителей.
"Shut the door quietly!" said Samuel.	- Тихо притвори дверь! - распорядился Сэмюел.
Cyril obeyed.	Сирил выполнил приказание.
And then, having lighted Cyril's gas, Samuel drew the blind, unfastened the catch of the window, and began to open it with many precautions of silence.	Затем Сэмюел зажег газ в комнате Сирила, откинул штору, открыл задвижку на окне и принялся отворять его, изо всех сил стараясь не шуметь.
All the sashes in that house were difficult to manage.	В этом доме иметь дело с оконными рамами было трудно.
Cyril stood close to his father, shivering without knowing that he shivered, astonished only that his father had not told him to get back into bed at once.	Сирил стоял рядом с отцом, не сознавая, что дрожит, потрясенный тем, что отец не велит ему тотчас отправиться в постель.
It was, beyond doubt, the proudest hour of Cyril's career.	Несомненно, в жизни Сирила это был самый счастливый момент.
In addition to the mysterious circumstances of the night, there was in the situation that thrill which always communicates itself to a father and son when they are afoot together upon an enterprise unsuspected by the woman from whom their lives have no secrets.	Они были крайне возбуждены не только таинственными обстоятельствами этой ночи, но и совершенно необычной ситуацией: двое мужчин -отец и сын - занимаются неким делом втайне от женщины, знающей решительно все о них.
Samuel put his head out of the window.	Сэмюел выглянул в окно.
A man was standing there.	Внизу стоял человек.
"That you, Samuel?" The voice came low.	- Это ты, Сэмюел? - раздался тихий голос.
"Yes," replied Samuel, cautiously.	- Да, - осторожно, чтобы никого не разбудить, ответил Сэмюел.
"It's not Cousin Daniel, is it?"	- Это ты, кузен Дэниел?
"I want ye," said Daniel Povey, curtly.	- Ты мне нужен, - коротко ответил Дэниел Пови.
Samuel paused.	После небольшой паузы Сэмюел сказал:
"I'll be down in a minute," he said.	- Сейчас выйду.

Cyril at length received the command to get back into bed at once.	Сирил наконец получил приказ немедленно лечь в постель.
"Whatever's up, father?" he asked joyously.	- Что случилось, папа? - спросил он веселым голосом.
"I don't know.	- Не знаю.
I must put some things on and go and see."	Мне нужно одеться и выйти посмотреть, в чем дело.
He shut down the window on all the breezes that were pouring into the room.	Он затворил окно, чтобы в комнату не проник даже легкий ветерок.
"Now quick, before I turn the gas out!" he admonished, his hand on the gas-tap.	- Побыстрее, пока я не закрыл газ, - предупредил сына Сэмюел, держа руку на кране.
"You'll tell me in the morning, won't you, father?"	- Утром вы мне все расскажете, да, папа?
"Yes," said Mr. Povey, conquering his habitual impulse to say	- Да, - сказал мистер Пови, подавив привычное желание сказать
'No.'	"Нет".
He crept back to the large bedroom to grope for clothes.	Он на цыпочках вернулся в спальную, чтобы ощупью найти свое платье.
When, having descended to the parlour and lighted the gas there, he opened the side-door, expecting to let Cousin Daniel in, there was no sign of Cousin Daniel.	Когда он спустился в нижнюю гостиную, зажег газ и отворил боковую дверь, чтобы пригласить кузена Дэниела, того около дома не оказалось.
Presently he saw a figure standing at the corner of the Square.	Однако вскоре он заметил, что на углу Площади стоит человек.
He whistled--Samuel had a singular faculty of whistling, the envy of his son--and Daniel beckoned to him.	Он свистнул - он обладал замечательными способностями к свисту, чему завидовал его сын, -и Дэниел поманил его к себе.
He nearly extinguished the gas and then ran out, hatless.	Он прикрутил газ и без шапки выскочил на улицу.
He was wearing most of his clothes, except his linen collar and necktie, and the collar of his coat was turned up.	Он надел почти все, что полагается, кроме белого воротничка и галстука, воротник пальто был поднят.
Daniel advanced before him, without waiting, into the confectioner's shop opposite.	Дэниел, не дожидаясь его, зашагал к своей кондитерской.
Being part of the most modern building in the Square, Daniel's shop was provided with the new roll-down iron shutter, by means of which you closed your establishment with a motion similar to the winding of a large clock, instead of putting up twenty separate shutters one by one as in the sixteenth century.	Занимая часть самого новомодного здания на Площади, лавка Дэниела была оснащена механическим железным ставнем, при помощи которого движением, каким заводят стоячие часы, можно было закрыть лавку, вместо того чтобы навешивать двадцать ставен один за другим, как в шестнадцатом веке.
The little portal in the vast sheet of armour was ajar, and Daniel had passed into the gloom beyond.	Небольшая дверь в металлическом панцире была открыта настежь, и Дэниел шагнул в темноту.
At the same moment a policeman came along on his beat, cutting off Mr. Povey from Daniel.	В эту минуту появился полицейский, обходивший свои владения, и отрезал мистера Пови, идущего сзади, от Дэниела.

"Good-night, officer!	- Доброй ночи, офицер!
Brrr!" said Mr. Povey, gathering his dignity about him and holding himself as though it was part of his normal habit to take exercise bareheaded and collarless in St. Luke's Square on cold November nights.	Б-р-р, - проговорил мистер Пови, стараясь приободриться и делая вид, что привык прогуливаться холодными - ноябрьскими ночами по Площади св. Луки без головного убора и воротничка.
He behaved so because, if Daniel had desired the services of a policeman, Daniel would of course have spoken to this one.	Он вел себя так потому, что понимал: если бы Дэниелу понадобились услуги полицейского, он бы сам заговорил с ним.
"Goo' night, sir," said the policeman, after recognizing him.	- Добрночь, сэр, - узнав его, невнятно ответил полицейский.
"What time is it?" asked Samuel, bold.	- Который час? - осмелев, спросил Сэмюел.
"A quarter-past one, sir."	- Четверть второго, сэр.
The policeman, leaving Samuel at the little open door, went forward across the lamplit Square, and Samuel entered his cousin's shop.	Полицейский, оставив Сэмюела у открытой двери, двинулся через освещенную Площадь, а Сэмюел вошел в лавку кузена.
Daniel Povey was standing behind the door, and as Samuel came in he shut the door with a startling sudden movement.	Дэниел Пови стоял за дверью и, когда появился Сэмюел, затворил ее пугающе резким рывком.
Save for the twinkle of gas, the shop was in darkness.	В лавке было темно, лишь слабо мерцал газ.
It had the empty appearance which a well-managed confectioner's and baker's always has at night.	Ночью она казалась пустой, как и другие лавки толковых кондитеров и булочников.
The large brass scales near the flour-bins glinted; and the glass cake-stands, with scarce a tart among them, also caught the faint flare of the gas.	Около ларя с мукой поблескивали большие медные весы; стеклянные витрины с забытым кое-где пирожным отражали неровный слабый свет газа.
"What's the matter, Daniel?	- Что случилось, Дэниел?
Anything wrong?" Samuel asked, feeling boyish as he usually did in the presence of Daniel.	Что-нибудь плохое? - спросил Сэмюел, испытывая, как всегда в присутствии Дэниела, мальчишескую неловкость.
The well-favoured white-haired man seized him with one hand by the shoulder in a grip that convicted Samuel of frailty.	Представительный седой мужчина так сжал ему одной рукой плечо, что Сэмюел еще раз убедился в своей хрупкости.
"Look here, Sam'l," said he in his low, pleasant voice, somewhat altered by excitement.	- Послушай, Сэм, - произнес он своим приятным низким голосом, несколько изменившимся от волнения.
"You know as my wife drinks?"	- Ты небось знаешь, что моя жена пьет?
He stared defiantly at Samuel.	Он вызывающе посмотрел на Сэмюела.
"N--no," said Samuel.	- Н-н-нет, - ответил Сэмюел.
"That is--no one's ever SAID—"	- Ну, то есть, никто мне не говорил...
This was true.	Это было правдой.
He did not know that Mrs. Daniel Povey, at the age of fifty, had definitely taken to drink.	Он не знал, что миссис Дэниел Пови в свои пятьдесят лет окончательно пристрастилась к крепким напиткам.

There had been rumours that she enjoyed a glass with too much gusto; but 'drinks' meant more than that.	Ходили, конечно, слухи, что она слишком рьяно выпивает стаканчик-другой, но слово "пьет" означало нечто более серьезное.
"She drinks," Daniel Povey continued.	- Она пьет, - продолжал Дэниел Пови.
"And has done this last two year!"	- И занимается этим делом уже два года.
"I'm very sorry to hear it," said Samuel, tremendously shocked by this brutal rending of the cloak of decency.	- Мне очень тяжело слышать это, - проговорил Сэмюел, до глубины души потрясенный таким грубым сбрасыванием покрова благопристойности.
Always, everybody had feigned to Daniel, and Daniel had feigned to everybody, that his wife was as other wives.	Все всегда делали вид, что его жена не отличается от других жен, а Дэниел делал такой же вид перед всеми.
And now the man himself had torn to pieces in a moment the veil of thirty years' weaving.	И теперь человек своими руками в одну секунду разорвал покров, который ткал в течение тридцати лет.
"And if that was the worst!" Daniel murmured reflectively, loosening his grip.	- Но если бы только это! - задумчиво прошептал Дэниел, немного отпустив плечо Сэмюела.
Samuel was excessively disturbed.	Сэмюел был полностью выведен из душевного равновесия.
His cousin was hinting at matters which he himself, at any rate, had never hinted at even to Constance, so abhorrent were they; matters unutterable, which hung like clouds in the social atmosphere of the town, and of which at rare intervals one conveyed one's cognizance, not by words, but by something scarce perceptible in a glance, an accent.	Его кузен затронул такие материи, которых он никогда не касался даже в разговорах с Констанцией, столь отвратительны они были; материи, которые нельзя обсуждать вслух, которые висят, как тучи, на общественном небосклоне, о знакомстве с которыми сообщают не словами, а едва заметным намеком во взгляде или интонации.
Not often is a town such as Bursley starred with such a woman as Mrs. Daniel Povey.	Нечасто городок, подобный Берсли, бывает облагодетельствован пребыванием такой дамы, как миссис Дэниел Пови.
"But what's wrong?" Samuel asked, trying to be firm.	- Но что же произошло? - спросил Сэмюел, стараясь сохранить самообладание.
And, "What is wrong?" he asked himself.	"Что же действительно произошло? - спросил он себя.
"What does all this mean, at after one o'clock in the morning?"	- Что все это означает, да еще во втором часу ночи?"
"Look here, Sam'l," Daniel recommenced, seizing his shoulder again.	- Послушай, Сэм, - вернулся к разговору Дэниел, вновь сжав ему плечо.
"I went to Liverpool corn market to-day, and missed the last train, so I came by mail from Crewe.	- Я поехал сегодня на ливерпульский хлебный рынок, опоздал на последний поезд и приехал из Круи почтовым.
And what do I find?	И что я застаю дома?
I find Dick sitting on the stairs in the dark pretty high naked."	Дик, почти голый, сидит в темноте на лестнице.
"Sitting on the stairs?	- Сидит на лестнице?

Dick?"	Дик?
"Ay!	- Ага!
This is what I come home to!"	Вот, что я нашел дома!
"But--"	- Но...
"Hold on!	- Погоди!
He's been in bed a couple of days with a feverish cold, caught through lying in damp sheets as his mother had forgot to air.	Он уже дня два лежал в постели из-за лихорадки, которую схватил потому, что поспал в сырых простынях, которые его матушка забыла просушить.
She brings him no supper to-night.	Вечером она не принесла ему ужина.
He calls out.	Он зовет ее.
No answer.	Ответа нет.
Then he gets up to go down-stairs and see what's happened, and he slips on th' stairs and breaks his knee, or puts it out or summat.	Тогда он встает, чтобы сойти вниз и посмотреть, что случилось, поскальзывается на лестнице и не то ломает, не то вывихивает коленку.
Sat there hours, seemingly!	Просидел там, видно, несколько часов!
Couldn't walk neither up nor down."	Не мог двинуться ни вверх, ни вниз.
"And was your--wife--was Mrs.-?"	- Ну, а твоя жена... а миссис... была?..
"Dead drunk in the parlour, Sam'l."	- Мертвецки пьяная валялась в нижней гостиной, Сэм.
"But the servant?"	- А прислуга?
"Servant!"	- Прислуга!
Daniel Povey laughed.	- Дэниел засмеялся.
"We can't keep our servants.	- Мы не можем держать прислугу.
They won't stay. YOU know that."	Она не желает оставаться у нас. Ты-то это знаешь.
He did.	Да, он знал.
Mrs. Daniel Povey's domestic methods and idiosyncrasies could at any rate be freely discussed, and they were.	Уж во всяком случае, порядки и особенности ведения хозяйства в доме миссис Дэниел Пови можно было обсуждать свободно, что и происходило.
"And what have you done?"	- Что же ты сделал?
"Done?	- Что сделал?
Why, I picked him up in my arms and carried him upstairs again.	Схватил его, конечно, на руки и отнес наверх.
And a fine job I had too!	Хорошая работенка, не правда ли?
Here!	Сюда!
Come here!"	Иди сюда!

Daniel strode impulsively across the shop--the counterflap was up --and opened a door at the back.	Дэниел стремительно пересек помещение лавки, благо крышка прилавка была поднята, и открыл дверь в задней стене.
Samuel followed.	За ним последовал Сэмюел.
Never before had he penetrated so far into his cousin's secrets.	Никогда в жизни так глубоко не проникал он в тайны кузена.
On the left, within the doorway, were the stairs, dark; on the right a shut door; and in front an open door giving on to a yard.	Слева, в дверном проеме, виднелась окутанная мраком лестница, справа была закрытая дверь, а впереди - открытая дверь, ведущая во двор.
At the extremity of the yard he discerned a building, vaguely lit, and naked figures strangely moving in it.	В противоположном конце двора он различил слабо освещенное здание, внутри которого странным образом двигались обнаженные люди.
"What's that?	- Что это?
Who's there?" he asked sharply.	Кто это там? - резко спросил он.
"That's the bakehouse," Daniel replied, as if surprised at such a question.	- Это пекарня, - ответил Дэниел, как бы удивленный подобным вопросом.
"It's one of their long nights."	- Сегодня они работают в ночь.
Never, during the brief remainder of his life, did Samuel eat a mouthful of common bread without recalling that midnight apparition.	Ни разу за оставшийся ему краткий срок жизни Сэмюел не мог съесть кусочка обыкновенного хлеба, не вспомнив об этом ночном видении.
He had lived for half a century, and thoughtlessly eaten bread as though loaves grew ready-made on trees.	Он прожил уже полвека и всегда ел хлеб не задумываясь, как будто печеные булки растут на деревьях.
"Listen!" Daniel commanded him.	- Слушай! - приказал ему Дэниел.
He cocked his ear, and caught a feeble, complaining wail from an upper floor.	Он напряженно вслушался и уловил слабый, жалобный плач, доносившийся с верхнего этажа.
"That's Dick!	- Это Дик!
That is!" said Daniel Povey.	Это он! - воскликнул Дэниел Пови.
It sounded more like the distress of a child than of an adventurous young man of twenty-four or so.	Казалось, плачет отчаявшийся ребенок, а не предприимчивый молодой человек лет двадцати четырех.
"But is he in pain?	- Но ему, наверное, больно?
Haven't you fetched the doctor?"	Ты не послал за доктором?
"Not yet," answered Daniel, with a vacant stare.	- Нет еще, - ответил Дэниел с отсутствующим выражением лица.
Samuel gazed at him closely for a second.	Сэмюел пристально взглянул на него.
And Daniel seemed to him very old and helpless and pathetic, a man unequal to the situation in which he found himself; and yet, despite the dignified snow of his age, wistfully boyish.	Дэниел показался ему очень старым, беспомощным и жалким человеком, не соответствующим тому положению, в каком он оказался, и кроме того, несмотря на благородную седину, трагически непрактичным.
Samuel thought swiftly:	Сэмюела вдруг озарило:
"This has been too much for him.	"Это ему не под силу.

He's almost out of his mind.	Он почти лишился рассудка.
That's the explanation.	Вот в чем дело.
Some one's got to take charge, and I must."	Кто-то должен взять на себя всю ответственность, и это сделаю я".
And all the courageous resolution of his character braced itself to the crisis.	И вся присущая ему отважная решительность сосредоточилась на возникшем критическом положении.
Being without a collar, being in slippers, and his suspenders imperfectly fastened anyhow,--these things seemed to be a part of the crisis.	То, что он без воротничка, в шлепанцах, с кое-как пристегнутыми подтяжками, тоже казалось частью этого критического положения.
"I'll just run upstairs and have a look at him," said Samuel, in a matter-of-fact tone.	- Я сбегаю наверх и взгляну на него, - деловым тоном заявил Сэмюел.
Daniel did not reply.	Дэниел ничего не ответил.
There was a glimmer at the top of the stairs.	На верхней площадке лестницы тускло мерцал свет.
Samuel mounted, found the gas-jet, and turned it on full.	Сэмюел поднялся, нашел газовый рожок и открутил кран до предела.
A dingy, dirty, untidy passage was revealed, the very antechamber of discomfort.	Перед ним открылся закопченный, грязный, замусоренный коридор - настоящее преддверие беды.
Guided by the moans, Samuel entered a bedroom, which was in a shameful condition of neglect, and lighted only by a nearly expired candle.	Услышав стоны, Сэмюел вошел в спальную, которая была в ужасном беспорядке и освещалась огарком свечи.
Was it possible that a house-mistress could so lose her self- respect?	Возможно ли, чтобы хозяйка дома до такой степени потеряла уважение к себе?
Samuel thought of his own abode, meticulously and impeccably 'kept,' and a hard bitterness against Mrs. Daniel surged up in his soul.	Сэмюел вспомнил о своей тщательно и безупречно "выхоленной" обители, и у него в душе вспыхнул гнев против миссис Дэниел.
"Is that you, doctor?" said a voice from the bed; the moans ceased.	- Это вы, доктор? - послышался голос из постели, стоны прекратились.
Samuel raised the candle.	Сэмюел приподнял свечу.
Dick lay there, his face, on which was a beard of several days' growth, distorted by anguish, sweating; his tousled brown hair was limp with sweat.	На кровати лежал Дик, его лицо, не бритое уже несколько дней, искаженное страданием, блестело от пота, взъерошенные каштановые волосы слиплись.
"Where the hell's the doctor?" the young man demanded brusquely.	- Где же, черт побери, доктор? - грубо спросил юноша.
Evidently he had no curiosity about Samuel's presence; the one thing that struck him was that Samuel was not the doctor.	Его, видимо, не удивило присутствие Сэмюела, поразило его лишь то, что вместо врача тут оказался Сэмюел.
"He's coming, he's coming,' said Samuel, soothingly.	- Сейчас придет, сейчас придет, - успокаивающе сказал Сэмюел.
"Well, if he isn't here soon I shall be damn well dead," said Dick, in feeble resentful anger.	- Если он тотчас не придет, я подохну, - с обидой и бессильным гневом сказал Дик.

"I can tell you that."	- Могу вас заверить.
Samuel deposited the candle and ran downstairs.	Сэмюел поставил свечу на место и побежал вниз.
"I say, Daniel," he said, roused and hot, "this is really ridiculous.	- Слушай, Дэниел! - воскликнул он с раздражением и дрожа от спешки. - Все это и впрямь нелепо.
Why on earth didn't you fetch the doctor while you were waiting for me?	Ну почему ты не привел врача, пока ждал меня здесь?
Where's the missis?"	Где хозяйка?
Daniel Povey was slowly emptying grains of Indian corn out of his jacket-pocket into one of the big receptacles behind the counter on the baker's side of the shop.	Дэниел Пови медленно высыпал зерна кукурузы из кармана куртки в один из больших ларей, стоявших позади прилавка в той части лавки, где продавали хлеб.
He had provisioned himself with Indian corn as ammunition for Samuel's bedroom window; he was now returning the surplus.	Он запасся кукурузными зернами, чтобы насыпать их между оконными рамами в спальной Сэмюела, теперь он возвращал остатки на место.
"Are ye going for Harrop?" he questioned hesitatingly.	- Ты пойдешь за Гарропом? - нерешительно спросил он.
"Why, of course!" Samuel exclaimed.	- Ну конечно! - воскликнул Сэмюел.
"Where's the missis?"	- Где хозяйка?
"Happen you'd better go and have a look at her," said Daniel Povey.	- Сходи-ка да посмотри сам, - ответил Дэниел Пови.
"She's in th' parlour."	- Она в нижней гостиной.
He preceded Samuel to the shut door on the right.	Он пошел впереди Сэмюела к закрытой двери справа.
When he opened it the parlour appeared in full illumination.	Когда он отворил ее, пред ними открылась ярко освещенная гостиная.
"Here!	- Вот!
Go in!" said Daniel.	Заходи! - сказал Дэниел.
Samuel went in, afraid.	Испуганный Сэмюел переступил порог.
In a room as dishevelled and filthy as the bedroom, Mrs. Daniel Povey lay stretched awkwardly on a worn horse-hair sofa, her head thrown back, her face discoloured, her eyes bulging, her mouth wet and yawning: a sight horribly offensive.	В комнате, столь же грязной и отвратительной, что и спальная, на потертой волосяной софе, неловко вытянувшись, лежала миссис Дэниел Пови с откинутой назад головой, белым лицом, выпученными глазами, слюнявым зияющим ртом - зрелище кошмарное.
Samuel was frightened; he was struck with fear and with disgust.	Сэмюел содрогнулся, его одолели ужас и отвращение.
The singing gas beat down ruthlessly on that dreadful figure.	Жужжащий газ безжалостно освещал эту страшную фигуру.
A wife and mother!	Жена и мать!
The lady of a house!	Хозяйка дома!
The centre of order!	Средоточие порядка!

The fount of healing!	Целебное начало!
The balm for worry, and the refuge of distress!	Бальзам, исцеляющий скорбь, и утешительница в несчастье!
She was vile.	Она была гнусна.
Her scanty yellow-grey hair was dirty, her hollowed neck all grime, her hands abominable, her black dress in decay.	Ее редкие желтовато-седые волосы были грязны, шея - в копоти, руки - омерзительны, черное платье - истрепано.
She was the dishonour of her sex, her situation, and her years.	Она обесчестила свой пол, свое положение, свой возраст.
She was a fouler obscenity than the inexperienced Samuel had ever conceived.	Она являла собою воплощение такого непристойного бесстыдства, какого неопытный Сэмюел не мог и представить себе.
And by the door stood her husband, neat, spotless, almost stately, the man who for thirty years had marshalled all his immense pride to suffer this woman, the jolly man who had laughed through thick and thin!	А у двери стоял ее муж - изящный, опрятный, почти величественный, человек, который в течение тридцати лет подавлял в себе сильнейшее чувство собственного достоинства, чтобы терпеть эту женщину, весельчак, смеявшийся в любых обстоятельствах.
Samuel remembered when they were married.	Сэмюел помнил их женитьбу.
And he remembered when, years after their marriage, she was still as pretty, artificial, coquettish, and adamantine in her caprices as a young harlot with a fool at her feet.	Он помнил также, что через много лет после свадьбы она все еще была такой же миловидной, лицемерной, кокетливой и неуступчивой в капризах особой, какой бывает молодая распутная женщина, когда видит у своих ног глупца.
Time and the slow wrath of God had changed her.	Время и постепенно нарастающий гнев божий изменили ее.
He remained master of himself and approached her; then stopped.	Он взял себя в руки, подошел к ней и остановился.
"But--" he stammered.	- Но... - начал было он.
"Ay, Sam'l, lad!" said the old man from the door.	- Ах, Сэм, дружище! - произнес старик, стоявший в дверях.
"I doubt I've killed her! I doubt I've killed her!	- Боюсь, я убил ее!
I took and shook her.	Я схватил и тряхнул ее.
I got her by the neck.	Схватил ее за шею.
And before I knew where I was, I'd done it.	И не успел сообразить, что я делаю, как все было кончено.
She'll never drink brandy again.	Больше она уже не выпьет бренди.
This is what it's come to!"	Вот чем все кончилось!
He moved away.	Сэмюел отошел в сторону.
All Samuel's flesh tingled as a heavy wave of emotion rolled through his being.	Когда мощная волна душевного потрясения прокатилась через все его существо, он задрожал всем телом.

It was just as if some one had dealt him a blow unimaginably tremendous.	Казалось, кто-то нанес ему удар невообразимой силы.
His heart shivered, as a ship shivers at the mountainous crash of the waters.	Сердце его содрогалось, как содрогается корабль при столкновении с громадными водяными валами.
He was numbed.	Он был ошеломлен.
He wanted to weep, to vomit, to die, to sink away.	Ему хотелось плакать, умереть, исчезнуть, его тошнило.
But a voice was whispering to him:	Но внутренний голос шептал:
"You will have to go through with this.	"Ты должен пройти через это.
You are in charge of this."	Ты взял на себя ответственность".
He thought of HIS wife and child, innocently asleep in the cleanly pureness of HIS home.	Он подумал о своих жене и ребенке, спящих сном праведников в целомудренной чистоте его дома.
And he felt the roughness of his coat-collar round his neck and the insecurity of his trousers.	Он ощутил, как трет ему шею грубый воротник пальто и как ненадежно закреплены брюки.
He passed out of the room, shutting the door.	Он вышел из комнаты и затворил дверь.
And across the yard he had a momentary glimpse of those nude nocturnal forms, unconsciously attitudinizing in the bakehouse.	Он взглянул во двор и вновь увидел те же обнаженные фигуры, как бы принимающие различные позы в пекарне.
And down the stairs came the protests of Dick, driven by pain into a monotonous silly blasphemy.	А сверху доносились гневные крики Дика, доведенного болью до однообразного, бессмыссленного богохульства.
"I'll fetch Harrop," he said, melancholily, to his cousin.	- Пойду за Гарропом, - грустно сказал он кузену.
The doctor's house was less than fifty yards off, and the doctor had a night-bell, which, though he was a much older man than his father had been at his age, he still answered promptly.	Дом врача находился менее чем в пятидесяти ярдах от кондитерской, на дверях был ночной звонок, и хотя доктор выглядел много старше своего отца в таком же возрасте, он откликнулся на звонок без промедления.
No need to bombard the doctor's premises with Indian corn!	Стучать в дом врача кукурузным початком не пришлось!
While Samuel was parleying with the doctor through a window, the question ran incessantly through his mind:	Пока Сэмюел разговаривал с доктором через окно, его беспрерывно терзала мысль:
"What about telling the police?"	"Как быть с оповещением полиции?"
But when, in advance of old Harrop, he returned to Daniel's shop, lo! the policeman previously encountered had returned upon his beat, and Daniel was talking to him in the little doorway.	Но когда, не дожидаясь Гарропа, он вернулся в лавку Дэниела - подумать только! - полицейский, которого они раньше встретили, вновь обходил дозором свой участок, и Дэниел разговаривал с ним у маленькой двери.
No other soul was about.	Поблизости не было ни души.

Down King Street, along Wedgwood Street, up the Square, towards Brougham Street, nothing but gaslamps burning with their everlasting patience, and the blind facades of shops.	Вниз по Кинг-стрит, вдоль Веджвуд-стрит до Площади и по пути к Брогем-стрит не было видно ничего, кроме газовых фонарей, горящих с бесконечным терпением, и блеклых фасадов лавок.
Only in the second storey of the Bank Building at the top of the Square a light showed mysteriously through a blind.	Лишь на третьем этаже здания банка, в верхней части Площади, сквозь штору таинственно пробивался свет.
Somebody ill there!	Кто-нибудь болен там, наверное!
The policeman was in a high state of nervous excitement.	Полицейский был в состоянии крайнего нервного возбуждения.
That had happened to him which had never happened to him before.	С ним случилось такое, чего никогда не случалось.
Of the sixty policemen in Bursley, just he had been chosen by fate to fit the socket of destiny.	Из шестидесяти полицейских Берсли именно ему выпало на долю попасть в ловушку, расставленную судьбой.
He was startled.	Он был испуган.
"What's this, what's this, Mr. Povey?" he turned hastily to Samuel.	- Что это, что это, мистер Пови? - стремительно повернулся он к Сэмюелу.
"What's this as Mr. Councillor Povey is a-telling me?"	- Чего это господин советник мне городит?
"You come in, sergeant," said Daniel.	- Зайдите в дом, сержант, - сказал Дэниел.
"If I come in," said the policeman to Samuel, "you mun' go along Wedgwood Street, Mr. Povey, and bring my mate.	- Если я войду, - обратился полицейский к Сэмюелу, - вам, мистер Пови, придется пройти по Веджвуд-стрит и привести моего товарища.
He should be on Duck Bank, by rights."	Он сейчас должен быть на Утином береге.
It was astonishing, when once the stone had begun to roll, how quickly it ran.	Удивительно, как быстро покатился сдвинутый с места камень.
In half an hour Samuel had actually parted from Daniel at the police-office behind the Shambles, and was hurrying to rouse his wife so that she could look after Dick Povey until he might be taken off to Pirehill Infirmary, as old Harrop had instantly, on seeing him, decreed.	Через полчаса Сэмюел уже расстался с Дэниелом у полицейского управления, расположенного позади бойни, и кинулся домой, чтобы разбудить жену и послать ее присмотреть за Диком, пока его не отправят в Пайрхиллский лазарет, о чем, осмотрев его, только что распорядился старый Гарроп.
"Ah!" he reflected in the turmoil of his souname = "note"	- О! - рассуждал он в душевном смятении.
"God is not mocked!"	- Бога не обманешь!
That was his basic idea: God is not mocked!	- Эта идея была для него главной. Бога не обманешь!
Daniel was a good fellow, honourable, brilliant; a figure in the world.	Дэниел был хорошим малым, честным, незаурядным, видной фигурой в обществе.
But what of his licentious tongue?	Ну, а что толку от его вольных разговоров?
What of his frequenting of bars? (How had he come to miss that train from Liverpool?	Что толку от частых визитов в бары? (Как же случилось, что он опоздал на ливерпульский поезд?

How?) For many years he, Samuel, had seen in Daniel a living refutation of the authenticity of the old Hebrew menaces.	Как?) Многие годы для него, Сэмюела, Дэниел был живым отрицанием истинности предсказанных в Библии бедствий за грехи человеческие.
But he had been wrong, after all!	И все же он был неправ!
God is not mocked!	Бога не обманешь!
And Samuel was aware of a revulsion in himself towards that strict codified godliness from which, in thought, he had perhaps been slipping away.	И Сэмюел ощутил в себе отвращение к строгой, возведенной в принцип праведности, о которой он в душе стал уже забывать.
And with it all he felt, too, a certain officious self-importance, as he woke his wife and essayed to break the news to her in a manner tactfully calm. He had assisted at the most overwhelming event ever known in the history of the town.	Но при всем этом, когда он будил жену и пытался тактично и спокойно сообщить ей о случившемся, он ощущал свою значительность, ибо ему выпало на долю стать участником самого потрясающего события во всей истории города.
II	II
"Your muffler--I'll get it," said Constance.	- А твой шарф... сейчас принесу, - сказала Констанция.
"Cyril, run upstairs and get father's muffler.	- Сирил, сбегай наверх и возьми папин шарф.
You know the drawer."	Ты ведь знаешь, в каком он ящике.
Cyril ran.	Сирил убежал.
It behoved everybody, that morning, to be prompt and efficient.	В то утро всем надлежало действовать быстро и умело.
"I don't need any muffler, thank you," said Samuel, coughing and smothering the cough.	- Спасибо, мне шарф не нужен, - заявил Сэмюел, стараясь подавить кашель.
"Oh! But, Sam--" Constance protested.	- Но, Сэм... - настаивала Констанция.
"Now please don't worry me!" said Samuel with frigid finality.	- Пожалуйста, не приставай! - сказал Сэмюел холодным тоном, не терпящим возражений.
"I've got quite enough--!"	- С меня вполне хватит!..
He did not finish.	- Он не закончил фразы.
Constance sighed as her husband stepped, nervous and self- important, out of the side-door into the street.	Констанция вздохнула, когда ее муж в тревоге, но стремясь к своей цели, перешагнул порог боковой двери и вышел на улицу.
It was early, not yet eight o'clock, and the shop still unopened.	Было раннее утро, не пробило и восьми, поэтому лавку еще не открывали.
"Your father couldn't wait," Constance said to Cyril when he had thundered down the stairs in his heavy schoolboy boots.	- Папа не мог больше ждать, - сказала Констанция Сирилу, когда он ворвался, грохоча тяжелыми школьными башмаками.
"Give it to me." She went to restore the muffler to its place.	- Дай его мне, - и она ушла, чтобы положить шарф на место.
The whole house was upset, and Amy still an invalid!	Все в доме разладилось, а Эми до сих пор болела!

Existence was disturbed; there vaguely seemed to be a thousand novel things to be done, and yet she could think of nothing whatever that she needed to do at that moment; so she occupied herself with the muffler.	Обычный ход жизни нарушился; у Констанции смутно мелькала мысль, что нужно бы приняться за многие, не привычные для нее дела, но подумать могла только о том, что надо сделать сейчас, сию минуту, поэтому и занялась шарфом.
Before she reappeared Cyril had gone to school, he who was usually a laggard.	Пока она была наверху, Сирил уже убежал в школу, это он-то, известный увалень.
The truth was that he could no longer contain within himself a recital of the night, and in particular of the fact that he had been the first to hear the summons of the murderer on the window-pane.	Причина заключалась в том, что он не мог долее таить в себе новости о прошедшей ночи и, главное, о том, что он первым услышал сигналы убийцы - стук в окно.
This imperious news had to be imparted to somebody, as a preliminary to the thrilling of the whole school; and Cyril had issued forth in search of an appreciative and worthy confidant.	Это неотложное сообщение следовало передать кому-нибудь тотчас же, раньше, чем новость потрясет всю школу, и Сирил кинулся на поиски чуткого и достойного наперсника.
He was scarcely five minutes after his father.	После ухода отца он не пробыл дома и пяти минут.
In St. Luke's Square was a crowd of quite two hundred persons, standing moveless in the November mud.	На Площади св. Луки в ноябрьской слякоти недвижно стояли толпой человек двести.
The body of Mrs. Daniel Povey had already been taken to the Tiger Hotel, and young Dick Povey was on his way in a covered wagonette to Pirehill Infirmary on the other side of Knype.	Тело миссис Дэниел Пови уже унесли в отель "Тигр", а юного Дика Пови в это время везли в крытой коляске в Пайрхиллский лазарет, расположенный по ту сторону реки Найп.
The shop of the crime was closed, and the blinds drawn at the upper windows of the house.	Лавка, где свершилось преступление, была заперта, а шторы на окнах спущены.
There was absolutely nothing to be seen, not even a policeman.	Ничего и никого не было здесь видно, даже полицейского.
Nevertheless the crowd stared with an extraordinary obstinate attentiveness at the fatal building in Boulton Terrace.	Однако толпа с поразительно настойчивым вниманием глазела на роковой дом на Боултен-Терес.
Hypnotized by this face of bricks and mortar, it had apparently forgotten all earthly ties, and, regardless of breakfast and a livelihood, was determined to stare at it till the house fell down or otherwise rendered up its secret.	Загипнотизированная его мощным кирпичным фасадом, она, очевидно, позабыла о земных делах и, не думая ни о завтраке, ни о заработке, приняла решение глядеть на этот дом, пока он не рассыплется или не откроет своей тайны каким-либо иным способом.
Most of its component individuals wore neither overcoats nor collars, but were kept warm by a scarf round the neck and by dint of forcing their fingers into the furthest inch of their pockets.	В большинстве своем эти люди были без пальто и согревались, кутаясь в шейные платки и засовывая руки поглубже в карманы.
Then they would slowly lift one leg after the other.	Затем они начали поднимать то одну, то другую ногу.
Starers of infirm purpose would occasionally detach themselves from the throng and sidle away, ashamed of their fickleness.	Время от времени некоторые менее целеустремленные зрители бочком выбирались из толпы, стыдясь собственного непостоянства.
But reinforcements were continually arriving.	Но непрерывно поступали свежие подкрепления.

And to these new-comers all that had been said in gossip had to be repeated and repeated: the same questions, the same answers, the same exclamations, the same proverbial philosophy, the same prophecies recurred in all parts of the Square with an uncanny iterance.	И для новоприбывших приходилось бесконечно повторять прежние слухи: те же вопросы, те же ответы, те же предсказания циркулировали во всех концах Площади с пугающим однообразием.
Well-dressed men spoke to mere professional loiterers; for this unparalleled and glorious sensation, whose uniqueness grew every instant more impressive, brought out the essential brotherhood of mankind.	Хорошо одетые люди вступали в беседу с записными лодырями, ибо эта беспримерная и поразительная сенсация, исключительность которой с каждой минутой производила все более сильное впечатление, разбудила у всех в душах присущее людям чувство братства.
All had a peculiar feeling that the day was neither Sunday nor week- day, but some eighth day of the week.	Все испытывали странное ощущение, что этот день был не воскресным и не обычным, а каким-то восьмым днем недели.
Yet in the St. Luke's Covered Market close by, the stall-keepers were preparing their stalls just as though it were Saturday, just as though a Town Councillor had not murdered his wife--at last!	Однако на расположенном неподалеку крытом рынке св. Луки торговцы открывали свои палатки, как будто была суббота, как будто городской советник не убил своей жены!
It was stated, and restated infinitely, that the Povey baking had been taken over by Brindley, the second-best baker and confectioner, who had a stall in the market.	Ходили слухи, что Бриндли, занимавший второе место как пекарь и кондитер и имевший палатку на рынке, взял на себя продажу товаров мистера Пови.
And it was asserted, as a philosophical truth, and reasserted infinitely, that there would have been no sense in wasting good food.	Столь же часто повторялась философская истина, что нет смысла зря терять хорошие продукты.
Samuel's emergence stirred the multitude.	Появление Сэмюела взволновало толпу.
But Samuel passed up the Square with a rapt expression; he might have been under an illusion, caused by the extreme gravity of his preoccupations, that he was crossing a deserted Square.	Но он шел вверх по Площади углубившись в раздумье, и ему, отягощенному чрезвычайно трагическими заботами, возможно, казалось, что он идет по совершенно пустынной Площади.
He hurried past the Bank and down the Turnhill Road, to the private residence of	Он быстро миновал банк и спустился по Тернхилл-роуд к собственному дому
' Young Lawton,' son of the deceased	"Молодого Лотона", сына покойного
'Lawyer Lawton.'	"Адвоката Лотона".
Young Lawton followed his father's profession; he was, as his father had been, the most successful solicitor in the town (though reputed by his learned rivals to be a fool), but the custom of calling men by their occupations had died out with horse-cars.	Молодой Лотон унаследовал профессию отца, и был, как и его отец, самым преуспевающим стряпчим в городе (хотя ученые соперники считали его дураком), но обычай называть людей соответственно их профессии вымер вместе с конкой.
Samuel caught young Lawton at his breakfast, and presently drove with him, in the Lawton buggy, to the police-station, where their arrival electrified a crowd as large as that in St. Luke's Square.	Сэмюел застал молодого Лотона за завтраком и вскоре отправился с ним в его кабриолете к полицейскому участку, где их появление вызвало волнение в толпе, столь же многолюдной, сколь и на Площади св. Луки.

Later, they drove together to Hanbridge, informally to brief a barrister; and Samuel, not permitted to be present at the first part of the interview between the solicitor and the barrister, was humbled before the pomposity of legal etiquette.	Затем они вместе покатили в Хенбридж, чтобы неофициально ввести в курс дела адвоката; Сэмюел, не получивший разрешения присутствовать на первой стадии переговоров между стряпчим и адвокатом, покорился торжественности юридического этикета.
It seemed to Samuel a game.	Все это показалось Сэмюелу игрой.
The whole rigmarole of police and police-cells and formalities seemed insincere.	Весь этот вздор насчет полиции, полицейских камер и разных формальностей казался ему лицемерным.
His cousin's case was not like any other case, and, though formalities might be necessary, it was rather absurd to pretend that it was like any other case.	Дело его кузена не похоже ни на какое другое, и хотя формальности, возможно, необходимы, нелепо делать вид, что оно похоже на какое-нибудь другое дело.
In what manner it differed from other cases Samuel did not analytically inquire.	В вопрос о том, чем оно отличается от других дел, Сэмюел глубоко не вникал.
He thought young Lawton was self- important, and Daniel too humble, in the colloquy of these two, and he endeavoured to indicate, by the dignity of his own demeanour, that in his opinion the proper relative tones had not been set.	Он считал, что молодой Лотон слишком самонадеян, а Дэниел слишком робок в их беседах, и стремился показать собственной достойной манерой поведения, что, по его мнению, обе стороны еще не нашли для переговоров надлежащего тона.
He could not understand Daniel's attitude, for he lacked imagination to realize what Daniel had been through.	Он не мог понять поведения Дэниела, ибо у него не хватало воображения, чтобы представить себе, через что прошел Дэниел.
After all, Daniel was not a murderer; his wife's death was due to accident, was simply a mishap.	В конце концов Дэниел не убийца, смерть его жены - результат несчастного случая, просто беда.
But in the crowded and stinking court-room of the Town Hall, Samuel began to feel qualms.	Но в переполненном и смрадном зале судебных заседаний, расположенном в Городской ратуше, Сэмюелу стало дурно.
It occurred that the Stipendiary Magistrate was sitting that morning at Bursley.	Как раз в этот день в Берсли находился полицейский судья.
He sat alone, as not one of the Borough Justices cared to occupy the Bench while a Town Councillor was in the dock.	Он сидел в одиночестве, потому что ни один из мировых судей не пожелал занимать свое место, когда будет рассматриваться дело городского советника.
The Stipendiary, recently appointed, was a young man, from the southern part of the county; and a Town Councillor of Bursley was no more to him than a petty tradesman to a man of fashion.	Недавно назначенный полицейский судья был молодым человеком родом из южной части графства, и советник города Берсли значил для него не больше, чем мелкий торговец для светского денди.
He was youthfully enthusiastic for the majesty and the impartiality of English justice, and behaved as though the entire responsibility for the safety of that vast fabric rested on his shoulders.	Он относился к достоинству и беспристрастности английского правосудия с юношеским горением и вел себя так, как будто вся ответственность за безопасность этой системы лежит на его плечах.

He and the barrister from Hanbridge had had a historic quarrel at Cambridge, and their behaviour to each other was a lesson to the vulgar in the art of chill and consummate politeness.	Еще в Кембридже между ним и защитником из Хенбриджа произошла историческая ссора, и манера, с какой они обращались друг к другу, являла собой для плебеев пример сдержанной и совершенной вежливости.
Young Lawton, having been to Oxford, secretly scorned the pair of them, but, as he had engaged counsel, he of course was precluded from adding to the eloquence, which chagrined him.	Молодой Лотон, учившийся в Оксфорде, в душе презирал их обоих, но, занявшись деятельностью адвоката-советника, он, бесспорно, потерял возможность совершенствовать искусство красноречия, что его весьма огорчало.
These three were the aristocracy of the court-room; they knew it; Samuel Povey knew it; everybody knew it, and felt it.	Сия троица составляла аристократию местного суда; это знали они сами, это знал Сэмюел, это знали и чувствовали все.
The barrister brought an unexceptionable zeal to the performance of his duties; be referred in suitable terms to Daniel's character and high position in the town, but nothing could hide the fact that for him too his client was a petty tradesman accused of simple murder.	Защитник исполнял свои обязанности с безукоризненным рвением: он в надлежащих выражениях отозвался о характере Дэниела и его высоком положении в городе, но нельзя было не заметить, что и для него этот клиент - лишь мелкий торговец, обвиняемый в обычном убийстве.
Naturally the Stipendiary was bound to show that before the law all men are equal--the Town Councillor and the common tippler; he succeeded.	Полицейский судья, естественно, должен был показать, что перед законом все люди равны -городской советник и простой пьяница, и ему это удалось.
The policeman gave his evidence, and the Inspector swore to what Daniel Povey had said when charged.	Полицейский дал свои показания, а инспектор под присягой подтвердил, что именно сказал Дэниел Пови, когда ему предъявили обвинение.
The hearing proceeded so smoothly and quickly that it seemed naught but an empty rite, with Daniel as a lay figure in it.	Слушание протекало так гладко и быстро, что походило на никчемную процедуру, к которой Дэниел касательства не имеет.
The Stipendiary achieved marvellously the illusion that to him a murder by a Town Councillor in St. Luke's Square was quite an everyday matter.	Судья с успехом сумел создать впечатление, что для него убийство, совершенное городским советником на Площади св. Луки, - дело обычное.
Bail was inconceivable, and the barrister, being unable to suggest any reason why the Stipendiary should grant a remand--indeed, there was no reason--Daniel Povey was committed to the Stafford Assizes for trial.	О том, чтобы отпустить обвиняемого на поруки, и речи быть не могло, и, поскольку у адвоката не было возможности предложить какое-либо основание для того, чтобы судья отправил дело на дополнительное расследование - и действительно такого основания не существовало, - Дэниела Пови привлекли к судебной ответственности и отправили в Стаффордский суд присяжных для судебного разбирательства.
The Stipendiary instantly turned to the consideration of an alleged offence against the Factory Acts by a large local firm of potters.	Полицейский судья немедленно перешел к рассмотрению сомнительного нарушения Фабричного законодательства крупной местной фирмой, производящей гончарные изделия.
The young magistrate had mistaken his vocation.	Молодой судья неправильно определил свое призвание.

With his steely calm, with his imperturbable detachment from weak humanity, he ought to have been a General of the Order of Jesuits.	С его железным самообладанием, с его полным равнодушием к слабому роду человеческому, ему следовало бы стать главой ордена иезуитов.
Daniel was removed--he did not go: he was removed, by two bare- headed constables.	Дэниела увели - сам идти он не мог, его тащили два полицейских без головных уборов.
Samuel wanted to have speech with him, and could not.	Сэмюел хотел заговорить с ним, но у него не хватало сил.
And later, Samuel stood in the porch of the Town Hall, and Daniel appeared out of a corridor, still in the keeping of two policemen, helmeted now.	Потом, когда Сэмюел стоял в подъезде ратуши, из коридора вышел Дэниел под охраной тех же двух полицейских, но уже надевших каски.
And down below at the bottom of the broad flight of steps, up which passed dancers on the nights of subscription balls, was a dense crowd, held at bay by other policemen; and beyond the crowd a black van.	Внизу, где кончалась широкая лестница, по которой обычно вечерами поднимались гости, чтобы потанцевать на балу по подписному листу, теснилась густая толпа, сдерживаемая другими полицейскими; позади толпы виднелась черная тюремная карета.
And Daniel--to his cousin a sort of Christ between thieves--was hurried past the privileged loafers in the corridor, and down the broad steps.	Дэниела, показавшегося кузену похожим на Христа меж двух разбойников, торопливо провели мимо привилегированных бездельников, занявших места в коридоре, а потом вниз по широкой лестнице.
A murmuring wave agitated the crowd.	По толпе прокатилась волна ропота.
Unkempt idlers and ne'er-do- wells in corduroy leaped up like tigers in the air, and the policemen fought them back furiously.	Нечесаные лентяи и праздношатающиеся в плисовых бриджах подпрыгивали, как тигры, а полицейские яростно отталкивали их назад.
And Daniel and his guardians shot through the little living lane.	Дэниел и охрана с трудом проталкивались через толпу.
Quick!	Быстрее!
Quick!	Быстрее!
For the captive is more sacred even than a messiah.	Ибо арестант - фигура более неприкосновенная, чем даже сам мессия.
The law has him in charge!	За него несет ответственность закон!
And like a feat of prestidigitation Daniel disappeared into the blackness of the van.	И Дэниел, словно по воле фокусника, исчез в темных недрах кареты.
A door slammed loudly, triumphantly, and a whip cracked.	Громко и победоносно хлопнула дверца, щелкнул кнут.
The crowd had been balked.	Толпу постигло разочарование.
It was as though the crowd had yelled for Daniel's blood and bones, and the faithful constables had saved him from their lust.	Можно было подумать, что эти люди жаждали крови Дэниела, а верные констебли спасли его от их домогательства.
Yes, Samuel had qualms.	Да, Сэмюелу было дурно.
He had a sickness in the stomach.	К горлу подступала тошнота.
The aged Superintendent of Police walked by, with the aged Rector. The Rector was Daniel's friend.	Мимо прошли пожилой офицер полиции и пожилой священник англиканской церкви.

Never before had the Rector spoken to the Nonconformist Samuel, but now he spoke to him; he squeezed his hand.	Никогда раньше этот священник не разговаривал с отщепенцем Сэмюелом, но сейчас он заговорил с ним, сжав его руку.
"Ah, Mr. Povey!" he ejaculated grievously.	- О, мистер Пови! - горестно воскликнул он.
"I--I'm afraid it's serious!" Samuel stammered.	- Бо... боюсь, это серьезно! - запинаясь, ответил Сэмюел.
He hated to admit that it was serious, but the words came out of his mouth.	Ему очень не хотелось признавать, что это серьезно, но слова вырвались невольно.
He looked at the Superintendent of Police, expecting the Superintendent to assure him that it was not serious; but the Superintendent only raised his small white-bearded chin, saying nothing.	Он взглянул на офицера полиции, надеясь услышать от него уверения, что это не серьезно, но офицер лишь вздернул короткий обросший подбородок и ничего не сказал.
The Rector shook his head, and shook a senile tear out of his eye.	Священник качнул головой и стряхнул старческую слезу.
After another chat with young Lawton, Samuel, on behalf of Daniel, dropped his pose of the righteous man to whom a mere mishap has occurred, and who is determined, with the lofty pride of innocence, to indulge all the whims of the law, to be more royalist than the king.	После еще одного разговора с молодым Лотоном Сэмюел, во имя Дэниела, сбросил маску прямодушного человека, с которым приключилась всего лишь неприятность и который решил со снисходительной гордостью потворствовать всем причудам закона и быть большим роялистом, чем сам король.
He perceived that the law must be fought with its own weapons, that no advantage must be surrendered, and every possible advantage seized.	Он понял, что с законом надо бороться его же оружием, что нельзя поступаться ни одним своим преимуществом и за любое преимущество нужно держаться из всех сил.
He was truly astonished at himself that such a pose had ever been adopted.	Он искренне удивлялся самому себе, что мог раньше носить такую маску.
His eyes were opened; he saw things as they were.	Глаза его открылись, он увидел, как обстоят дела в действительности.
He returned home through a Square that was more interested than ever in the facade of his cousin's house.	Он возвращался домой через Площадь, которая проявляла небывалый интерес к дому его кузена.
People were beginning to come from Hanbridge, Knype, Longshaw, Turnhill, and villages such as Moorthorne, to gaze at that facade.	Для того чтобы поглазеть на фасад этого дома, сюда начали съезжаться люди из Хенбриджа, Найпа, Лонгшо, Тернхилла и из деревень, таких, как Мурторн.
And the fourth edition of the Signal, containing a full report of what the Stipendiary and the barrister had said to each other, was being cried.	Зеваки громко читали выпуск "Сигнала", в котором был напечатан полный отчет о том, что говорили друг другу полицейский судья и адвокат.
In his shop he found customers, as absorbed in the trivialities of purchase as though nothing whatever had happened.	У себя в лавке он застал покупателей, столь погруженных в свои мелочные заботы, как если бы ничего не произошло.
He was shocked; he resented their callousness.	Он был поражен, его возмутило их бессердечие.
"I'm too busy now," he said curtly to one who accosted him."	- Я очень занят, - резко ответил он одному из обратившихся к нему клиентов.
"Sam!" his wife called him in a low voice.	- Сэм, - тихо позвала его жена.

She was standing behind the till.	Она стояла около кассы.
"What is it?"	- Что такое?
He was ready to crush, and especially to crush indiscreet babble in the shop.	- Он был готов задавить все и вся, особенно навязчивую болтовню в лавке.
He thought she was going to vent her womanly curiosity at once.	Он решил, что жена намерена незамедлительно дать волю своему женскому любопытству.
"Mr. Huntbach is waiting for you in the parlour," said Constance.	- В нижней гостиной тебя ждет мистер Хантбеч, -сказала Констанция.
"Mr. Huntbach?"	- Мистер Хантбеч?
"Yes, from Longshaw."	- Да, из Лонгшо.
She whispered,	- Она перешла на шепот.
"It's Mrs. Povey's cousin.	- Он кузен миссис Пови.
He's come to see about the funeral and so on, the--the inquest, I suppose."	Приехал, чтобы позаботиться о похоронах и прочем, о... ходе следствия, я полагаю.
Samuel paused.	Сэмюел ответил не сразу.
"Oh, has he!" said he defiantly.	- Ах, так! Он приехал! - произнес он вызывающим тоном.
"Well, I'll see him.	- Ну что ж, я приму его.
If he WANTS to see me, I'll see him."	Если он желает встретиться со мной, я приму его.
That evening Constance learned all that was in his mind of bitterness against the memory of the dead woman whose failings had brought Daniel Povey to Stafford gaol and Dick to the Pirehill Infirmary.	В тот вечер Констанция узнала, с каким ожесточением он относится к памяти покойной, чьи пороки привели Дэниела Пови в стаффордскую тюрьму, а Дика в Пайрхиллский лазарет.
Again and again, in the ensuing days, he referred to the state of foul discomfort which he had discovered in Daniel's house.	В последующие дни он вновь и вновь рассказывал, какой отвратительный беспорядок он обнаружил в доме Дэниела.
He nursed a feud against all her relatives, and when, after the inquest, at which he gave evidence full of resentment, she was buried, he vented an angry sigh of relief, and said:	Он питал вражду ко всем ее родственникам, и когда после следствия, в ходе которого он дал полные негодования показания, ее похоронили, он вздохнул с гневным облегчением и сказал:
"Well, SHE'S out of the way!"	"Наконец-то она убралась прочь".
Thenceforward he had a mission, religious in its solemn intensity, to defend and save Daniel.	Он дал себе торжественную, как обет, клятву с этой минуты посвятить жизнь защите и спасению Дэниела.
He took the enterprise upon himself, spending the whole of himself upon it, to the neglect of his business and the scorn of his health.	Он отдал всего себя выполнению этих обязательств, во вред своему здоровью и своим делам.
He lived solely for Daniel's trial, pouring out money in preparation for it.	Он не думал ни о чем, кроме предстоящего судебного процесса, на подготовку которого тратил деньги не считая.
He thought and spoke of nothing else.	Лишь об этом он думал и говорил.
The affair was his one preoccupation.	Это дело полностью поглотило его.

And as the weeks passed, he became more and more sure of success, more and more sure that he would return with Daniel to Bursley in triumph after the assize.	Шли недели, и он все больше верил в успех, все сильнее верил, что вернется с Дэниелом в Берсли после суда, одержав победу.
He was convinced of the impossibility that 'anything should happen' to Daniel; the circumstances were too clear, too overwhelmingly in Daniel's favour.	Он был убежден, что "ничего такого" с Дэниелом случиться не может - слишком ясны обстоятельства, слишком неодолимо говорят они в пользу Дэниела.
When Brindley, the second-best baker and confectioner, made an offer for Daniel's business as a going concern, he was indignant at first.	Когда Бриндли, считавшийся лучшим булочником и кондитером после Дэниела, предложил заняться торговыми делами Дэниела, Сэмюел сначала пришел в ярость.
Then Constance, and the lawyer, and Daniel (whom he saw on every permitted occasion) between them persuaded him that if some arrangement was not made, and made quickly, the business would lose all its value, and he consented, on Daniel's behalf, to a temporary agreement under which Brindley should reopen the shop and manage it on certain terms until Daniel regained his freedom towards the end of January.	Потом Констанция, адвокат и Дэниел (которого он посещал при каждой возможности) - все вместе - убедили его, что, если решение не будет принято безотлагательно, торговое заведение Дэниела пойдет прахом. Тогда он от имени Дэниела дал согласие на временный договор, соответственно которому Бриндли открывает его лавку и управляет ею на определенных условиях, пока, в конце января, Дэниел вновь не обретет свободу.
He would not listen to Daniel's plaintive insistence that he would never care to be seen in Bursley again.	Он не желал слушать печальных утверждений Дэниела, что ему вовсе не хочется, чтобы его видели в Берсли.
He pooh-poohed it.	Он с презрением отвергал их.
He protested furiously that the whole town was seething with sympathy for Daniel; and this was true.	Он яростно возражал, доказывал, что весь город охвачен сочувствием к Дэниелу, и так оно было на самом деле.
He became Daniel's defending angel, rescuing Daniel from Daniel's own weakness and apathy.	Он стал ангелом-хранителем Дэниела, спасая кузена от охвативших его слабости и равнодушия.
He became, indeed, Daniel.	Он сам как бы перевоплотился в Дэниела.
One morning the shop-shutter was wound up, and Brindley, inflated with the importance of controlling two establishments, strutted in and out under the sign of Daniel Povey.	Однажды утром ставень на лавке Дэниела был поднят, и Бриндли с самодовольным видом расхаживал под вывеской Дэниела Пови, надутый от важности.
And traffic in bread and cakes and flour was resumed.	Торговля хлебом, пирожными и мукой восстановилась.
Apparently the sea of time had risen and covered Daniel and all that was his; for his wife was under earth, and Dick lingered at Pirehill, unable to stand, and Daniel was locked away.	Судя по всему, волны времени вздыбились и накрыли Дэниела и все, что ему принадлежало: жена его лежала в земле, сын, не способный стать на ноги, влачил жалкое существование в Пайрхилле, а он сам томился в темнице.
Apparently, in the regular flow of the life of the Square, Daniel was forgotten.	Судя по всему, в повседневной суете Площадь забыла Дэниела.
But not in Samuel Povey's heart was he forgotten!	Но душа Сэмюела Пови его не забыла.
There, before an altar erected to the martyr, the sacred flame of a new faith burned with fierce consistency.	Там, перед алтарем, воздвигнутым в честь мученика, со стойкой неколебимостью горел священный огонь новой религии.

Samuel, in his greying middle-age, had inherited the eternal youth of the apostle.	Седеющий Сэмюел обрел в свои зрелые годы вечную молодость апостола.
III	III
On the dark winter morning when Samuel set off to the grand assize, Constance did not ask his views as to what protection he would adopt against the weather.	В то хмурое зимнее утро, когда Сэмюел отправлялся на страшный суд, Констанция не стала спрашивать его, какие он думает принять меры, чтобы оградить себя от капризов погоды.
She silently ranged special underclothing, and by the warmth of the fire, which for days she had kept ablaze in the bedroom, Samuel silently donned the special underclothing.	Она молча выбрала особую пару нижнего белья, и Сэмюел молча натянул на себя это особое белье, стоя в спальной у горящего камина, огонь в котором она неустанно поддерживала уже несколько дней.
Over that, with particular fastidious care, he put his best suit.	Затем он с придирчивой тщательностью надел свой лучший костюм.
Not a word was spoken.	Не было произнесено ни слова.
Constance and he were not estranged, but the relations between them were in a state of feverish excitation.	Не то чтобы между ними возникла отчужденность, но их отношения дошли до состояния лихорадочного возбуждения.
Samuel had had a cold on his flat chest for weeks, and nothing that Constance could invent would move it.	Простуда терзала впалую грудь Сэмюела уже много недель, и никакие средства, изобретенные Констанцией, не помогали.
A few days in bed or even in one room at a uniform temperature would have surely worked the cure.	Несомненно, несколько дней, проведенных в постели или хотя бы в комнате при постоянной температуре, способствовали бы выздоровлению.
Samuel, however, would not stay in one room: he would not stay in the house, nor yet in Bursley.	Однако Сэмюел не только не оставался в комнате, он не оставался в доме, и даже в Берсли.
He would take his lacerating cough on chilly trains to Stafford.	Свой раздирающий грудь кашель он возил с собой в холодных поездах, идущих на Стаффорд.
He had no ears for reason; he simply could not listen; he was in a dream.	Он не воспринимал голоса разума, он просто ни к чему не прислушивался, ибо находился в состоянии отрешенности.
After Christmas a crisis came.	После Рождества наступил резкий перелом к худшему.
Constance grew desperate.	Констанцию охватило отчаяние.
It was a battle between her will and his that occurred one night when Constance, marshalling all her forces, suddenly insisted that he must go out no more until he was cured.	Как-то ночью, когда Констанция, собравшись с силами, потребовала, чтобы он не выходил из дому, пока не выздоровеет, между ними разгорелась битва.
In the fight Constance was scarcely recognizable.	В этой битве Констанция предстала изменившейся до неузнаваемости.
She deliberately gave way to hysteria; she was no longer soft and gentle; she flung bitterness at him like vitriol; she shrieked like a common shrew.	Она умышленно впала в истерику, в ней не осталось и следа мягкости и нежности, она осыпала его ядовитыми упреками, она вопила, как настоящая фурия.
It seems almost incredible that Constance should have gone so far; but she did.	Кажется почти невероятным, чтобы Констанция зашла столь далеко, но она поступила именно так.

She accused him, amid sobs, of putting his cousin before his wife and son, of not caring whether or not she was left a widow as the result of this obstinacy.	Всхлипывая, она обвиняла его в том, что кузен для него дороже, чем жена и сын, что его не беспокоит, не останется ли она вдовой из-за его упрямства.
And she ended by crying passionately that she might as well talk to a post. She might just as well have talked to a post.	Под конец она истошно выкрикнула, что говорить с ним, все равно что головой биться об стену.
Samuel answered quietly and coldly.	Сэмюел отвечал тихо и холодно.
He told her that it was useless for her to put herself about, as he should act as he thought fit.	Он заявил, что нечего ей выходить из себя, потому что он будет поступать так, как сочтет нужным.
It was a most extraordinary scene, and quite unique in their annals.	Это была совершенно невообразимая сцена, единственная во всей истории их совместной жизни.
Constance was beaten.	Констанция потерпела поражение.
She accepted the defeat, gradually controlling her sobs and changing her tone to the tone of the vanquished.	Она признала его, постепенно уняла рыдания и заговорила тоном побежденной.
She kissed him in bed, kissing the rod.	Она смиренно поцеловала его.
And he gravely kissed her.	Он ответил сдержанным поцелуем.
Henceforward she knew, in practice, what the inevitable, when you have to live with it, may contain of anguish wretched and humiliating.	С тех пор она на собственном опыте узнала, сколько ужасного и унизительного страдания может принести упорство, когда приходится существовать рядом с ним.
Her husband was risking his life, so she was absolutely convinced, and she could do nothing; she had come to the bed-rock of Samuel's character.	Она была совершенно уверена, что муж рискует жизнью, и не могла ничего сделать, она натолкнулась на главную черту его характера.
She felt that, for the time being, she had a madman in the house, who could not be treated according to ordinary principles.	Она поняла, что до поры до времени у нее в доме поселился сумасшедший, к которому нельзя подходить с обычными мерками.
The continual strain aged her.	Непрерывное напряжение состарило ее.
Her one source of relief was to talk with Cyril.	Беседы с Сирилом оставались для нее единственным источником отдохновения.
She talked to him without reserve, and the words 'your father,' 'your father,' were everlastingly on her complaining tongue.	Она говорила с ним откровенно, и слова "твой отец", "твой отец", звучавшие как жалоба, непрерывно слетали у нее с языка.
Yes, she was utterly changed.	Да, она изменилась до неузнаваемости.
Often she would weep when alone.	Часто, оставаясь одна, она плакала.
Nevertheless she frequently forgot that she had been beaten.	Однако она нередко забывала, что потерпела поражение.
She had no notion of honourable warfare.	Она не имела представления, что значит вести войну благородно.
She was always beginning again, always firing under a flag of truce; and thus she constituted a very inconvenient opponent.	Она вечно начинала все сызнова, стреляла во время перемирия и поэтому была чрезвычайно трудным противником.

Samuel was obliged, while hardening on the main point, to compromise on lesser questions.	Сэмюел был вынужден, оставаясь твердым в главном вопросе, идти с ней на компромисс при разрешении менее важных проблем.
She too could be formidable, and when her lips took a certain pose, and her eyes glowed, he would have put on forty mufflers had she commanded.	Она тоже умела быть непреклонной, и когда губы складывались у нее особым образом, а глаза сверкали, он готов был надеть хоть сорок шарфов, если бы она приказала.
Thus it was she who arranged all the details of the supreme journey to Stafford.	Так что именно она предусмотрела все детали решающей поездки мужа в Стаффорд.
Samuel was to drive to Knype, so as to avoid the rigours of the Loop Line train from Bursley and the waiting on cold platforms.	Сэмюелу предстояло доехать до Найпа в экипаже, чтобы избежать невзгод, связанных с поездкой из Берсли по окружной дороге, и ожидания на холодных платформах.
At Knype he was to take the express, and to travel first-class.	В Найпе ему надлежало сесть в экспресс и отправиться в путь первым классом.
After he was dressed on that gas-lit morning, he learnt bit by bit the extent of her elaborate preparations.	В то утро, одеваясь при свете газа, он убедился, как тщательно она подготовила его отъезд.
The breakfast was a special breakfast, and he had to eat it all.	Завтрак был особым завтраком, и он должен был съесть его без остатка.
Then the cab came, and he saw Amy put hot bricks into it.	Затем появился наемный экипаж, и он заметил, как Эми кладет в него горячие кирпичи.
Constance herself put goloshes over his boots, not because it was damp, but because indiarubber keeps the feet warm.	Констанция собственными руками надела ему галоши на башмаки, причем не потому, что было сыро, а потому, что резина хорошо сохраняет тепло.
Constance herself bandaged his neck, and unbuttoned his waistcoat and stuck an extra flannel under his dickey.	Затем она собственными руками обмотала ему шею шарфом и сунула под воротничок рубашки шерстяную фланельку.
Constance herself warmed his woollen gloves, and enveloped him in his largest overcoat.	Собственными руками Констанция согрела его шерстяные перчатки и упаковала его в самое теплое пальто.
Samuel then saw Cyril getting ready to go out.	Потом Сэмюел заметил, что Сирил собирается выйти из дому.
"Where are you off?" he demanded.	- Куда это ты? - спросил он.
"He's going with you as far as Knype," said Constance grimly.	- Он едет с тобой до Найпа, - строго сказала Констанция.
"He'll see you into the train and then come back here in the cab."	- Он посадит тебя в поезд и вернется домой в этом же экипаже.
She had sprung this indignity upon him. She glared.	Она оглушила его этим унизительным решением, свирепо глядя на него.
Cyril glanced with timid bravado from one to the other.	Сирил посматривал на них обоих с притворной смелостью.
Samuel had to yield.	Сэмюелу пришлось подчиниться.

Thus in the winter darkness--for it was not yet dawn--Samuel set forth to the trial, escorted by his son.	Таким образом, в зимней мгле, ибо еще не рассвело, Сэмюел, в сопровождении сына, отправился на суд.
The reverberation of his appalling cough from the cab was the last thing that Constance heard.	Последним, что слышала Констанция, были раскаты ужасающего кашля, доносившиеся из экипажа.
During most of the day Constance sat in 'Miss Insull's corner' in the shop.	Большую часть дня Констанция провела в лавке, в "углу мисс Инсал".
Twenty years ago this very corner had been hers.	Двадцать лет тому назад этот угол принадлежал ей.
But now, instead of large millinery-boxes enwrapped in brown paper, it was shut off from the rest of the counter by a rich screen of mahogany and ground-glass, and within the enclosed space all the apparatus necessary to the activity of Miss Insull had been provided for.	Но теперь он был отгорожен от остальной части прилавка не большими шляпными коробками в оберточной бумаге, а нарядной ширмой красного дерева с матовым стеклом, и внутри отгороженного пространства находились все приспособления, необходимые для деятельности мисс Инсал.
However, it remained the coldest part of the whole shop, as Miss Insull's fingers testified.	Однако здесь по-прежнему было самое холодное место в лавке, о чем свидетельствовало состояние пальцев мисс Инсал.
Constance established herself there more from a desire to do something, to interfere in something, than from a necessity of supervising the shop, though she had said to Samuel that she would keep an eye on the shop.	Констанция устроилась там не столько из необходимости наблюдать за лавкой, хотя и обещала Сэмюелу присматривать за ней, сколько из желания чем-то заняться, в чем-то принять участие.
Miss Insull, whose throne was usurped, had to sit by the stove with less important creatures; she did not like it, and her underlings suffered accordingly.	Мисс Инсал, чей трон оказался узурпированным, была вынуждена сесть у печки рядом с особами менее значительными; ей это было неприятно, что не замедлило отразиться на ее подчиненных.
It was a long day.	День тянулся бесконечно.
Towards tea-time, just before Cyril was due from school, Mr. Critchlow came surprisingly in.	Приближалось время чаепития. Сирил должен был вот-вот вернуться из школы, как вдруг, ко всеобщему удивлению, появился мистер Кричлоу.
That is to say, his arrival was less of a surprise to Miss Insull and the rest of the staff than to Constance. For he had lately formed an irregular habit of popping in at tea-time, to chat with Miss Insull.	Правда, его появление удивило мисс Инсал и остальных мастериц значительно меньше, чем Констанцию, ибо последнее время он от случая к случаю стал забегать во время чаепития, чтобы поболтать с мисс Инсал.
Mr. Critchlow was still defying time.	Мистер Кричлоу никак не поддавался времени.
He kept his long, thin figure perfectly erect.	Его высокая, тонкая фигура оставалась по-прежнему стройной.
His features had not altered.	Черты лица не изменились.
His hair and heard could not have been whiter than they had been for years past.	Он был седым еще много лет назад и больше поседеть не мог.
He wore his long white apron, and over that a thick reefer jacket.	На нем был длинный белый передник, а сверху толстый бушлат.

In his long, knotty fingers he carried a copy of the Signal.	В тонких, узловатых пальцах он держал газету "Сигнал".
Evidently he had not expected to find the corner occupied by Constance.	Он явно не ожидал, что в углу окажется Констанция.
She was sewing.	Она шила.
"So it's you!" he said, in his unpleasant, grating voice, not even glancing at Miss Insull.	- Ах, это вы! - произнес он своим неприятным, скрипучим голосом, даже не взглянув на мисс Инсал.
He had gained the reputation of being the rudest old man in Bursley.	Он пользовался репутацией самого грубого старика в Берсли.
But his general demeanour expressed indifference rather than rudeness.	Но вообще-то в его манере держаться ощущалось скорее безразличие, чем грубость.
It was a manner that said:	Он как бы говорил:
"You've got to take me as I am.	"Вам следует принимать меня таким, каков я есть.
I may be an egotist, hard, mean, and convinced; but those who don't like it can lump it.	Может, я себялюбец, безжалостный, злобный и закоренелый, но тем, кому это не нравится, придется потерпеть.
I'm indifferent."	Мне все равно".
He put one elbow on the top of the screen, showing the Signal.	Он оперся локтем о верхушку ширмы и помахал "Сигналом".
"Mr. Critchlow!" said Constance, primly; she had acquired Samuel's dislike of him.	- Мистер Кричлоу! - строго произнесла Констанция, она переняла от Сэмюела неприязнь к нему.
"It's begun!" he observed with mysterious glee.	- Началось! - воскликнул он с тайным ликованием в голосе.
"Has it?" Constance said eagerly.	- Уже? - нетерпеливо отозвалась Констанция.
"Is it in the paper already?"	- Уже есть в газете?
She had been far more disturbed about her husband's health than about the trial of Daniel Povey for murder, but her interest in the trial was of course tremendous.	Ее гораздо больше беспокоило здоровье мужа, чем судебное дело по обвинению Дэниела Пови в убийстве, но, без сомнения, она проявляла к процессу огромный интерес.
And this news, that it had actually begun, thrilled her.	А сообщение о том, что суд начался, потрясло ее.
"Ay!" said Mr. Critchlow.	- Ай-яй-яй! - воскликнул мистер Кричлоу.
"Didn't ye hear the Signal boy hollering just now all over the Square?"	- Вы, что ж, не слыхали, как газетчик орал только что на всю Площадь?
"No," said Constance.	- Нет, - ответила Констанция.
For her, newspapers did not exist.	- Для нее газет не существовало.
She never had the idea of opening one, never felt any curiosity which she could not satisfy, if she could satisfy it at all, without the powerful aid of the press.	Ей и в голову не приходило хоть когда-нибудь развернуть газету. Свое любопытство (если таковое возникало) она всегда удовлетворяла без помощи всемогущей прессы.
And even on this day it had not occurred to her that the Signal might be worth opening.	И даже в этот день у нее не возникло мысли, что стоило бы заглянуть в "Сигнал".