Помоги проекту - поделись книгой:
Перебежками и ползком бойцы добрались до плотины у мельницы. Тут по ним с другого берега Буга ударили из пулемёта. Все бросились за насыпь плотины. Там было безопаснее.
Под прикрытием насыпи топким болотом пограничники пробрались в лес. Здесь было удивительно спокойно. Так, словно и не было никакой войны.
Под высокими замшелыми дубами, впервые за эти дни, на свету, как следует посмотрели друг на друга и ужаснулись: до чего же измотали их непрерывные бои! Осунувшиеся, небритые, усталые их лица были измазаны запёкшейся кровью и покрыты налётом гари.
Кое-как, на скорую руку, помылись в озере и, набрав сухих дубовых листьев, закурили...
Вечером со стороны соседней заставы донёсся шум моторов. Первой мыслью было: «Свои». Однако, готовые ко всяким неожиданностям, пограничники пошли на шум скрытно. Стараясь не задевать кустов, пробирались они к просёлочной дороге, ведущей из Забужья на восток.
По ней, увязая в песке, медленно двигались пять немецких грузовых машин, затянутых брезентами. Бродов вполголоса скомандовал:
— По кабинам — огонь!
Первой автоматной очередью был убит водитель ведущей машины, и она покатилась в кювет.
Шофёр второй машины также был сражён пулей, и грузовик, потеряв управление, с ходу врезался в огромный дуб и преградил путь остальным машинам. Судьба водителей шедших позади трёх машин была такой же, как и первых. Двое немцев, сидевших под брезентом в кузове последней машины, спрыгнули на песок и бросились к лесу, но Нестеров был отличным стрелком и не дал им уйти далеко.
В кузовах машин пограничники обнаружили ящики с боеприпасами и сожалели о том, что ничего съедобного не обнаружили.
Открыли кабины машин и обыскали убитых. Обнаружили немногое — карту-десятивёрстку в планшетке у унтер-офицера, ехавшего в головной машине, несколько пачек сигарет и галеты.
До службы на границе ефрейтор Нестеров работал трактористом. Можно было, конечно, попытаться на одной из машин добраться до Львова или до Брод, к своим. Но подобная мысль никому не пришла в голову: разве можно нарушить приказ и покинуть вверенный участок у старой мельницы?
Пограничники забрались подальше в лес. С наслаждением закурили трофейные сигареты, съели галеты и впервые за трое суток заснули.
На рассвете все проснулись почти одновременно. От утреннего тумана знобило. Двинулись лесом на левый фланг участка к шоссе.
С восходом солнца туман в лесу рассеялся и стало тепло, но голод по-прежнему давал о себе знать. Вожик сорвал ветку осины и принялся жевать её листья. Пожуёт, высосет горьковатый сок и выплюнет. Его примеру последовали другие.
Тем временем на просёлочной дороге, что проходила поблизости, опять послышалось ворчание мотора.
Пограничники побежали к дороге. Первым заметил машину Григорьев. Подпустив её совсем близко, он дал очередь из автомата. Хрустальными брызгами рассыпалось ветровое стекло. Сидевший рядом с водителем офицер взмахнул руками и закричал. Машина заюлила, передним буфером уткнулась в придорожную сосну и замерла на место.
Бродов выскочил из чащи и побежал к машине. Подняв капот, он оборвал провода, идущие к свечам. Мотор заглох. Вожик открыл кабину и принялся обыскивать убитых. У офицера сняли планшетку, в которой, кроме документов, оказалось полторы плитки шоколада и две пачки сигарет. На заднем сиденье лежал ручной пулемёт. Захватили и его с собой.
Шоколад и сигареты разделили поровну. Это немного подкрепило пограничников. До вечера, маскируясь, они обходили свой участок, поджидая новых непрошеных гостей.
Целый день гитлеровцы не показывались. Пограничники уже было расположились на ночлег в густых зарослях близ дороги, как шум походной колонны привлёк их вниманием Вскоре колонна приблизилась. Около полусотни фашистов шли в строю форсированным маршем.
Пограничники залегли полукругом за придорожной канавой и открыли огонь из немецкого ручного пулемёта. Гитлеровцы бросились врассыпную — одни падали на дорогу, другие, уцелевшие, убегали в лес, прятались за деревьями.
Рассеяв колонну, пограничники отошли километров за семь в тыл и уже в полной темноте улеглись спать.
Усталые и голодные, крепко спали в ту ночь четверо храбрецов с 16-й заставы. Не видели они, как занималась заря, не слышали, как стадо коров, позванивая бубенцами, прошло совсем близко от привала на лесное пастбище. Солнце поднялось уже высоко, когда первым открыл глаза заместитель политрука.
Растолкав спящих товарищей, он предложил как можно быстрее сменить место.
Они спали на траве близ большой поляны. На этой поляне мирно паслись коровы. Маленький пастух то и дело пугливо поглядывал на кусты, за которыми лежали пограничники.
Пришлось побыстрее покинуть это место.
Раздвигая ветви, идя гуськом, на ходу подсчитывали патроны. Маловато их осталось: тридцать штук винтовочных да ещё в кармане у Бродова штук восемьдесят от нагана. От сильной жары воспалились раны, а перевязать их было нечем. Особенно страдал Вожик: правая рука у него распухла и кровоточила. Видно было, что он силится подавить боль, но не может.
Отойдя немного, сделали привал. Издали донёсся женский крик.
— Ау! Ау! — кричала женщина, подзывая кого-то.
Послали на разведку старшину Григорьева. Через несколько минут он вернулся вместе с тремя девушками. Две из них — Фелиция Кузьма и Анна Гнатюк — работали прачками на заставе. Третью — Марию Козий — весёлую смуглую девушку, жившую на хуторе недалеко от заставы, знал хорошо один Пётр Бродов.
Девушки плакали навзрыд.
— Чего плачете? Хоронить нас рано... — хмуро бросил Нестеров.
Мария Козий, всхлипывая, протянула:
— ...Бедные, что с вами будет? Ой, лышенько! Кругом немаки, а наши далеко ушли. Под самым Львовом бьются...
Неужели это было правдой?
Но какой смысл было девушкам обманывать пограничников?
Хлеб, сало, кувшин молока, который принесли они в лес, желая накормить знакомых воинов, было доказательством их сочувствия.
Собираясь уходить, девушки обещали вечером снова прийти и, кроме пищи, захватить бинты. А Мария Козий, отозвав Бродова в сторонку, тихо шепнула:
— Шли бы лучше к нам в село. Мы вас попрячем, а когда наши войска вернутся, выйдете к ним.
— Зачем нам прятаться? — сказал Бродов. — Другая забота у нас: с фашистами расправляться. А коли помочь хочешь, Мария, действуй так, как договорились.
Но вечером женщины не пришли.
Не было их и целый день 27 июня.
Лишь к ночи прибежал в лесную глухомань маленький брат Марии — Зенко и принёс новую недобрую весть: гитлеровцам каким-то образом стало известно, что женщины ходили в лес к солдатам. Их вызвали в штаб, побили и пригрозили: «Отлучитесь хоть на минуту из села — расстреляем, а хаты сожжём».
Зенко передал, чтобы пограничники сами пробрались ночью за продуктами. Так будет надёжнее...
В полночь, когда небо уже было в звёздах, Бродов со старшиной выбрались в село. Шли они полями по узким межам. В лесу остались Нестеров и Вожик.
Перед селом протекала речушка, впадающая в Буг.
Подойдя к ней, пограничники услышали чужой, незнакомый говор. Сперва залегли, а затем по-пластунски поползли к мосту. Вскоре на фоне звёздного неба обозначились силуэты двух гитлеровцев, охранявших мост. Один из них попыхивал сигареткой, и маленький огонёк то угасал, то снова вспыхивал во тьме.
Григорьев сиял с винтовки штык, а у Бродова была финка, взятая у застреленного офицера в штабной машине. Быстрый бросок из темноты, два внезапных коротких удара — и преграды как не бывало.
Трупы часовых стащили под мост, чтобы их сразу не обнаружили. Оружие забрали. Вошли в село задворками. К прачкам, подозревая слежку, не решились зайти. Осторожно постучались в тёмное окошко хаты Кондрата, который некогда клал печи на заставе. Человек он был свой, а когда из окошка высунулась его взлохмаченная голова и он проронил радостно: «Вы ещё живы, товарищи? Это здорово!» — совсем легко на душе стало.
Кондрат дал пограничникам буханку хлеба и кусок сала. Извинялся что не может дать больше. Хлеб на исходе. Зато завтра жена его будет печь свежий, тогда и на долю гостей с заставы выпечет несколько лишних буханок. Вот как его только передать вечером? Шёпотом Кондрат предупредил, что в сарае у него спят немецкие солдаты, а с улицы их охраняет часовой.
«Можно бы сыграть шутку, — подумал Бродов, — но ведь прежде всего от этого пострадает старик печник. Да и селу придётся худо».
Той же окраиной села возвратились обратно. Было договорено, что хлеб от Кондрата принесёт в лес пастушок. Старик не подвёл, хотя хлеб пастушок доставил в условленное место с опозданием — только 30 июня.
Пастушком оказался тот самый паренёк в вышитой украинской сорочке и жёлтой шапке, который обнаружил несколькими днями раньше спящих близ полянки пограничников и рассказал о них прачкам с заставы. Он передал советским воинам три буханки хлеба в рогожном мешке, бутыль молока, брынзу и кусок солонины.
Гитлеровцев, по словам пастушка, в селе не было. Хвастливо выкрикивая «Нах Москау», они внезапно собрали свои пожитки, погрузились на машины и уехали в направлении Радехова.
1 июля, едва стемнело, снова оставив в лесу раненого Вожика с Нестеровым, Бродов и Григорьев пошли в село, чтобы окончательно уточнить обстановку, а заодно и запастись продуктами на дорогу.
В село пришли в одиннадцатом часу ночи. Заметив на площади около церкви пограничников, молодые парни и девчата окружили гостей. Вскоре выбежали из хат женщины, старики. Наперебой рассказывали новости. Женщины принесли молока в крынках, хлеб. Какой-то дед притащил сорочку, другой крестьянин, помоложе, — польскую военную куртку. Жители села снабдили Бродова и Григорьева таким количеством табака, что его хватило бы на четверых до самого Киева. Доброе отношение к ним местных жителей ослабило у пограничников бдительность. Они не знали, что среди людей, так сердечно встретивших их, оказался враг, бывший агент польской полиции, кулак, возвратившийся с немецкими войсками из Забужья. Он метил в сельские старосты и, желая выслужиться перед новыми хозяевами, побежал в соседнюю немецкую часть.
...Эсэсовцы появились внезапно. Было их человек двенадцать. Выскочив из-за спин крестьян, окруживших пограничников, они набросились на них, скрутили им руки, обезоружили.
Всю ночь связанные Григорьев и Бродов пролежали под сильной охраной в подвале бывшего помещичьего дома. А 2 июля гитлеровцы бросили в подвал Вожика и Нестерова. Оказалось, что, не дождавшись старшины и заместителя политрука, они пошли перед рассветом им навстречу и нарвались на засаду.
Кроме пограничников, в подвале находились раненые бойцы из окрестных дотов.
До 4 июля без воды, без пищи просидели все в подвале. 4 июля всех 18 пленных вывели на помещичий двор. Офицер-эсэсовец дал солдату карту с маршрутом и, кивнув в сторону Забужья, приказал вести туда колонну. Конвоиры ехали на велосипедах. Их автоматы были направлены на пленных.
Когда пленные переходили Белицу Комарову, крестьяне пытались подать им хлеб, но гитлеровцы выстрелами в воздух прогнали женщин с обочин дороги.
Ещё далеко от развалин 16-й заставы пленные почувствовали трупный запах. Кругом валялись трупы немецких солдат. Их было столько, что до 4 июля фашисты не управились похоронить всех, а лишь сложили рядом у дороги.
Бродов понял, что их ведут в Кристынополь. Там была уже заграница, чужая земля.
Не озираясь, глядя вперёд, Бродов прошептал Григорьеву:
— Давай трахнем велосипедистов, и делу конец!
Старшина еле заметно кивнул головой. Оживились и другие соседи по шеренге. Лишь трое слепых, которых товарищи вели под руки, неуверенно ощупывали пыльную землю босыми ногами.
У первого же поворота человек восемь пленных бросились на конвой, сбили гитлеровцев с велосипедов. Машины полетели в канаву, солдат придушили. Действовали быстро, хотя и не сговаривались.
Собрав оружие гитлеровцев, двинулись обратно, ведя под руки ослеплённых товарищей.
Решили идти на Стоянов. Там проходила железнодорожная линия на Луцк. Думали пробраться по ней к своим. Когда углубились в лес, обнаружили два кабеля — красный и чёрный. У одного из бойцов была сапёрная лопатка. Он подобрал её на дороге. Молча подтянул он оба провода на пенёк и лопатой перерубил их.
В обычных условиях выносливый солдат мог сравнительно легко дойти от Западного Буга к Стоянову. Но сейчас этот путь оказался очень трудным. То и дело, заслышав шум, приходилось сворачивать в лес. За продуктами никуда не заходили, чтобы не привлекать внимания гитлеровцев, и голод донимал самых выносливых.
Перед рассветом за лесом послышался визгливый гудок паровоза. Одновременно из канав, со всех сторон из-за деревьев на бредущих оборванных людей набросились здоровенные сытые эсэсовцы.
Так 5 июля 1941 года было подавлено сопротивление последней горстки защитников 16-й пограничной заставы...
Мало, очень мало сведений сохранилось об участниках обороны заставы.
Но даже эти отрывочные свидетельства единственного оставшегося в живых — Петра Бродова, который работал мастером на нефтеперерабатывающем заводе в Куйбышеве, о подвиге, совершенном на львовской земле, дают право говорить о людях 16-й заставы как о славных героях нашего времени, с достоинством и честью сражавшихся за свою любимую Родину.
...Другие люди охраняют нынче ту же самую пограничную реку на дозорных тропах, по которым некогда ходили Юрий Тимонев, Пётр Бродов, Вожик и Нестеров.
У каждого из пограничников своё имя, свой облик, но долг и обязанности у них те же, что и у их славных предшественников, героев 16-й заставы. Они верны партии, народу и, для того чтобы будущее наше ничем не было омрачено, зорко охраняют границу.
Андрей Платонов
ОДУХОТВОРЁННЫЕ ЛЮДИ[5]
...Помнишь о тех, которые, обвязав себя гранатами,
бросились под танки врага. Это, по-моему, самый
великий эпизод войны, и мне поручено сделать из
него достойное памяти этих моряков произведение.
Я пишу о них со всей энергией духа, какая только
есть во мне. У меня получается нечто вроде Реквиема
в прозе. И это произведение, если оно удастся, самого
меня хоть отдалённо приблизит к душам погибших героев...
Мне кажется, что мне кое-что удаётся, потому что мною
руководит воодушевление их подвигом...
В дальней уральской деревне пели русские девушки. Одна из них пела выше и задушевнее всех, и слёзы текли по её лицу, но она продолжала петь, чтобы не отстать от своих подруг и чтобы они не заметили её горя и печали. Она плакала от чувства любви, от памяти по человеку, который был сейчас на войне; ей хотелось увидеть его и утешить вблизи него своё сердце, плачущее в разлуке.
А он бежал сейчас по полю сражения вперёд, лицо его было покрыто кровью и по́том, он бежал, задыхаясь от смертной истомы, и кричал от ярости. У него была поранена пулей щека, и кровь из неё лилась ему за шею и засыхала на ею теле под рубашкой. Он хотел рвануть на себе рубашку, но она была спрятана далеко под бушлатом и морской шинелью. Он чувствовал лишь маленькую рану на лице и не понимал, отчего же он столь слабеет и дыхание его не держит тела. Тогда он рванул на себе воротник застёгнутого бушлата; ему сейчас некогда было слабеть, ему ещё нужно было немного времени, потому что он шёл в атаку, он бежал по известковому полю, поросшему сухощавой полынью. Вблизи от него, справа, слева и позади, стремились вперёд его товарищи, и сердца их бились в один лад с его сердцем, сохраняя жизнь и надежду против смерти.
Он пал вниз лицом, послушный мгновенному побуждению, тому острому чувству опасности, от которого глаз смежается прежде, чем в него попала игла. Он и сам не понял вначале, отчего он вдруг приник к земле, но когда смерть стала напевать над ним долгою очередью пуль, он вспомнил мать, родившую его. Это она, полюбив своего сына, вместе с жизнью подарила ему тайное свойство хранить себя от смерти, действующее быстрее помышления, потому что она любила его и готовила его в своём чреве для вечной жизни, так велика была её любовь.
Пули прошли над ним; он снова был на ногах, повинуясь необходимости боя, и пошёл вперёд. Но томительная слабость мучила его тело, и он боялся, что умрёт на ходу.
Впереди него лежал на земле старшина Прохоров. Старшина более не мог подняться: моряк был убит пулею в глаз — свет и жизнь в нём угасли одновременно. «Может быть, мать его любила меньше меня или она забыла про него?» — подумал моряк, шедший в атаку, и ему стало стыдно этой своей нечаянной мысли. Вчера он говорил с Прохоровым, они курили вместе и вспоминали службу на погибшем ныне корабле. И ему захотелось прилечь к Прохорову, чтобы сказать ему, что он никогда не забудет его, что он умрёт за него, но сейчас ему было некогда прощаться с другом, нужно было лишь биться в память ого. Ему стало легче, томительная слабость в его толе, от которой он боялся умереть на ходу, теперь прошла, точно он принял на себя обязанность жить за умершего друга и сила погибшего вошла в него. С криком ярости он ворвался в окоп, в убежище врага, увидел там серое лицо неизвестного человека, почувствовал чуждое зловоние и сразил врага прикладом в лоб, чтобы он не убивал нас больше и не мучил наш народ страхом смерти. Затем моряк обернулся в темноте земляной щели и размахнулся винтовкой на другого врага, но не упомнил, убил он его или нет, и упал в беспамятстве, с закатившимся дыханием от взрывной волны. По немецкому рубежу, атакованному русскими моряками, начала сокрушающе бить немецкая артиллерия, чтобы место стало ничьим.
Старший батальонный комиссар Поликарпов издали смотрел в бинокль на поле сражения. Он видел тех, кто пал к земле и не поднялся более, и тех, кто превозмог встречный огонь противника и дошёл до щелей врага на взгорье, чтобы закончить его жизнь штыком и прикладом. Комиссар запомнил, как пал сражённым Прохоров, как приостановился и неохотно опустился на землю младший политрук Афанасьев и неровно, но упрямо удалялся вперёд на противника краснофлотец Красносельский, видимо уже раненный, однако стерпевший до конца свою муку.
Правый и левый фланги ещё шли, но середины уже не было. Средняя часть наступающего подразделения была вся разбита и легла к земле под огнём; был или не был там кто в живых, комиссар Поликарпов не знал; поэтому он сам решил идти туда и пополз по земле вперёд.
Позади него был Севастополь, впереди — Дуванкойское шоссе. Немного левее шоссе поворачивало и шло прямо на юг, на Севастополь. Против закругления шоссе, по ту сторону его, лежало полынное поле, а немного дальше находилась высота, на которой теперь были враги. С высоты врагу уже виден был город, последняя крепость и убежище русского народа в Крыму.
Правый и левый фланги атакующей морской пехоты вошли на взгорье, на скат высоты, и скрылись в складках земной поверхности, в окопах противника, занявшись там рукопашным боем. Огонь врага прекратился. Поликарпов поднялся в рост и побежал по взгорью. Четверо моряков с правого фланга присоединились к Поликарпову и помчались вперёд, вслед комиссару, пользуясь тишиною на этой ещё не остывшей от огня смертной земле.
Поликарпов заметил краснофлотца Нефедова, лежавшего замертво на земле. У комиссара тронулось сердце печалью. Он вспомнил Нефедова, павшего теперь славной смертью, а прежде это был весёлый, привлекательный, но трудный человек. И вот он лежит мёртвый, он остался уже позади бегущего вперёд комиссара.
Внезапный и одновременный удар огня из нескольких пулемётов раздался со второго рубежа немцев; этот рубеж проходил возле самой вершины высоты. Огонь был жёсткий и точный; Поликарпов обернулся к бойцам и сделал им знак, чтобы они залегли, и сам залёг впереди них.
Вдобавок к пулемётам начали бить миномёты, и общий огонь стал суетливым и неосмысленным. «Зачем столько огня против пятерых, — подумал Поликарпов. — Пугливо, без расчёта бьют!»
Поликарпов осторожно обернулся лицом назад — к бойцам. Они лежали врозь, правильно, хорошо вжавшись в землю, тесно прильнув к ней в поисках защиты от гибели.
До переднего немецкого края, куда ворвались на флангах краснофлотцы, осталось пройти метров сто, и обратно, до Дуванкойского шоссе, было столько же.
Миномётный огонь усилился; маленькие толстые тела мин с воем неслись над телами людей и рвались на куски, словно от собственной внутренней ярости. Оставаться на месте было нельзя, чтобы не умереть бесполезно.
Поликарпов двинулся вперёд.
— За мной! Вперёд, на злодеев, мать их...
Но мина прошла мимо него и рванулась невдалеке, а пули секли воздух столь часто, что он, казалось, иссыхал и крошился.
Поделиться книгой: